кукольная колыбель, похороненная в клёне

      — Руки холодные, — произнёс Сигма с едва застывшей в интонации тоской.       — Насколько холодно? — незаметно для юноши Достоевский смотрел на того с таинственной улыбкой, которую на первый взгляд обычной назвать сложно. — Сможешь ли пошевелить?       Достоевский прикоснулся к шарнирным кистям Сигмы. Они были такими же лёгкими, как и всё его теперь хрупкое тело.       — Фёдор, я не чувствую их, — перманентно, но устало прошептал Сигма. — И в моей груди. Я больше не чувствую тепла.       Зато эта новость чудовищно грела сердце Достоевского. У него получилось, спустя множество провальных попыток он наконец понял «секретный ингредиент».       — И всё же ты быстро сдался, — на долю опечаленный, но до ужаса «опьянённый» результатом, Фёдор поднял взгляд на Сигму, не выпуская его кисти рук из своей крепкой хватки. — Как же ты пуст. Ах, мой любезный друг, ты словно использованная брошенная кукла, как мне тяжело на это смотреть… — растягивая слова в манере сопереживания, мерзко протянул Достоевский.       — И только на это ты и рассчитывал, — Сигма опустошёно улыбался, глядя в потолок. Он замирал с каждым вдохом и вздрагивал с выдохом, когда всё его тело пробирал озноб. Будто каждую секунду что-то внутри умирало, а душа покидала его.       — Я знал лишь то, как сильно ты жаждал покоя, и я даровал его тебе. Конечно, не в том виде, в каком ты бы желал, но это большее, на что я способен для тебя.       — Покоя?.. — смешок. — Не строй из себя героя. Во мне никогда не было чего-то большего, — Сигма опустил голову, уставившись на Фёдора, принимая его тяжёлый взгляд на себя. — Ты отнял ровно столько, сколько когда-то и дал.       И Достоевский щурится, расплываясь в хитрой улыбке. Это именно то, что он желал услышать от Сигмы. Именно эти слова он должен был произнести, чтобы Фёдор снова удостоверился в своём умении достигать всего того, что ему заблагорассудится, управлять человеческими чувствами так, как сам того пожелает. Делать из людей своих кукол, в том смысле, в каком захочется тому самому. И видимо сам Бог заодно с ним, иначе никак не объяснить волю и возможность данную этому человеку, дабы творить собственное зло, мотивы которого, кажется, будут понятны только дьяволу.

___

      — Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, — прячась за своей напевной интонацией, подойдя ближе, Фёдор бережно взял руки Гоголя в свои.       Приятный бархат перчаток обвивал пальцы.       — И я помогу тебе.       Гоголь лишь хмурится глядя на Достоевского. На протяжении нескольких лет внутри него бушевали эмоции, которые он не мог выразить никакими словами, всё о чём он мечтает это убежать от себя, от душевной боли, разрывающего того на куски сначала побольше, затем рвя в клочья на меньшие части, пока это всё не превращается в фарш из сплошного непонимания и мучительного осознания безысходности собственных мыслей. Что-то тяжёлое, что рвётся из его души, не находя покоя внутри. Гоголь мечтал запечатать в себе и похоронить всё тяготящее, но с каждой попыткой Николай ломал и уничтожал это ещё сильнее. Его терзания никуда не уходили, стали только глубже и невыносимее для существования, настолько тяжёлые, будто каждый день что-то выгрызало в нём огромную дыру изнутри. Но сложнее всего в этом ужасе давалось хотя бы попытаться не отрицать тот факт, что печаль и страдания привлекают его. Это безумно и в этом нет ни капли здравого смысла, но эта удручающе жуткая правда во всём своём изяществе была недосягаема для Николая. Кто сможет понять Гоголя, ежели он сам теряется в представлении о собственном смысле и в своём бесконечном акте страданий не может найти покоя. Среди всех людей на планете, всех равнодушных людей с их ненасытными душами, грязь из которых так и сочилась наружу, желая запятнать всё, что только способна. Их непоколебимое, едва заметное желание навредить всему живому вокруг достигало всякого предела. И, наверное, Гоголь хотел бы иметь такую же «грязную» свободу в своём существовании.       Вряд ли Достоевскому было известно хоть что-то о такой боли. Вряд ли Достоевский смог бы понять его хотя-бы на малую часть.       — Прекрати этот концерт, мне смешно, — Гоголь действительно не соврал, лёгкий смешок пронёсся по глухой комнате, заполняя собой холодную тишину.       Фёдор не спускал глаз с Николая, пронизывая того пронзительным, но по-настоящему хрустальным взглядом. Пытаясь развеять слегка неуютную обстановку, Гоголь притянул к себе руки Достоевского, пока те нежно удерживали кисти Николая.       — Разве удобно ходить в перчатках? Хоть они и впрямь очень красивые, — Гоголь с интересом разглядывал узоры на бархатистой поверхности.       Николай никогда не задумывался о своей противоречивости во всём. В его чувствах, мыслях, словах. Не придавая этому значения, лишь усугубляя ситуацию, он продолжает обманываться, всё больше отделяя «себя» от реальности, непосредственно пряча свою хрупкость в самую глубокую часть души. Заточён собственными чувствами, в собственной клетке. Гоголь не понимает, как сумел когда-то загнать себя в эту ловушку.       Чувства - то, что нельзя потрогать или увидеть, и как жаль, что не все в этом мире способны их выразить.       — Действительно нравятся? — ласково обратился Фёдор. — У меня множество пар похожих, не пожалею и для тебя таких же. Они будут прекрасно смотреться на твоих элегантных руках, жаль только, что им придётся скрыть мраморное изящество кожи этих длинных пальцев, — почти открыто начал восхвалять Достоевский юношу, не в силах противостоять желанию показать Гоголю своё очарование им. — Как же ты утончён.       — Прекрати говорить со мной так, словно мы знакомы целую жизнь.       — Что если так и есть? Ты не можешь знать наверняка.       Снова смешок.       Николай никогда не почитал людей. За что можно было банально хотя бы уважать этих мерзких, лживых, с уродливыми желаниями и целями отвратительных существ, ставящих свои личные принципы выше всего, что есть в этом изгубленном такими же отпрысками мире. Может, не все люди такие, но других за всё то время своего существование ему так и не было любезно предоставлено. Не было до сегодняшнего дня. Но разве можно так смело называть человека, отличающегося от всех повстречавшихся Гоголю, идеальным? Какая разница, если лучше этого Николай явно больше не найдёт и не то, чтобы ему когда-то сильно нужно было искать. Сегодня просто удачно сложились звёзды для обоих.