Во всём вините алхимию

— Путешественница! Люмин настойчиво делала вид, будто не расслышала — быстрым шагом прошла мимо. Потому что знала, стоит лишь остановиться — получит тысячу и больше просьб за огромное душевное «спасибо» или драгоценный опыт приключений, которого у девушки за тысячи лет путешествий, уж спасибо, скопилось на несколько миллионов. Всеми силами хотелось сконцентрироваться на одном — на поиске брата. Не растрачивать энергию на поручения владелицы бара и искать сбежавшего кота (естественно, кому, как не Люмин стоило поручить это важное государственное, не терпящее отлагательств, дело?), но судьба вечно заставляла её сворачивать с нужного пути. Она бы и согласилась искать этого переполненного весельем кота, если бы тот по случайности упал в Бездну и смог бы по пути назад намяукать точное местоположение Итэра — но что-то подсказывало светловолосой, что котик просто устал от вечных ласк Маргариты и решил найти спокойное место за Собором на маленьком кладбище. Уж что-что, а мёртвые были точно тише живых. Поэтому Люмин не останавливалась. Перевела взгляд на лестницу и было дёрнулась к ней, пока не очередной возглас: — Путешественница! Ну неужели не сбежать? Паймон, грустно поджала губы и перевела взгляд на Люмин, хотела было дёрнуть ту за локоть и, приложив все свои физические силы, улететь с той куда-то, где не было вечных просьб. Впрочем, с физическими силами Паймон это звучало как никудышная идея, но вот задействуй она моральные — наверняка эта малышка была бы способна даже свергнуть весь небесный порядок, узнай, что в конце пути её ждёт целый дворец, заполненный цыплёнками в медовом соусе и мармеладом (ну, а это на десерт). Глубокий вздох. Не забывай, Люмин, что ты уже не можешь позволить себе быть эгоисткой, отныне ты паинька. Она отчётливо помнила свои мысли в первый месяц путешествия: стоит лишь разжечь огромный костёр альтруизма, как Итэр заметит её и вернется. Итэр и правда заметил, но предпочёл сбежать, позвав Люмин встретиться в конце её путешествия. До которого она рискует банально не дожить. И руки опустились вовсе, сил не оставалось. Она в ту же секунду была готова бросить всё: Мондштадт, лапшу «Дары гор», даже малышку Паймон, лишь бы вернуться домой, к брату. Однако тот предпочёл вежливо отклонить это предложение и исчезнуть за бездновским телепортом, оставив сестру с самым ужасным и безумным чувством, которое можно было представить, — ощущением своей ненужности самому родному человеку. Как славно. Настолько разбитой, как тогда, Люмин не чувствовала никогда больше — будь то тяжелое падение из-за удара Осиала или нацеленное на неё водяное копьё человека, которого девушка на долю секунды посчитала другом. — Путешественница! — Люмин закатывает глаза. — Да, Катерина? — с милой улыбкой поворачивается девушка и слегка облокачивается о стойку. — Рада тебя видеть! Чудесно, что мы так с тобой неожиданно пересеклись! Паймон на эту фразу забавно сложила ручки на груди, но молчала — ожидала следующего поручения, чтобы тогда уж объяснить несчастной секретарше гильдии, что, когда Паймон мчится к еде, то никто не смеет прерывать Паймон. — И правда неожиданно, — с лица не спадала очаровательная улыбка. — Ты же позвала меня не обсудить мои дела, верно? — К сожалению… — Катерина сложила ладони у сердца и выдохнула: — существует одна маленькая проблема в виде лагеря митачурлов на риф Маска. Понятия не имею, что они там решили найти… Но уверена, что доблестному мечу прославленной путешественницы и эта проблема по плечу! — воодушевленно отметила секретарша. Иногда Люмин из-за таких бурных скачков от грусти к радости казалось, что у Катерины вместо двоичного кода наверняка просто набор смайликов. — Это же риф Маска… Ну и пусть там плескаются. Он далеко, — спокойно ответила Люмин, краем глаза видя, как Паймон вот-вот взорвётся. Не мудрено: риф Маска находился чуть ли не в середине моря. Означало, что на исполнение этого маленького поручения уйдёт не меньше дня — и лишь на дорогу туда. Паймон, настроенная на не менее двух порций цыплёнка, сейчас явно негодовала. — Да, он далеко, — кивнула взглядом Катерина, делая вид, будто абсолютно согласна, лишь чтобы ослабить бдительность и привести мощнейшие аргументы: — но одна из наших целей, как искателей приключений, — делать мир максимально безопасным. Пока есть риск, что кто-то туда доберётся — зона в нашей ответственности и должна быть обезопасена. Но Паймон молчала, и это удивило Люмин лишь на секунду. Она заметила, как феечка задумчиво мазнула взглядом по площади Мондштадта. Если молчит — значит выдумывает какой-то план… и Люмин, впрочем, была не против, если этот план позволит ей не добираться сейчас до риф Маска. Внезапно взгляд малышки загадочно блеснул, и она быстро-быстро закивала. — Понимаем! Хиличурлы — это супер-пупер опасно! — заговорила Паймон, сжав ладони. — Но у нас уже есть поручение, и оно от Сахарозы. Мы не можем прерваться, мы создаём… э-э… решаем самую трудную алхимическую задачу! — идея феечки точно могла бы сломаться, как карточный домик на ветру, если бы та не обладала высоченным уровнем очарования. — Алхимическую задачу? — эхом отозвалась Катерина, слегка нахмурившись, выдавая свою озабоченность. Вероятно, это было особо странное словосочетание, не прописанное ещё в коде секретаря гильдии. — Верно, — внезапно послышался спокойный мелодичный голос прямо неподалёку. Альбедо. Ну, конечно же, лёгок на помине! Паймон тут же расплылась в улыбке — вот он-то точно спасёт двух несчастных от дальнейшей поездки к митачурлам. Юный алхимик с мягкой улыбкой склонился к путешественнице и феечке, будто приветствуя их, и перевел взгляд на Катерину. — Боюсь, я вынужден украсть у вас почётного рыцаря. Я и моя помощница заняты одним важным опытом, где нам срочно необходима помощь ещё двух лиц. Катерина рассеянно кивнула и тут же исправилась в лице — вместо рассеянности наконец появилось спокойствие. — Конечно, — кивнула она. — Я найду другого искателя приключения, это не проблема. Конечно, проблема! Так бы не стала звать Люмин за три километра — но это уже явно было не её дело. Улыбнувшись Альбедо и кинув извиняющийся на прощание взгляд секретарю, они направились за алхимиком. Может, в честь чудесного спасения он согласится поужинать? — На самом деле, мне и правда нужна помощь, — произнёс, когда он наконец дошёл до алхимического станка. Люмин и Паймон переглянулись. — Не переживайте, это точно не убийства. Не то, чтобы это была великая проблема. Люмин хотела бы фыркнуть, но заинтересованно устремилась взглядом в лицо Альбедо, которое переливалось всеми видами замешанности. Было очевидно, что ему было неловко об этом говорить. — Как я уже говорил неоднократно, я всегда тестирую свои зелья на себе же, — издалека начал он, кашлянув. — но это зелье я не могу попробовать никак… в силу его действия. Путешественница молча подняла бровь, пытаясь предугадать его поручение заранее, чтобы придумать вескую причину отказаться прямо сейчас. — Я и правда сейчас растерян, — выпалил Альбедо и выдохнул. — Я пытаюсь создать зелье правды по особому поручению Кэйи — не мог отказаться. Так вышло, что заготовки у меня уже были, поэтому… — алхимик становился самим на себя непохожим. Обычно молчаливый, тот начал рассказывать о своих многочисленных заготовках, будто не зная, как подойти. Люмин озарило. — Ты хочешь, чтобы это зелье попробовала я? — перебила она нескончаемый поток слов алхимика. Тот облегчённо выдохнул. — Разумеется, я понимаю, что у каждого есть свои тайны! И клятвенно обещаю, что, если вдруг таковые всплывут, они не утекут никуда далее меня, и Сахарозы. Мы умеем молчать. Ты это знаешь. Вот ещё чего не хватало — пить зелье правды. Люмин, конечно, знала, что в Мондштадте, окруженным либо глуповатыми рыцарями, либо её хорошими знакомыми, вряд ли может существовать хоть какая-то ловушка, кроме фатуевцев, настойчиво пытающихся лишь усмирить своё эго, а не узнать хоть какую-то тайну. Потому что низшие представители Фатуи, изредка попадающиеся в городе, даже представить не могли, что кто-либо будет способен плести заговоры, кроме них самих, — тайны их не интересовали. Кстати, о Фатуи. Мысль о данной организации (а особенно их предвестников (а особенно одного-единственного)) заставила путешественницу поморщиться. Как бы Люмин не казалась спокойной последние дни, мысль об одиннадцатом Предвестнике вызывало ничто более, как ненависть, злость и даже разочарование — смешивалось в ком, заставляющий девушку дрожать от переизбытка эмоций. — Почему ты не можешь сам его попробовать? — выдала разумный вопрос Паймон, летающая вокруг их двоих, и, кажется, не заметившая некую напряжённость Люмин. — Потому что я — искусственное создание, — спокойно пожал плечами Альбедо, взглянув на феечку. — Оно на меня не действует. Я пытался. — Паймон не будет пить это зелье, сколько не уговаривай! — заявила феечка, сложив руки на груди и зашевелив подолом плаща, который, видимо, выполнял роль крыла, задвигалась в воздухе. — Люмин? — алхимик взглянул с такой надеждой, что у девушки, кажется, екнуло сердце. — Правда, это будет недолго! Всего пару минут. За это время мы зададим тебе вопрос, который согласуем с тобой, и клятвенно обещаем никаких больше расспросов, после чего я дам тебе антидот. Важен не ответ — а чувства, что ты будешь испытывать. Появится ли желание рассказать всю правду? Будешь ли ты чувствовать себя возбуждённо? Получится ли какую-то информацию скрыть? Я могу доверять лишь тебе. Как бы Люмин не пыталась подобраться, но всё и правда звучало максимально невинно и убедительно. Подумаешь, всего пару минут пожить в сплошной правде — ничего сложного девушка не видела. Она лихорадочно забегала в своих мыслях, пытаясь найти какой-то невинный вопрос, о котором можно будет во время действия зелья рассказать всё в подробностях. — Ну хорошо, — с оттенком сомнения протянула Люмин, и на лице Альбедо появился проблеск надежды. Ладно, возможно, стоило того лишь ради этого! — Только по окончанию эксперимента ты накормишь нас цыплёнком. Видишь, Паймон, сплошная выгода для тебя, а ты даже никакого зелья не пила! — Хе-хе, — Паймон смущенно завела руки за спину. — Это потому что ты очень любишь Паймон. Альбедо наконец мягко улыбнулся и с его лица исчезла всякая растерянность. Неужели с этим простым экспериментом Люмин подарила ему такое желание жить? Как много ему нужно было. У девушки не было и мысли, что что-то может пойти не так, ведь это Альбедо — лучший алхимик даже не в Мондштадте, а во всём Тейвате. Никаких ошибок быть не могло, верно? Когда обсудили вопрос, на который девушка должна была ответить под воздействием зелья, и пришла стеснительная Сахароза, путешественницу усадили у станка. Пальцы Альбедо забегали по пробиркам, тот настойчиво пытался найти свою гениальную разработку и, наконец, достав ее, с улыбкой протянул в руки Люмин. Он выглядел уверенно — от этого уверенной и была сама путешественница и даже редкие сомнения со стороны порхающей Паймон мало повлияли. Всё же это Альбедо. Что же может пойти не так? Люмин выпила это злосчастное зелье. Оказалось, всё. — Чувствуешь что-то? — нахмурившись и приблизившись к лицу девушки, серьёзно спросил алхимик. Он представлял из себя всю серьёзность сейчас, будто рыба в воде — и это выглядело даже местами забавно, учитывая всю стеснительность, замкнутость и отчуждённость юного алхимика. А ещё тот плохо умел общаться с людьми, что вызывало некоторые проблемы. Это Люмин и радостно рассказала опешившей Сахарозе, не утаивая ни слова. Пока девушка с широким взглядом смотрела на путешественницу, переводила его на Альбедо и правда не могла найти нужную реакцию… алхимик лишь с невозмутимым видом поставил пару отметок в своём блокноте, доблестно проигнорировав этот недо-комплимент и недо-критику. — В каком мире ты оказалась вторым по счёту во время путешествия с братом? — ну, это ещё безобидно — ровно тот вопрос, который обговаривался с Люмин. В нём, по честности, не было необходимости — лишь как контрольный выстрел, последняя проверка работоспособности зелья. Путешественница задумалась ровно на секунду, а после чего вновь начала свой бурный рассказ, в красках описывая свинцовые речки, которые люди того мира принимали за лекарство и какими наивными были — никакой панацеи не может быть в таком открытом доступе; как её брат с очаровательной, присущей только ему, улыбкой расспрашивал жителей того мира и невозмутимо выслушивал их замечания об уродской комплектации. Близнецы привыкли — попадались миры, когда они вовсе отличались от их жителей, и спорить лишь себе дороже. — Кстати, об улыбках… — задумчиво протянула Люмин, вцепившись пальцами в стул под ней. — Возможно, когда я сказала о единственно очаровательной улыбке своего брата, я соврала, — и девушка хихикнула, вдруг осознав ироничность предложения, когда она вся накачана зельем правды. — Есть ещё одна улыбка, которая вызывает во мне дрожь в коленях. И даже злость… Вероятно, второе меньше. Люмин говорила отрывками, потому что в данный момент говорила не она — а злополучное зелье правды. Именно в этот момент показалось, что что-то пошло не так. Путешественница казалась возбуждённой и радостной, но даже слишком, что слегка противоречило действию правильного зелья. Обычно спокойная, собранная и невозмутимая Люмин сейчас тряслась и не могла усидеть спокойно на месте, ровно как и замолчать. Она считала нужным высказать всё, что творилось в голове, — и для Альбедо это было первым звоночком. Тот напрягся и кинул быстрый взгляд на Сахарозу, которая теперь уже с упоением слушала рассказы бывалой путешественницы обо всем на свете, но больше — о той таинственной улыбке, доводящей почётного рыцаря до дрожи. Альбедо понимал, что это явно лишнее. За это речь не должна была зайти. И как бы ему не было интересно узнать, кто же тронул сердце собранной путешественницы, это срочно нужно было прекращать. Он быстро протянул антидот Сахарозе, а сам делал пометку за пометкой: недоработано, уменьшить воодушевление… — Но я ещё не договорила, — расстроенно протянула Люмин, когда в её руке оказалась колба с антидотом от заботливой Сахарозы. — Договоришь обязательно! — как маленькому ребёнку, воскликнула алхимик, подталкивала колбу ко рту путешественницы. Та послушно выпила — но трястись меньше не стала. Спустя три минуты возобновленного разговора Альбедо начал понимать всю патовость ситуации — антидот не действовал. Даже спустя пять минут Люмин продолжала рассказывать, как переживала во время всех битв, как ей жалко бедных хиличурлов ровно до того момента, как в неё не вонзается заряженная электро стрела и является ли это проявление лицемерия, а антидот, который обязан действовать сразу, не проявлялся. Тогда собранность юного алхимика дала трещину, хоть тот и до конца старался не переживать. Зелье работает не больше полутора часов и, конечно, в теории испарится сам — но раз так вышло с антидотом, вдруг такое же и с зельем? Необходимо срочно искать выход. — Да и в целом вы мне все надоели, — радостно вещала Люмин с хитрой улыбкой. — Вечные просьбы… Нет бы помогли брата найти! Даже вы — мы хотели отыскать в вас спасение от Катерины, но нашли очередную просьбу. Жестоко, но правдиво — и Альбедо готов был с этим согласиться. — И что вы сделали с моей путешественницей? — выпалила грозно Паймон, уложив руки в боки, и устремила злой взгляд в сторону алхимика. — Кстати, о Паймон… — Люмин мигом переключилась на феечку и, казалось, готова была пройтись правдой-маткой даже по этому маленькому существу. Альбедо абсолютно точно извинится позже, как только сделает антидот. Только бы добраться до хребта и своей отчужденной лаборатории! Было ясно — Люмин с собой брать нельзя. Есть риск, что она решит каждому встречному высказать своё мнение о них в очень жестоком виде, а после своей радостью снесёт все колбы в алхимической лаборатории. — …а ещё ты очень прожорливая, если честно. Иногда мне кажется, что я выполняю все поручения исключительно ради твоей еды, — продолжала рассказывать путешественница, заставляя феечку возмущённо вбирать в рот воздух и хаотично подбирать аргументы. Когда Люмин показалась, будто она высказала всё самое жестокое, наконец переключилась на нечто другое: — Но я тебя всё равно люблю! Во мне живёт подозрение, что ты точно связана со всей чертовщиной Тейвата, если даже не играешь ключевую роль, — но ты столько раз меня поддерживала… единственная, кто ничего не требует… обнимаешь мою голову на хребте, защищая от холода… — и Паймон готова была забыть все придуманные ею ругательства и обиды, восторженно приложив ладони ко рту. Тогда юный алхимик совершает самый разумный, на его взгляд, стратегический акт — хватает растроганную Паймон в качестве помощницы, наказывает Сахарозе следить за буйной путешественницей и исчезает за воротами Мондштадта со скоростью ветра. От этой мысли Люмин хихикает. Её, казалось бы, происходящее ничуть не смущало — она продолжала рассказывать внимательной Сахарозе о всех людях, которые её окружали, посвятив брату и обиде на него за бегство целую главу. — Ставлю всю мору на то, что вы с Альбедо встречаетесь, — неожиданно серьезно заявила Люмин. И Сахароза готова была поверить в то, что антидот подействовал — если бы не это абсурдное заявление, которое… возможно, и имело место на существование. Сахароза покраснела и широко раскрыла глаза, боясь пропищать «почему» и узнать, где конкретно пара алхимиков прокололась — но Люмин услужливо начала отвечать на незаданный вопрос сама. — Может не встречаетесь, но ты в него влюблена, я права? То, как ты краснеешь и заикаешься, едва Альбедо случайно касается тебя, выдаёт тебя с головой. Женское чутьё подсказывает, что Альбедо тоже в тебя влюблён, как бы не пытался поначалу отторгнуть отношения. Люмин замолчала и вдруг удивлённо раскрыла рот. Сахароза не стала даже и спрашивать, какая очередная мысль появилась в голове у путешественницы, — она прекрасно знала, что, дай ей пару секунд, так и Люмин расскажет все сама. — А ещё я бы не стала прикасаться к этому столу. Мало ли, что вы за ним делали, помимо опытов, — даже кончики ушей у помощницы алхимика загорелись от смущения и стыда, что, впрочем, опять не смогло остановить Люмин: — А вы спали? Давай я угадаю… И это могло бы длиться вечность, если бы не терпение Сахарозы, подходящее к концу. *** Тарталья окидывал Мондштадт скучающим взглядом. Всё, что до этого предвестник знал об этом городе, так это исключительную алкогольную натуру местного архонта и его чрезвычайной слабости. Сейчас же город постепенно раскрывался под иным углом: аккуратные домики, ничуть не похожие на архитектуру Снежной; улыбающиеся люди (и хоть Тарталья провёл кучу времени в Ли Юэ, для него приветливые выражения лиц жителей после унылой Снежной всё ещё нонсенс) и особо пьяные персонажи, выходящие из ближайшей таверны даже с утра. Но даже это не составляло о городе негативного впечатления, с какой бы брезгливостью мужчина не относился к алкоголю. Этот город казался до жути приветливым, уютным настолько, что даже заточенное на серое уныние сердце Тартальи постепенно начало таять, и захотелось улыбнуться мимо проходящей женщине, потому что знал — она улыбнется в ответ. Ли Юэ разительно отличался от Мондштадта. Если утро в Ли Юэ начиналось с бумаг, контрактов и совещаний, то в Мондштадте ничто не могло произойти без неторопливой чашки кофе и обсуждением личной жизни перед тем, как начать серьезный рабочий диалог. Человек с утра не считался человеком до тех пор, пока не выпьет горячего напитка и не улыбнётся минимум трём соседям. Иными словами, напускное спокойствие и старательное враньё, будто бы всем интересна твоя жизнь. Если со вторым Тарталья ещё мог смириться, мог понять, то первое его, как предвестника, невероятно бесило. В голове появлялась тысяча мысль всевозможных способов испортить тишину. … или могли бы появиться. После неудачной битвы с путешественницей, Чайльд залёг на полное дно в качестве предвестника хаоса. Приходилось подавлять все свои гениальнейшие идеи. И на это было множество причин. Как минимум, одного вечного упоминания о Люмин было достаточно. Оно давило на нервы, «Люмин то, Люмин сё» — её имя на губах каждого жителя Ли Юэ. Чайльд был готов поставить всю мору, что имя Люмин стало произноситься куда чаще даже имени Воли Небес Цисин. Не то, чтобы Тарталье было обидно, — вовсе нет. К своему положению антагониста он давно привык и даже наслаждался им; он был рад, что вся слава упала в руки по-настоящему достойной девушки и порой гордился, что приложил к этому руку. Бесило лишь то, что имя, которое с недавних пор поселилось в его сердце, теперь стало национальным достоянием и было всюду. Когда Чайльд логично предположил, что прятаться — не выход (имя всё равно слышно даже под всеми замками Банка), то стал поступать так, как и было свойственно ему, — идти напролом и настолько обложить себя этим именем, чтобы начало тошнить. Он стал чуть ли не преследовать путешественницу, постоянно предлагая новые спарринги с обещанием, что вот на этот раз он точно победит; выкупать у Катерины местоположения поручений Люмин и навязчиво помогать под возмущённые крики Паймон, мол, он ворует их задания и мору, и разозлённые взгляды самой путешественницы; без конца выводить язвительными фразами и «случайно» косячить в поручениях — чтобы лишний раз услышать, как же сильно его ненавидят, а потом пылко ответить, что его ненависть к ней в тысячу раз сильнее (если влюбленность можно подставить под это понятие). И, разумеется, на словах преследовал Тарталья её лишь для того, чтобы испортить жизнь — ни в коем случае не для того, чтобы хоть немного побыть рядом. Даже когда Люмин решилась прижать Чайльда к стенке, шипя угрозы одну за другой, предвестник вдруг почувствовал, что абсолютно и бесповоротно влюблён. И возбуждён. Его план «идти напролом» стало планом неумолимого падения в бездну, носившее имя почётного рыцаря. Он хотел стать настолько острой занозой, чтобы Люмин сделала нечто совершенно отвратительное, ужасное, и Тарталья почувствовал, что его отпустило — но она лишь мешала раздражённость с безразличием, что ударяло сильнее формы его духа и, разумеется, ещё сильнее воспаляло. Она была идеальной — и это бесило до безумия. Заставляющая сжимать ладони в кулаки, поднимающая ворох эмоций, которых у него, у воина, быть не должно. — Сахароза, так краснеешь, будто я к тебе пристаю. Ничуть! Не переживай, эту работу я оставлю для Альбедо. Большая площадь, казалось бы, должна быть пристанищем бардов и приветливых жителей и первое, что услышал Тарталья, как следует его повеселило. Он мог бы и рассмеяться, если бы это не было голосом одного имени, к которому предвестник относился особенно чувствительно. Мужчина дёрнулся, резко развернулся куда-то к строну алхимического угла, а после по инерции натянул ленивую улыбку. Сердце пробило удар. — Люмин… — простонала собеседница путешественницы. Зеленоволосая девушка, казалось, была готова умереть на месте или же убить болтливого почётного рыцаря на месте — тут уже судя по настроению. Тарталья нахмурился. Очевидно, что что-то было не так — обычно молчаливая и спокойная, Люмин сейчас являлась полными синонимом к слову беспорядок. Настолько радостная, непоседливая и, что странное, рассказывающая о невероятной любви двух незнакомых Тарталье людей в очень откровенном виде. Признаться, предвестник даже не догадывался, что прославленная путешественница вообще знала такие слова. — Ах, кто же это? Мой дорогой и любимый враг, — заметила-таки. Тарталья только готов был очаровательно улыбнуться, сказать что-то настолько едкое, но не сумел — Люмин буквально налетела на него, заставив забыть все язвительные комментарии, крутящиеся на его языке. Если с врагом Тарталья ещё готов был согласиться, то с дорогим и «любимым» — не знал даже как реагировать. С расширенным взглядом тот смотрел на обнимающую его путешественницу и не имел даже возможности двинуться. — Я вижу, вы хорошо знакомы, да? — в голове собеседницы Люмин появилась кроха надежды, что разбило всякую стеснительность юной леди. — Отлично, тогда я оставляю её на тебя, я больше так не могу! Совершенно не могу! — зеленоволосая вновь покраснела (а она разве переставала?) и чуть ли не затряслась. — В чём дело? — хриплым голосом поинтересовался Тарталья. Хотелось услышать, что путешественница просто перепила и сейчас же вырубится, но, судя по взбудораженности Люмин, она явно не собиралась спать. И запаха алкоголя, что странно, предвестник не почувствовал. Девушка в его неловких руках пахла так же, как и всегда, — теплотой и сесилией. — Она просто говорит правду, — пожала плечами зеленоволосая. — которую я не хочу слышать! — Пьяна? — коротко спросил юноша, наконец обняв притихшую путешественницу. Абсолютно точно пьяна — на трезвую она никогда бы в жизни даже не приблизилась так близко, не говоря уже об объятиях. — Нет… не совсем… — замялась девушка, заведя руки за спину. — Она под экспериментальным зельем, который работает немного не так, как должен… Я пока присматриваю за ней, но… это невыносимо! Побудь с ней, а я пока помогу Альбедо — так дело с антидотом пойдёт быстрее… Пока не случилась катастрофа, и весь Мондштадт не узнал ужасающей правды от Люмин. Боюсь, к такому он просто ещё не готов. — Альбедо? — светловолосая дёрнулась, откликнувшись на знакомое имя. — Ты просто бросаешь меня, чтобы поскорее к нему убежать! Я, конечно, знаю, что холод делает кожу особенно чувствительной, но мне казалось, что дружба на первом месте должна быть, а не всякие плотские утехи. Зеленоволосая пискнула и спустя секунду исчезла за поворотом, оставив разогревшуюся Люмин наедине с предвестником. Было ясно, что действие зелья и не собиралось ослабляться — и Тарталья не знал, должно ли. Внимательный взгляд светловолосой окинул предвестника, снизу вверх, пока Чайльд всеми силами пытался сдержать смех от высказываний Люмин. — Ты не поздоровался. — Привет, дорогой и любимый враг? — на манер Люмин ответил мужчина, несколько растерянно улыбнувшись и отпустив ту из своих объятий. — Удивлена, что ты сейчас в Мондштадте. Неужели Синьора ослабила поводок на твоей шее? — ехидно ухмыльнулась. — Моя дорогая Люмин, хоть я и счастлив, что ты за минуту сказала мне больше слов, чем за всю жизнь, но никто не посмеет держать меня на поводке. Она находится слишком близко. Срочно нужно что-то решать с этим. — А как же Её Высочество Ца-ри-ца? — словно насмехаясь, путешественница старательно выговаривала каждый слог отдельно. — Зелье развязывает тебе язык, но я всегда могу его оторвать. И тогда Люмин засмеялась. Искренне и заливисто, что заставило предвестника застыть на пару секунд. Она могла фыркнуть, хихикнуть, но чтобы рассмеяться в полном смысле слова — никогда. И он бы соврал, если бы сказал, что ему не нравился именно этот вид смеха Люмин, который, как догадывался мужчина, можно было услышать лишь под действием таинственного зелья. Тогда-то Тарталью озарила мысль, что он обязан стать спонсором Мондштадтского алхимика и выкупить всю партию, если она имелась, чтобы наслаждаться этой картиной всю оставшуюся жизнь. И всё же оставалось лишь разгадать загадку: это была настоящая Люмин, с которой сбросили все оковы, либо же все действия выполняло зелье? — Ты забавный, — хихикнула под конец она. — А ещё ну просто до ужаса милый! Особенно когда пытаешься мне угрожать. И когда улыбаешься, — добавила Люмин, как само собой разумеющееся, чем заставила предвестника вновь застыть. — Улыбаюсь? — эхом повторил он, думая, что, верно, просто неправильно услышал. — Как для предвестника, ты очень глухой, — подняла бровь Люмин с ехидной ухмылкой. Она облизнула губы и на носочках поднялась ближе к лицу парня. — У тебя прекрасная улыбка. Когда ты улыбаешься, то начинаешь так светиться, что я забываю своё имя. Каждое её слово было подобно удару. Юный предвестник просто не мог настолько таять от комплиментов — не в его стиле, но удержаться от таяния именно от ее комплиментов он, кажется, не сумел. — К сожалению, искренне ты улыбаешься очень редко. За те недели, что ты увязался за мной, я научилась понимать, когда ты лишь выдавливаешь улыбку. Такая улыбка тоже милая, но даже в сравнение не идёт… Скажи мне, — девушка сузила глаза и поднялась к его лицу ближе настолько, насколько могла. Всё же разница в росте для такого положения казалась особо острой. — я заставляю тебя улыбаться искренне? Он буквально забыл как дышать. Для таких вопросов требовалась подготовка не меньше недели; для растерянного и очарованного мозга предвестника ответить стало задачей даже труднее битвы с Люмин. Ответ «да» он мог бы приравнять с признанием в любви, что путешественнице знать вовсе необязательно, — это его чувства, и он сам найдёт способ их подавить. Потерять при этом хорошего партнера для спаррингов или даже друга (мог ли он разбрасываться такими громкими словами?) Тарталье не хотелось. — Конечно, — он очаровательно улыбнулся. — Особенно сейчас, когда ты закинула меня столькими комплиментами, что для моего эго хватит, наверное, на целый час, — как и обычно, единственное, что он мог сделать — перевести всё в шутку. Люмин чуть нахмурилась и отвела глаза, прикусив внутреннюю часть щеки, что выдавало в ней долю волнения. Ответ её, очевидно, не устроил, но копаться дальше она не стала и, вернув взгляд на лицо мужчины, вновь приблизилась с уже более радостным лицом. Бескомпромиссно выдала: — Тогда улыбайся чаще для меня. Я люблю твою улыбку. — А что мне за это будет, почётный рыцарь? — он ухмыльнулся. Ляпнул, не подумав, как и всегда делал с путешественницей. Только забыл, что это вовсе другой случай — она не фыркнет, как обычно, оставив все его шутки без комментариев. Сейчас же она достигла своего апогея в воодушевлении. Но Люмин молчала и, как не иронично, сейчас это было странно. — Неужели тебе нечего мне предложить? — продолжал ухмыляться Тарталья. Он заметил легкую ухмылку на её губах прежде чем они с радостью накрыли его. У неё слегка шершавые, но такие мягкие для Тартальи, губы, отдавались холодком и сладостью — если первое, должно быть, вкус того самого зелья, то второе — предвестник чувствовал — являлось именно её вкусом. Чёрт. Прославленная путешественница, почётный рыцарь Мондштадта и национальная гордость Ли Юэ, один из многочисленных врагов Фатуи сейчас самозабвенно припала к его губам. И Тарталья бы безбожно соврал, сказав, что ему не хотелось этого. Такой шанс бывает единожды и не воспользоваться им было бы для мужчины стыдом и позором, поэтому он, обхватив рукой шею путешественницы, наклонился ещё ниже, чтобы той было удобно, и быстро вернул главенство себе, углубив поцелуй. Пускай завтра Люмин будет зла, как чёрт, пускай этот поцелуй Тарталья будет переживать ещё неоднократно и жалеть, что более не повторит — это всё было неважным. Как и всегда, предвестник руководствовался планом «здесь и сейчас» — а именно здесь, в центре Мондштадта, и сейчас к нему потянулась самая шикарная девушка во всём Тейвате. Пусть она будет хоть трижды врагом Царицы — отдалённо Тарталья понимал, что за одну эту мысль он может быть убит — но даже после этого он бы не разорвал поцелуй. Исследовал всё, что было в зоне досягаемости его языка, впиваясь так, словно в последний раз (и не без фальши), старался вбить в память каждый атом её вкуса и запомнить каждый вздох, вперемешку со стоном, что вырывались у девушки. Люмин еле слышно простонала и прикусила нижнюю губу парня. Он готов был поклясться, что после этого мог бы прямо сейчас усадить её на алхимический станок и… В голову вернулось озарение — они, чёрт возьми, всё ещё на площади Мондштадта, напротив кафе и двух Фатуи на возвышении, которые наверняка уже могли валяться в шоковом припадке. Тарталья отстранился. Видя затуманенный и даже несколько расстроенный от прерывания поцелуя взгляд Люмин, ему вдруг стало до жути злостно. Почему не догадался спрятать её сразу, как только её собеседница убежала? Оставил здесь, на площади, и провоцировал, как ни в чем не бывало. Завтра же все Фатуи… Ну и к чёрту. Пускай узнают. Лично выбьет с голов всех предвестников даже мысли о Люмин — едва только будет хоть намёк. Может быть путешественница и расстроилась, что поцелуй так быстро закончился, но лишь на секунду — потом она быстро нашла себе очаровательное занятие для рта, припав к шее Тартальи. Стало обидно, что это лишь действие зелья. …которое однозначно стоит выкупить. Готов отдать миллионы моры за такое. Он нежно коснулся задней части шеи девушки, погладив её нежную кожу большим пальцем, и вновь отпрянул. Разгоряченная, путешественница заставляла скатываться с катушек, путаться в мыслях и вызывать учащенное дыхание — и, что самое ужасное, Тарталье такие махинации нравились. Но не время. — У меня есть тысячу идей, чем занять твой милый ротик, но… Мы на площади, моя любовь, — обращение вырвалось на русском самопроизвольно, и Тарталья с облегчением улыбнулся, радуясь, что выпалил хотя бы на незнакомом для неё языке, и путешественница этого не запомнит. — Все видят, как ты покорно оставляешь засосы на… ах-х… на шее одиннадцатого предвестника Фатуи. — И в чём я не права? — вдруг высказала Люмин, подняв взгляд на мужчину. — Мне нужно спрятать тебя от посторонних глаз. Не хочу, чтобы такую конфетку прожигали взглядами, — он запустил в её волосы руку и слегка взъерошил их. С покрасневшими щеками, с широкими зрачками и сбившимся дыханием она выглядела настолько раскрепощённой и родной, уютной, что сердце вновь пропустило удар — несмотря ни на что, Тарталья сделает так, чтобы она была в его руках такой всю его жизнь без зелья. Чтобы разжигала в его сердце огонь каждую минуту, чтобы прожигала именно таким горячим взглядом, а не безразличным, — он готов был сделать всё. Как славно Тарталья собственноручно подписал пакт о капитуляции, отдавая ниточки от своего тела в руки Люмин. Её это наверняка развеселит с утра, если всё запомнит. Хотелось разозлиться на себя, на свою слабость, на силу воли, которой не хватило этому противостоять, но он не мог. Единственное, что мог — гладить спину и волосы путешественницы разными руками. Секунда — и девушка вновь впилась в его губы, очерчивая языком их границы, и так нагло вторгаясь внутрь. — Мы уходим в отель «Гёте», сейчас же, — выдохнул Тарталья и разорвал поцелуй, обняв неугомонную путешественницу за талию и прижав к себе. — Мм… В фатуевское логово? — уточнила девушка, а после сразу же продолжила, застыв на месте. — Не пойду, там демоническая аура. — Что же, ты хочешь остаться здесь, на виду у всех? — мужчина поднял бровь вверх и вернулся к путешественнице, приблизившись к её лицу. — Останусь. Может я ещё не всем всё высказала? — выдохнула она в паре сантиметров от его рта. — Тебе надо научиться делиться. Она умудрялась сохранять дерзость даже в таком состоянии — и, чёрт возьми, это разжигало не на шутку. Тарталья чувствовал раздражение, но вместе с тем безумное возбуждение, — это смешалось в дикую смесь, отчего хотелось прижать путешественницу к ближайшей стенке и, сжав ладонь у её шеи, дразнить поцелуями и не только ими, наслаждаясь шоком всех вокруг. Ему было наплевать на мнение мондштадтцев — не за этим он так отчаянно хотел спрятать Люмин, а за тем, что ему казалось, будто это могло бы хоть как-то спасти путешественницу от слухов, которые, несомненно, появятся; и от чужих взглядов на его женщину. — Я тебе выделю одного новобранца, которого ты сможешь насиловать словесно весь день, — он прошептал компромисс, продолжая держать дистанцию в пару сантиметров и борясь с отчаянным желанием поцеловать и унести насильно. — Учти, что только словесно — физически ты будешь это проворачивать лишь со мной. Вновь выпалил, не подумав, но вновь не пожалел. — Меня новобранец не интересует. Ненавидеть незнакомых скучно, — горячо прошептала она в ответ, уцепившись пальцами в запястье мужчины. — Тогда что тебя интересует? — Ты. Он готов был слушать это вечно. — Я тебя не поцелую больше, пока мы не окажемся в отеле, — но приходилось идти на крайние меры. Они всё ещё стояли на площади, а люди прожигали их взглядом, пытаясь узнать личность партнера известной путешественницы. — Ты так думаешь? — Люмин выдохнула и провела языком по его щеке, спускаясь ниже, к шее, и выводя всякие иероглифы на его коже. Заставляет давиться воздухом и сдерживать стоны на людях — такого он не простит. – Я могу заставить. Наконец он совершает радикальный шаг — поднимает девушку вверх, обнимая за талию, и, сглотнув, пытается всеми силами отвлечь её от тяги к поцелуям, чтобы более их никто не заметил. Тарталье все ещё кажется, будто с утра она будет готова его убить просто за то, что не остановил, — но по-другому он просто не мог. — Мы идём в отель, — не спрашивая, не ожидая никаких протестов, просто идёт в сторону ступенек. — А пока расскажи о брате. Ты его ищешь? Люмин фыркнула. Она обняла мужчину за шею и прижалась ближе, с радостью ожидая встреч с пешками Фатуи и их ошемлёнными взглядами. Забавно посмотреть их реакцию на то, как её несет на руках целый одиннадцатый предвестник. Пусть выкусят. — Итэр… Я его видела. Он предпочёл сбежать, а не остаться со мной. И мне было очень страшно и обидно — неужели в мире есть нечто, что на деле ценнее сестры? Меня? Я готова поставить на кон всё ради него, но он… Видимо, не готов, — Люмин замолчала, задумчиво поглаживая рыжие волосы мужчины, а после усмехнулась, устремив внезапно ясные глаза на Тарталью. — Предатели всюду, даже те, кого я не смела подозревать, — например, ты. Только в тебя я ещё по глупости умудрилась влюбиться. Согласись, идиотка? — С самого начала я объяснил, кто я есть. Подожди, что? — он только хотел вновь извиниться за то происшествие в Ли Юэ, как девушка сама вновь сбила его с пути, не применяя силы. Мужчина перевел взгляд на путешественницу, пытаясь отыскать хоть каплю шутки. Это не могло быть правдой — это действие проклятого зелья. — Ты просто донельзя глухой! — Люмин стукнула кулаком его о плечо, а потом спокойно повторила: — Я влюбилась в тебя. В твои рыжие волосы, в твои гидро глаза, даже в твой до ужаса отвратительный характер. И в улыбку, разумеется… Он перестал дышать, пытаясь найти хоть немного адекватный ответ ко всему происходящему — но каждый раз терпел фиаско. Тарталья был убеждён, что его любовь исключительно односторонний процесс, — и верил в это и сейчас. Было бы странно полагать, что кто-то всерьёз чувствовал хоть что-то по отношению к нему, кроме ненависти, страха или пренебрежения. Но это глупое зелье дарило надежду, а надежда — то, что Тарталья ненавидел больше всего на свете. Он не надеется, он делает. — Ты не в себе, Люмин, но я польщён, — он слегка рассеянно улыбается и тянется к губам девушки, оставляя на них невесомый поцелуй — обещал же не целовать до отеля, но тут не мог сдержаться. — Наоборот, я ещё как в себе, — промурлыкала светловолосая, потянувшись к его губам, пока Тарталья не повернул голову, намеренно избегая поцелуя. На что девушка незамедлительно отреагировала: — Ты надоел. — А ещё секунду назад говорила, как любишь, — фыркнул он, пытаясь лихорадочно добраться до нужных ступенек, которые могли бы привести к отелю. Чёртов Мондштадт погряз в каменных лестницах, ведущих в тупики. Ему срочно нужно поцеловать путешественницу, пока она была в таком состоянии, потому что больше не выдержит — прижмёт к каменным стенам прямо здесь, на глазах двух Фатуи. — Люблю тебя, но кто виноват, что ты меня временами бесишь. Только у тебя так получается, — девушка нахмурилась, вцепившись пальцами в шею парня — и стало безумно приятно, что та ни разу не запротестовала против его рук. Она хоть и немного, но доверяла, даже после всего, что натворил предвестник. Тарталья знал, что после слов о влюблённости Люмин больше ничего не способно будет согреть его сердце так сильно, но эта мысль радовала примерно наравне. Ведь любовь предполагает доверие. — Мне нравятся твои руки с выступающими венами, знаешь, настолько, что я возбуждаюсь, когда представляю твои прикосновения. Я даже не могу спать, потому что там вечно ты со мной. Рыжий и улыбающийся, — бормотала девушка на ухо, пока мужчина то и дело старался довести её до гостиницы как можно быстрее. — Поцелуй меня. Прошу. — Как же сладко от тебя звучит слово «прошу», малышка, — улыбка вырвалась сама собой — хотя внутренне ему казалось, будто он ни на секунду не переставал улыбаться. Эта улыбка — последствие глупой надежды, что подарила путешественница своим признанием под действием зелья. — Но мы все ещё не в «Гёте», — продолжил он шёпотом у уха Люмин. — Будь терпелива. Очередная лестница преодолена. Люмин всё так же, вцепившись намертво в предвестника, радостно вещает о всех оттенках её чувств к мужчине, пока тот упивается каждым её словом и лишь мурлычет в ответ, — он слетает с катушек с каждой новой фразой девушки. — Мне кажется, что ты очень классно впишешься в положение между моих ног, — Тарталья буквально простонал даже не от языка Люмин, блуждающего по его шее, а от её чертовских слов. — Я обожаю твой голос, но интересно посмотреть на тебя между моих ног и молчащего… Выводила из себя впервые не деланным безразличием, а распаливающими фразами, заставляющие Тарталью терять темп дыхания и нетерпеливо представлять, что он с ней сделает, окажись они в злополучном отеле, который построили так далеко. Поэтому, когда путь в отель ему преграждает Люк-или-как-его-там, предвестник кидает в него убийственный взгляд, буквально прошипев: — Пошёл вон. — Но… У вас в руках… — бедный парень покраснел и не мог и слова вымолвить. — Почётный рыцарь, которую никак сюда нельзя пропускать. По приказу предвестницы Синьоры. Люмин молчала, переводя взгляд с растерянного и испуганного парня на Тарталью, чьи глаза сейчас напоминали больше крио, чем привычное и родное для неё гидро. Она ощутила агрессию мужчины чуть ли не пальцами, — тогда на её лице появилась властная ухмылка. Люмин устремила её прямо в бедолагу у двери, сверкнув глазами. Пусть выкусит — эта небесная кара ему будет за все высокомерные фразы, что тот без конца кидал в её сторону, когда Люмин и Паймон невинно поинтересовались отелем. Абсолютно неважно, кто и когда издал приказ, когда над парнем возвышается одиннадцатый предвестник, который с каждым словом новобранца чувствует агрессию все больше и больше — и жаль, что Люк этого не понял сразу. — Ты не расслышал моего приказа? Приказа одиннадцатого предвестника Фатуи? Пошёл вон с дороги, — повторил Тарталья, переходя на рычание. Когда фатуист, дрожа, всё же медленно отошел от деревянной двери, предвестник весьма неуважительно к зданию пнул её ногой, заставив открыться. — Возможно, твой статус всё же открывает немногие двери. Не так уж и безнадежно, — хихикнула Люмин, слегка поцарапав ногтями заднюю часть шеи, отчего мужчина вновь замурчал. — Он открывает абсолютно все двери, дорогая Люмин, особенно Золотой палаты, — прошептал мужчина, все ещё не отпуская девушку и поднимаясь к кабинету Синьоры, в который та благосклонно разрешила заходить на время её отсутствия. — где мы так славно скрестили клинки, невероятно сблизившись. — Вот как это у вас, Фатуи, называется? — ехидно ухмыльнулась Люмин, прикусив губу и чуть отстранившись от мужчины. — С кем ты ещё сблизился посредством клинков? Тарталья искренне рассмеялся. Неужели его путешественница на самом деле собственница? — Ты правда хочешь знать? — подразнил он, коснувшись носом её носа. — Мм… да. Придётся убить их, чтобы вернуть себе статус единственной. — Ты и есть единственная. Все остальные мертвы, потому что, знаешь ли, никто не выживал после битвы со мной. Кроме тебя, дорогая, — выпалил Тарталья, наконец разыскав нужный кабинет. — Это возбуждает, — выдохнула Люмин, вновь скользнув своим языком по щеке предвестника, отчего тот шикнул. Он мало обращал на все, что окружало, — трудно сконцентрироваться на чём-то, когда в твоих руках настолько неусидчивая девушка. Очень скоро она оказалась усаженной на диван, где между её ног удобно пристроился Тарталья, нагло потянувшись к её лицу. Прежде чем впиться поцелуем, он остановился в сантиметре и горячо, нетерпеливо спросил: — А я единственный? — Ответ нужно заработать. Мы уже в отеле — целуй, — услужливо напомнила Люмин, выдохнув ему прямо в губы. И стало плевать на ответ — крыша уже сорвана. Жадно обминал её губы, будто не способен будет насытиться даже после сотого раза, оставлял на них укусы под шипение и стоны Люмин, что стали чуть ли не воздухом для мужчины. Он отстранился, оставляя тонкую ниточку слюны, и сквозь ресницы наслаждался столь горячим зрелищем: покрасневшая Люмин с затуманенным взглядом и расширенными зрачками. Цокнув, она вцепилась в его воротник и притянула к себе, возобновляя поцелуй. Сердце билось, как не в себе, а лёгкие забывали функцию дыхания, ситуация сводила с ума и заставляла выплескивать всё на девушку, жадно впиваясь в её рот требовательным поцелуем. Он никогда не был джентльменом — с ней впервые целовался нежно, там, у площади, но здесь даже забыл как это. Пальцы девушки скользнули к пиджаку предвестника, скинув его на пол, а после так же невинно к пуговицам на его рубашке. Когда Люмин расстегнула первую, затем вторую, Тарталья уткнулся в её шею и оставил укус, который быстро поспешил зализать. Она вздрогнула. Все мысли Тартальи давно испарились. Все понятия о неправильности, «плохо или хорошо» — так же канули в небытие, оставив парня наедине с самыми горячими ощущениями за всю его жизнь. Он целовал желанную девушку, которая в кои-то веки отвечала взаимностью и порой даже нагло отбирала инициативу — всё остальное, в том числе и мысли, было фоном, который легко игнорировать. Это получалось успешно. Настолько успешно, что Тарталья тянулся к бёдрам девушки, проникая под её помятое платье. Он терял контроль, остановить который не мог никто, и вряд ли бы вышло, если бы не раскрывшаяся дверь кабинета. А вместе с тем и ворвавшаяся зеленоволосая подруга Люмин в компании со светловолосым парнем и маленькой уже знакомой Паймон, что от тревоги кусала ногти. Тарталья прошипел нечто нечленораздельное — он даже и подумать не мог, какими усилиями стоило этой тройке пробраться в подконтрольный Фатуи отель. Если бы не его слабость к Люмин, что плавно вытекает в вынужденное уважение к её друзьям, то «Гёте» было бы последним в жизни, что увидела бы эта троица. Не говоря уже о том, что он был чертовски зол, что их прервали. Ещё бы немного… — Паймон так и знала, что этот фатуист схватит мою путешественницу! — громко выразила своё недовольство феечка, сразу сбавив градус комнаты. — Так и знала, что будет насиловать! Отпусти путешественницу сейчас же! — Паймон, — спокойный голос светловолосого разлетелся по кабинету. — Будь любезна, предоставь решение проблемы мне. — Нет никакой проблемы. Идите все прочь! — внезапно подала голос Люмин, переведя такой же местами злой взгляд с прикрывшего глаза Тартальи на своих друзей. Он молчал, пытаясь совладать с бурей эмоций, что пылали внутри. Подумаешь, ворвались в его территорию и отвлекли от важного дела — они всё ещё оставались друзьями Люмин. — Разумеется, уйдем, но лишь с тобой, — невозмутимо произнёс Альбедо, заставив Тарталью сжать зубы. Ясный взгляд непрошенного гостя устремился в предвестника. — Я прошу прощение за то, что мы вас прервали, но мне необходимо забрать Люмин, чтобы дать ей антидот. Тарталья нехотя отодвинулся. Хотелось швырнуть в них водяным копьём, приписав к стене, хотелось нагрубить и силой заставить уйти без Люмин, но здравый разум в кои-то веки говорил, что это неправильно. Люмин под действием зелья, которое заставляло говорить такие вещи, и, как бы не печально было осознавать, это должно закончиться — так будет лучше для Люмин же. Иллюзия должна рассеяться. И… ведь если он отпустит путешественницу с алхимиком, она же не станет говорить ему такие же вещи, что говорила ему? Верно?.. — Я без него не пойду, — твёрдо, нахмурившись, произнесла Люмин, вцепившись в край рубашки Тартальи, словно в протянутую руку при падении. Улыбка на его лице появилась против воли – её действия были мягким намёком на то, что всё-таки такие эмоции под зельем Люмин питает только к нему. Как же это всё фальшиво. Тарталья продолжал улыбаться, но внутри всё сжалось — так по-глупому повестись на действие зелья, встретить иллюзию любви и по-слабому упиваться ею, ещё и будучи счастливым от собственного же обмана. Альбедо тихо рассмеялся. — Хорошо. Выпьешь его здесь? — алхимик приблизился к девушке, дав ей колбу с антидотом. Путешественница растерянно взяла её и глянула на алхимика, после чего перевела взгляд на Тарталью. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, пока предвестник не улыбнулся ей. Тогда Люмин вновь выпила антидот и, как ни странно… упала на диван. Алхимик и Тарталья среагировали моментально, подойдя к вырубившейся путешественнице, чуть не столкнувшись. Предвестника бы наверняка напрягло присутствие третьего лишнего, если бы он не был слишком взволнован этой ситуацией. — Что с моей путешественницей? — вновь выпалила Паймон в более лёгкой форме, чем планировал спросить Тарталья. Благодаря маленькой конструкции и способности летать, та смогла нависнуть над Люмин и, сжав дрожащие губы, наблюдать за лицом девушки. — Она просто заснула, — слабо улыбнулся алхимик. — Нервная система пережила многие эмоции благодаря зелью, что вводило их все в абсолют. Сейчас, после антидота, эмоции поутихли — и никакая нервная система таких огромных скачков выдержать не может без последствий. А теперь… Взгляд светловолосого пробежался по Тарталье. — Одиннадцатый предвестник, верно? — В чём заключается настоящее действие зелья? — проигнорировав вопрос, твёрдо спросил он, поднявшись во весь рост и накинув на себя пиджак. Этот вопрос — единственное, что его волновало на данный момент. Важно было узнать, на самом ли деле путешественница говорила правду, либо это всё — лишь последствие излишнего возбуждения от зелья, смысл которого было лишь в этом? Сейчас от ответа, казалось, зависела вся его жизнь. — Не уверен, что в праве разглашать эту информацию предвестнику Фатуи, — спокойно ответил светловолосый, без страха выдерживая каждый взгляд Тартальи, наполненный раздражением. Обычно от этого взгляда новобранцы тряслись, как осины. — Ещё час назад вы с удовольствием отдали в руки предвестнику Фатуи одну из самых важных личностей в вашем чёртовом Мондштадте, напичканную непонятным зельем, — прошипел он, приблизившись к алхимику. — Прошу прощения за эту ошибку. Бесила чертова невозмутимость этого алхимика. — Я прошу ответ не как предвестник, — наконец выпалил Тарталья, слегка нахмурившись. — Она мне не разглашала никаких тайн Ордо Фавониус, и я не распытывал ни одну из них, просто… мне важно знать действие этого зелья. Для себя. Возможно, взгляд алхимика и потеплел на градус, заметить Тарталья этого не мог. Весь его взгляд был сконцентрирован на мирно сопящей на диване Люмин, что алхимик так же заметил и перевел взгляд на неё Некоторое время светловолосый молчал. — Это… информация, которую я не могу разглашать, — наконец заговорил он, и Тарталья фыркнул. Было бы куда лучше, если бы он и дальше продолжал молчать. Светловолосый так же быстро поднял Люмин с дивана, взяв аккуратно на руки, что вызывало в Тарталье безумную ненависть. Но всё, что приходилось делать в ответ, — сжимать до боли зубы, глядя на всё происходящее. Теперь он вновь был для всех предвестником Фатуи и полностью ощутил какого это, когда лишён всякого доверия. В обычной ситуации он бы усмехнулся, ощущая безразличие, но сейчас чувствовал, будто мечется из угла в угол от раздражения. — Думаю, Люмин не обрадуется своему местонахождению, если проснётся тут... Как и владелица этого кабинета не обрадуется внезапному гостю, — объяснил алхимик. Он определённо знал больше, чем на самом деле показывал, – и это заставило Тарталью напрячься, кинув в парня холодный взгляд. Тем не менее на это Альбедо лишь слабо улыбнулся. Он подошёл к двери и в последний раз мазнул взглядом по Тарталье, так и оставшемуся неподалёку от дивана. — Если вдруг нужно будет поговорить с ней… Завтра днём она проснётся в соборе. За ним шмыгнула зеленоволосая спутница, оставив Тарталью и притихшую Паймон наедине. Феечка прожигала предвестника взглядом, будто пытаясь прочитать все его мысли, что было, в общем то, безуспешно. Она видела в его глазах непримиримую бурю вперемешку с печалью, но отчего понять не могла, и это смущало. Спустя минуту молчания лицо феечки разгладилось, и только тогда Тарталья её заметил — слишком уж он был погружён в свои мысли. — Если тебе интересно, то Паймон провела с Альбедо всё это время, помогая ему с антидотом, — начала загадочно феечка, пока Тарталья всеми силами пытался осознать к чему ему эта информация. — И, разумеется, многое слышала и многое спрашивала. Паймон хочет верить, что сейчас не совершит ошибку, рассказав эту информацию, а лишь поможет Люмин… но это на самом деле зелье правды. — Значит то, что она говорила и делала, — правда, а не полностью влияние зелья? Но зелье правды не способно настолько изменить человека, — неуверенно переспросил Тарталья, нахмурившись ещё сильнее. Никогда не думал, что когда-то ответ малышки Паймон будет для него настолько важен. — Ну-у, — феечка завела руки на спину, вздохнув. — Действие и правда слегка придаёт человеку поток энтузиазма — чтобы его было охотнее разговорить. Альбедо сказал, что одна из явных ошибок зелья в том, что оно слишком яростно возводит каждую пережитую эмоцию в максимум, но это всё ещё те эмоции, которые человек переживает лично, а не навязанные зельем. Поэтому, да, она говорила то, что хотела именно она, а не зелье. Чёрт, значит все её слова — правда? Про влюблённость, про его искреннюю улыбку — это всё то, что она думает на самом деле? Улыбка вновь появилась на его лице. Он прикрыл глаза, вновь ощущая сладость этой мысли. Оставалось лишь переубедить. — Паймон надеется, что завтра не найдет лабораторию Альбедо обворованной, — неловко хихикнула Паймон, вновь заведя руки за спину. — Даже и в мыслях не было, — ухмыльнулся предвестник феечке, сдерживая желание её обнять. — Знаешь что? Я выкуплю тебе всю еду в Мондштадте за этот ответ, либо даже открою доступ к моему счёту в Банке на пару минут. — А можно сразу всё? — Не наглей, малышка, — хотя, в общем-то, готов был и сразу все за слишком уж ценный ответ… Но феечке это знать необязательно. — Хе-хе, Паймон оставит этот выбор до лучших времён! — злорадно посмеялась феечка и улыбнулась. — Мне пора к путешественнице! Пока ты не передумал! Пока! Тарталья рассмеялся, глядя на лёгкий звёздочный след от феи, и чувствовал невероятный поток облегчения. Он сел на диван, за которым лишь несколько минут назад он мог целовать Люмин; откинул голову на спинку и понял, что, возможно, новости лучше он больше никогда в жизни не получит. Теперь оставалось лишь действовать. А это Тарталья всегда умел, как никто другой.