Во всём вините алхимию

Едва проснувшись в соборе, Люмин сразу же поспешила оттуда сбежать. Не прельщало наблюдать за любопытным выражением лица Альбедо, который, при всём желании, любопытство не смог скрыть; за заботливым взглядом Барбары и слегка обиженным — Сахарозы. Единственное, чего она желала, так это чтобы воспоминания оказались просто чересчур откровенным сном. Реальность же складывалась так, что это был не сон. Разглядывая покрасневший засос на своей шее, Люмин хотела исчезнуть с лица земли, размышляя, как было бы неплохо уйти в другой мир прямо сейчас — да только брата нет рядом. Сжав глаза чуть ли не до боли, она пыталась всеми силами засос стереть — хоть чтобы он казался не таким заметным, либо же найти что-то, что позволило бы его замазать. Тщетно. Засос теперь останется безмолвным напоминанием о собственной глупости на долгие часы. — Я столько вчера наговорила, — наконец проскулила она, сев на пол и накрыв лицо ладонями. — Ты же говорила правду, — хлопнула глазками Паймон, сделав неловкий круг возле путешественницы. — Почему за правду должно быть стыдно? Из уст Люмин вырвался нервный смех. Паймон прожила в Тейвате не первую сотню лет, но с каждым пройденным годом оставалась такой же по ребячески наивной. Грязному миру чудом удавалось не запятнать малышку, и это было одним из немногих, что заставляло Люмин чувствовать невероятную нежность по отношению к феечке. — Это правда, которую я не хотела бы рассказывать, — уклончиво пробормотала путешественница, поджав губы. Ладони самопроизвольно опустились с лица и сжались в кулачки. Только с утра она смогла осознать тот капкан, в который сама же по своей воле залезла. Девушка уже давно забыла о жизни без тревоги. Она сдавливала душу каждый день напоминаниями о брате и ненужных чувствах к собственному же врагу — сейчас же тяжёлым камнем ощущалась злость, что с этой минуты она для «врага» стала открытой книгой. Вероятно, уже все Фатуи знают, как национальная гордость Ли Юэ сохнет по одиннадцатому Предвестнику, а сам Предвестник горделиво упивается своей властью над путешественницей. От этого стало мерзко, кинуло в дрожь. По телу пробежал разряд. Люмин выпрямилась и наконец поднялась, но так и не сумела прогнать назойливые мысли о своей слабости, крутящиеся вокруг, словно другие Паймон. Влюбленность предполагает слабость и зависимость от другого человека, к чему Люмин всегда относилась с пренебрежением. Она редко влюблялась, хотя бы потому что вкусы чрезмерно завышены. Она не любила слишком открытых людей, от таких лишь ожидай подставы; не любила слишком закрытых — с такими нудно. Не любила людей, которые каждое своё утро начинали с чашки кофе — такие слишком предсказуемы; не любила тех, кто слишком часто отставал от привычного курса — от таких кружилась голова. Не любила стабильных. Не любила непостоянных. Если же и встречала такого, от кого тревога поднималась до небес, спустить с них помогал Итэр. Он поступал слишком подло и слишком правильно: позволял сестре упиваться новыми чувствами, а после, как они становились слишком острыми, рывком уносил её в новый мир. Поэтому Люмин не любила влюбленность. …но именно из-за этого Люмин и любила влюбленность. Оно вносило нечто новое в закостенелые веками эмоции, будоражило застывшие артерии и нейроны, заставляло забывать цель её бесконечной жизни. Спустя тысячи лет теряешь нить, которой необходимо следовать, теряешь желание и эмоции стираются, словно кто-то посторонний с годами прокручивал яркость на минимум. И Тарталья — явно нечто совершенно новое за всю жизнь Люмин, заставляющий испытывать не привычное уже благоговение к появившемуся чувству, а злость и недовольство. Это влекло к мужчине ещё сильнее, с каждой агрессией сильнее и сильнее, что в итоге вылилось в глупейшую ситуацию. Девушка вновь простонала от отчаяния. Люмин ясно осознавала: никогда больше не посещать Мондштадт, пытаясь скрыться от позора, она не сможет, но загрузить себя работой по уши, чтобы не попадаться на глаза в городе, — пожалуйста. С этими мыслями путешественница решительно подхватывает Паймон и направляется к Катерине. …чтобы услышать, что поручений нет. — Как это? — нахмурившись, переспрашивает светловолосая, уже невежливо навалившись на стойку. Ответ решительно её не устраивал. — Совсем нет, — разводит руками Катерина, и путешественница улавливает её растерянный тон. Тогда секретарь смущённо добавляет: — для тебя нет. — Что значит «для меня»? — выпалила девушка, нахмурившись ещё сильнее. Никогда раньше днём в гильдии не было поручений. Что-то да находилось — помочь с доставкой, найти куски мяса, пшеницы… Да что угодно! Отсутствие поручений для настолько трудолюбивого работника — ситуация совершенно новая в истории гильдии. Катерина медлила с ответом. Люмин успела напрячься — ну не смогут же её исключить из гильдии после вчерашнего? Да и как вообще из гильдии путешественников могут «исключить», когда она на добровольных началах? Пусть она зацелует хоть всех предвестников, это всё еще не умаляет доблестных заслуг путешественницы. — Я прекрасно знаю, что ты умудрялась продавать местоположение моих поручений одному человеку, — прошипела Люмин, пытаясь надавить на коррупционную рану Катерины, дабы та в порыве выдала всё, о чём молчит. — Так что в твоих интересах рассказать мне. Катерина выдохнула и сложила ладони в замочек на уровне живота, как часто любила делать для успокоения. Будто бы пытаясь отыскать наиболее приемлемый ответ, та некоторое время утыкалась взглядом за свою стойку. — Как ты знаешь, наш главный штаб находится в Снежной… Мы неоднократно отстаивали свою независимость от каких-либо организаций этого региона, и это было успешно, — выпалила секретарь с выдохом. — Но впервые Предствестник Фатуи обратился к нам с одной-единственной просьбой, поставив на кон всю нашу независимость в случае отказа. Эта просьба — оградить тебя от поручений на некоторое время. Мы не могли отказать. Люмин коснулась лба и прикрыла глаза, пока летающая вокруг неё Паймон огрызалась с Катериной. Малышка выдала всё, что крутилось в голове у светловолосой, начиная от «какого чёрта?» до «я эту вашу шарашкину контору…». Разумеется, она сразу же поняла, какой именно по счёту предвестник решился прийти к Катерине, нагло позволив себе поставить такие условия. Одиннадцатый. — На какое время оградить? — отмахнувшись от Паймон, перебила её Люмин. — Полагаю, это лучше выяснить у самого предвестника, — пожала плечами Катерина. С пешками дела вести всегда было безрезультатно, и этот раз не оказался исключением. Люмин злостно выдохнула и цокнула, пытаясь осознать всеми силами, чего он хочет. К чему эти глупые игры и детские решения? Зачем нужно было ограждать от поручений? Чтобы Люмин умерла от голода? Вряд ли. Люмин убеждена: единственная её смерть, которая принесет лорду Тарталье удовлетворение, — это от его меча в честном бою. Такое ребяческое решение мужчины заставило девушку негодовать, сжимая руки в кулаки и испытывая сильнейшее желание пойти на штурм отеля Гёте, где должен был остановиться господин предвестник на некоторое время. Ожидаемо, при возникновении в её голове названия отеля, желание идти в бой исчезло, оставив за собой лишь послевкусие его губ и жгучую печаль от своей глупости. Так больше продолжаться не может — нужно что-то делать. — Ну и черт с ним, — улыбнулась Люмин. Они резко развернулась от стойки секретарши и направилась к воротам. — Ничего, Паймон, мы найдем с тобой, чем заняться. — Единственное, чего хочет Паймон, это свернуть шею этому… богатому предвестнику! — топнула ножкой в воздухе она, нахмурившись. — Это не совсем классное оскорбление, не находишь? — нервно хихикнула Люмин. — Да… да. Тогда пускай… — феечка глубоко задумалась, приложив указательный палец к нижней губе. — мерзкий фатуист. Ему даже к лицу такое прозвище! И вообще Паймон вообще не понимает его действий, но у меня есть идея. Гениальная! Парочка дошла до середины моста. Люмин повернулась к Сидровому озеру и облокотилась о каменные поручни, одновременно уставившись на Паймон с любопытством. Даже до края наивные идеи маленькой Паймон очень часто вырастали в нечто гениальное под их активным обсуждением — поэтому они и были лучшими напарниками, пускай даже одна из них, самая маленькая, не владела боевыми искусствами. Люмин может драться за двоих. — А давай мы перебьем всех Фатуи в регионе? Чтобы Денежному мешку неповадно было! Ух, как он разозлится! Просто бум! — злостно хихикнула Паймон, показав взрыв маленькими ручонками — Представь: он сидит в своём кабинете, такой важный… — феечка уставила руки в боки и начала важно ходить по воздуху, притворяясь Тартальей. Это вызвало в Люмин даже нежный смех и очередной прилив любви к этому маленькому созданию. — И к нему забегает какой-то испуганный фатуист! И плачет: «Сэр, мы отыскали кучу трупов! Во всех лагерях! Они все мертвы! И у каждого на шее записка от доблестной, невероятно храброй путешественницы. Мы все погибнем, господин!», — продолжала карикатурно изображать фатуистов Паймон. Люмин ласково улыбнулась, продолжив свой путь к окрестностям Мондштадта. Закралась мысль: а всегда ли её спутница была такой кровожадной или это уже влияние путешественницы? — Иногда ты просто настоящий фонтан гениальных идей, Паймон, — хихикнула путешественница и уверенно направилась в сторону Хребта, где, по обычаю, водилась уйма фатуистов. — Это звучит весело, поэтому нам точно нужно так поступить. Тем более у фатуи обычно очень много моры, поэтому организуем сегодня вечером пир… Возьмёшь маленький меч, Паймон? — Э-э, — протянула неуверенно феечка, стремглав пустившись за путешественницей, оставив звездный след. — Паймон думает, что из неё лучше выйдет команда поддержки. Люмин в ответ хихикнула, материализовав свой меч. Он привычно лёг в ладонь. Тяжесть меча позволила девушке с облегчением улыбнуться, а так же вернуться капелькам самоуверенности — что-что, а уж идея перебить всех Фатуи казалась сейчас особенно сладкой. Даже не ради веселья, а ради мести, которая обязана подаваться горячей, обжигая рот. Очень скоро Люмин на пару с феечкой прибыли к подножию Хребта. Выдохнув морозный воздух, девушка опустила меч и сосредоточила энергию в кончиках её тела — от пальцев рук до ступней. Если же Тарталья решил лишить её поручений — она даст хороший дипломатический ответ, нескольким десятком связанных фатуистов, показав всю свою злопамятность. Хоть, в общем-то, и не в ответе было дело — Люмин просто чертовски скучно. Когда что-то запрещено, желание сделать это растет в геометрической прогрессии. Так что Люмин решила прибегнуть к старым-добрым убийствам раздражающих Фатуи, которые стали раздражать за вчера ещё сильнее. Так же, как и Тарталья. Как он мог вообще вести себя так некрасиво? Лишь мысль об этом заставляла сердце Люмин дрогнуть. Он выслушал всё, что она ему сказала, но даже и не подумал остановить — поддержал происходящее, позволив всему случиться, явно наслаждаясь. В его глазах она отчётливо читала, как Тарталья потом сладко припомнит все её слова под зельем правды. Не стоило его пить, так же как и даваться в руки Предвестнику так просто. Она сжала рукоятку меча еще сильнее, до побелевших пальцев, и резко выдохнула, ускорив шаг. Теперь желание сразиться с кем-то стало ещё сильнее — просто хотя бы для того, чтобы выплеснуть всю свою разочарованность и негодование на кого-нибудь. И фатуисты (особенно с ружьями) были идеальными кандидатами на эту должность. — Хе-хе, ну сейчас-то мы их всех разнесем, — злорадно хихикнула под ухо Паймон, завидев первого несчастного пиро мушкетера. Люмин рыкнула, сделав первый выпад в ожидании не менее жесткого ответа, но всё, что предпринял фатуист, — это выронил ружьё и с испуганным видом стал ровно. Будто бы… не хотел драться? Девушка нахмурилась и направила острый кончик меча к шее мушкетера, но он лишь злостно блеснул красным глазом, единственным, который был не покрыт чёлкой. Несмотря на кишащую ненависть, которую Люмин чувствовала энергетически, — он продолжал стоять, будто бы и не собирался бороться за свою жизнь. Казалось, пускай Люмин даже перережет ему горло, но тот и не возьмёт ружья в руку. — Ты что, чертов мазохист? — выпалила громко Люмин, надавливая на шею мушкетёра еще сильнее. — Нет, леди, — вежливо ответил он, не шелохнувшись. Люмин от прозвища резко дрогнула. В его положении и правда было лучше не двигаться — хоть один толчок, и на шее явно может оказаться глубокий порез. — Это приказ. — Какой приказ? Умирать от моих рук? — нахмурившись, переспросила Люмин. — Отчасти. Люмин сжала губы и опустила меч ему на плечо спиной меча, её не острой частью, слегка надавив. Фатуист, однако, действие понял правильно. Без лишних слов покорно опустился на колени, не шелохнувшись даже тогда, когда остриё легло под подбородок, призывая мушкетера поднять голову в сторону доминирующей Люмин, — чтобы вести диалог, она должна быть на позиции выше. Он вздёрнул голову вверх, устремив горящий красный глаз на рассерженную и не понимающую происходящего путешественницу. — Расскажи мне всё, иначе умрёшь сейчас же. Фатуист выдохнул. Забавная диллема: если расскажет — умрёт, не расскажет — всё равно умрет. Но… — Поступил приказ свыше не драться с вами и относиться к вам с должным уважением, миледи, — послушно начал разъяснять мушкетёр. Несмотря на такое льстивое обращение, девушка чувствовала, какой ненавистью и злостью пропитано каждое его слово, с каким невероятным трудом он выговаривал всё это. — Даже если вы решитесь напасть, тогда не защищаться, не причинять вам вреда и принять смерть с уважением к вам. Тарталья. Даже это устроил Тарталья. Какой же чёртов шутник. От злости к его натуре хотелось просто закричать. — И тебя это устраивает? — удивлённо произнесла Люмин, отойдя от сидящего на коленях фатуиста на пару шагов назад. — Это же издевательство! — Это приказ. Я обязан выполнить его, каким бы он не был. Миледи, — мушкетёр быстро добавил обращение, исправившись. Он продолжал прожигать девушку взглядом, уже заинтересованно наблюдая за её следующим шагом. …а путешественнице не хотелось ничего, кроме как громко крикнуть на весь Хребет, выразив всё своё негодование. Она не может поднять меч на человека, не оказывающего сопротивления. Не может убить не в честном бою, — и Тарталья это знал, как никто другой, поэтому начал свою авантюру. Она понимала — разумеется, Тарталья не предатель родины, развязавший руки несносной путешественнице и давший карт-бланш на полное уничтожение Фатуи, просто предвестник… знает её слишком хорошо, и это приносило боль, граничащую с физической. Враг же не должен так много о ней знать, не так ли? Доступ ко всем аспектам характера Люмин предполагает её капитуляцию. Ужасная мысль о том, что она, верно, уже точно представляет в глазах Чайльда поверженной, морально убивала путешественницу. У него развязаны руки — а у Люмин пока слишком мало возможностей связать их вновь, если только не спалить отель Гёте к чертям собачьим. — Ну… по крайней мере, подговорить хиличурлов не драться у него не получится. Правда же? — неуверенно и тихо произнесла Паймон за плечом путешественницы. Она чувствовала всю перемену эмоций своей подруги, поэтому заметно притихла. Лишить доступа к битвам с осознанными существами, а не бездумными монстрами, — казалось пыткой хуже медленного убийства. Люмин хмыкнула. Рыжий паршивец, казалось, мог заговорить кого захочешь — и если бы задача лишить девушку удовольствия в бою стала для него первостепенной, тот бы выучил хиличурлский за ночь. Пиро мушкетер сузил глаза, наблюдая за перепалкой путешественниц. Наконец он решает выпалить своё слово, пусть его и не просили: — Лорд Тарталья передал, что, если вас что-то не устраивает, он хотел бы услышать предложения и пожелания лично. Девушка перевела взгляд на несчастного заговорившего. С непроницаемым видом, не выдавая ни грамма злости, она наступает на колено пиро мушкетера ногой и приближается лицом к его, переходя на шипение: — Лучше передай своему начальнику, если он не прекратит этот цирк, я сожгу отель, в котором он временно проживает, и скажу всем, что это сделал он. Пусть подумает на досуге: кому поверят охотнее. — Поверьте, миледи, это меньшее зло, что происходит с этим отелем, — нервно рассмеялся мушкетёр, впрочем, поспешно попытался перевести смех в кашель — нога Люмин упиралась в его колено всё сильнее и сильнее. — Я передам. И… был бы счастлив сразиться с вами, если лорд Тарталья примет во внимание ваше доброе пожелание. — Конечно, примет. А если нет — ищите нового одиннадцатого предвестника. Или как там у вас считается? — доброжелательно улыбнулась Люмин и сделала пару шагов назад, после чего протянула фатуисту руку. В ответ на добро, пускай даже и вынужденное, по приказу, она будет проявлять его в ответ. Мушкетёр, хоть и слегка недовольно сверкнув глазом, с выдохом схватился за руку путешественницы и за долю секунды поднялся с колен. Открыл было рот, дабы промычать нечто нечленораздельное в качестве ответа, как Люмин уже и скрылась с его глаз — остался лишь звёздный шарм в воздухе от её маленькой спутницы. Что-то происходило между Предвестником и путешественницей. Обычный пиро-мушкетёр не имел права влезать в какие-то ни было дела предвестников, но последние слухи о путешественницы, висящей на плече у лорда Тартальи и целующей его, заставляли мушкетёра сгорать от любопытства. *** На следующий день Люмин вновь зашла на хребет с заточенным мечом. — В следующий раз надо готовить проверенные блюда, Люмин! — вспыхнула Паймон, кружась вокруг. — Нужно было срочно перебить чем-то эту скользкую массу… Чем-то… О-ох. Нефритовыми мешочками бы… У них такой чудесный вкус с тонкой прослойкой теста с соусом, который открывается, как лотос, а внутри… Кажется, я умираю. Путешественница на спектакль одного актёра смотрела лишь с тихой ухмылкой. У Паймон временами превосходно получалось развлекать саму себя, тем более разговорами о еде — там и самой Люмин было нечего добавить, даже если очень захотеть. Впрочем, путешественница не хотела говорить о еде. Она надеялась утолить свою жажду к бойням хотя бы потасовкой с похитителями сокровищ у окраинах хребта. Это, в общем-то, тоже люди, пускай и не владеют мечом так хорошо, как Фатуи, — но драться умеют, и уже хорошо. Люмин и среди тонких связей похитителей славилась своими умениями и, казалось, что уж они точно будут защищать свои сокровища всей кровью… … но нет. С опешившим лицом под писк Паймон Люмин наблюдала, как похитители, переглядываясь между собой, с помятым выражением лица отходили от неё. Потому что, видите ли: «Фатуи обещали большую награду за ваше непокалеченное тело». И, конечно же: «если на вас заметят рану — спрашивать будут с нас». Люмин была в бешенстве. С румяными от эмоций и холода щеками она сложила меч в ножны и отошла от лагеря, как от огня. Пока девушка считала, что Чайльд займется воспитанием примитивных животных (хиличурлов), которые были уж точно ближе к нему по интеллекту; он прибрал свои ручонки даже к похитителям. Неужели все они готовы преодолеть свою ненависть всего лишь за лишнюю кучку моры? Бешенство. Мелочные создания, не способные удержать в руках даже собственную честь. — Эй, Люмин?.. Э-эй? Куда ты? — сзади мигала малышка Паймон, пока путешественница твёрдым шагом направлялась к тому, кого несколько недель старалась лишь избегать. Как она себя убеждала: она идет туда, чтобы устроить грандиозный скандал и больше никогда не вернуться. Отель Гёте будет гореть — если даже Чайльд не будет ей препятствовать. Быстро-быстро, игнорируя и Паймон, петляющей сзади, Люмин пришла к отелю, который за несколько дней стал ненавистным. Хотя, учитывая постоянных там жильцов, он другим не был никогда. — Будь здесь, — приказала путешественница и, опережая возгласы, пояснила: — Тебе слышать мои слова будет не по возрасту. И, пока Паймон громко протестовала, что она, видите ли, старше даже самой Люмин, последняя поднималась к нужному ей этажу. Она сама не понимала, что делает; в голове были сотни ужасных слов, которые та собиралась выпалить. Лишить её битв — означало оскорбить в самое сердце. — И что ты, чёрт побери, устроил? — прошипела Люмин, едва ворвавшись в кабинет. Ужасный кабинет. Как по интерьеру, так и по атмосфере — а еще ужаснее был человек, сидящий за столом. Одиннадцатый предвестник, который даже не вздрогнул от неожиданного гостя, будто бы наоборот ждал. Это на секунду ввело Люмин в растерянность, но, благо, ярость быстро привела её в чувство. — Перечислишь мне, случаем, что я уже умудрился сделать? — он улыбнулся, продолжая держать в руках книгу. Лишь приглядевшись, девушка рассмотрела название: «учебник хиличурлского от Эллы Маск». Какой же придурок! — Ты… ты… — захлебнулась в своих же мыслях Люмин. Словно вихрь, она подошла к столу предвестника и, хлопнув по нему двумя руками, облокотившись на них, наклонилась к предвестнику. — Запретил фатуи драться со мной. И не только им — всем! Зачем? Чайльд снисходительно улыбнулся, отложил книгу и поднялся со стола, задвинув стул. — Mi mito nye. Mi muhe ye, — проговорил он, глядя неотрывно на Люмин, изредка кидая взгляды на книгу возле него, после чего предпочел пояснить: — Просто потому что могу, не так ли? Это же настолько прекрасно: смотреть, как прославленная путешественница мечется от бездействия. Слаще любого меда. Люмин стиснула зубы. Он улыбался, продолжая насмехаться, — и эта улыбка заставляла её дрогнуть, что-то почувствовать, хоть это «что-то» и не повлияло на следующие действия. Слова вырвались первее меча и всякого здравого смысла. — Реванш? — она материализовала меч со своей спины в ладонь, направив её на предвестника. — Если миледи такого пожелает, — он склонил голову со скромной улыбкой, после чего материализовал водяные мечи. Даже и не спорил, чем заработал по меньшей мере себе пару плюсиков. Люмин хмыкнула — Чайльд не отказался бы от драки даже на смертном одре. Хотя там бы тем более не отказался! Мужчина, от которого захватывало дух и просыпался азарт. Признаться, его умения не стали хуже после их последней стычки в Золотой палате — а местами и даже лучше. Едва Люмин пробиралась кончиком к его телу, тот умудрялся уворачиваться, направляя водяную стрелу в её плечо. Увернулась, прошипев что-то нечленораздельное, и выхватила из правого шкафа книжку, местами агрессивно, а местами разочарованно кинув её в предвестника. Он лишь разрезал несчастную бумагу вдвое и откинул в сторону — его маневренность в разы повысилась. Возможно, потому что тот не был скован обязанностями предвестника и мертвым телом архонта за спинами, как было в первую встречу, либо же и правда искусно тренировался. Меч Люмин действовал быстрее её самой. Он, казалось, имел собственный разум, мешающий Чайльду наносить удары по её телу — отбивающий атакой за атакой, превращая мечи в водяные капли, распластавшиеся на её теле и одежде. Люмин вновь и вновь подбирала первые попадающиеся под руку предметы, кидая их в предвестника, попутно орудуя мечом. Хотелось добраться до его шеи — прислонить меч, наблюдать, как его улыбка становится шире и слышать его провокационные слова. Даже на шаге от смерти, он не перестает дразнить соперника — и это возбуждало. Возбуждало?.. Люмин дернулась, едва подобная мысль ворвалась в голову. Промахнулась, позволив водяному мечу резануть по запястью, — и даже это не перебило противоречивых мыслей в ее голове. Не могла понять, в каком смысле «возбуждало»? Как можно думать о таком, будучи трезвой и не под зельем? Ещё и к своему противнику? В таком темпе она очень скоро оказалась прижатой к столу. С двух сторон — водяные клинки, посередине — лорд Тарталья. Сама она — насквозь промокшая от его водяных клинков с ужасными мыслями в голове о том, как же шикарно он выглядит с мокрыми волосами. Чёрт! Так нельзя думать — и все равно она думает, ощущая горечь во рту. — И наконец… Сама непревзойдённая путешественница попала в руки к ужасному предвестнику, — саркастично начал Чайльд, не отрывая от девушки взгляда. — Сама пришла. Как я долго этого ждал — неделю, кажется? — Это всё было ради того, чтобы я пришла к тебе первой? — нахмурившись, выдала Люмин, сжав края стола в руках. Руки были парализованы мечами Тартальи. Тот лишь дернул плечом. — А что, ты бы пришла по другому поводу, спросить, как у меня день прошёл? Разве ты пришла бы по другому? — спросил он, не изменившись в лице ни на каплю, лишь слегка улыбнувшись. — Нет. Не хотела даже видеться с тобой. — Я тоже так подумал. К чему за тобой бегать и ждать чего-то, что никогда не будет, когда можно лишь устроить мягкую ловушку для тебя? — под конец голос Чайльда перешел на шепот, как и его лицо — ближе к её уху. Его зрачки расширены, что сводило Люмин с ума, так же, как и его тёплый запах, окутывающий со всех сторон. Тёплый и согревающий — так больше не пах никто во всех мирах. — Ловушка? — переспросила она; брови Люмин не разгладились ни на йоту — ситуация безумно напрягала. — Посмотри же: мой кабинет, я стою напротив, ты прижата мной к моему же столу без возможности выбраться. Не кажется ли это ловушкой? — и наконец он вновь улыбнулся. Так, как присуще только ему и немного Итэру, — то, на что повелось её застывшее сердце. Откуда он мог знать, что Люмин придет? — И что ты хочешь? — неуверенно произнесла Люмин. Подсознательно ответа боялась так же сильно, как и хотела его. Что же она может ему предложить? — Поймал меня. Зачем? Ответа не последовало, и это заставило Люмин запнуться. Чайльд невесомо касается руки путешественницы, а именно кидает взгляд на запястье, с которого текла тонкая струйка крови от его клинков. Девушка жмурится. Она уже и думать забыла о боли, которая следует за этой раной. Чайльд смотрит — и своим пальцем поднимает запястье девушки к себе, после чего, наклонившись, слизывает образовавшуюся дорожку крови. Ощущение, будто Люмин забыла, как дышать; параллельно она думает, что оставить Паймон за дверью было чертовски правильным решением. Малышка бы такого не пережила. Боль уходит на второй план, теперь она чувствует лишь язык предвестника на своей руке, что заставляет Люмин покраснеть и ещё сильнее зацепиться за стол сзади одной рукой. Хотелось фыркнуть — она пришла сюда с невообразимым количеством агрессии, которую рыжий чёрт рассеял одним лишь взглядом. Такой талант Чайльда бесил, но, иронично, сделать с ним что-то Люмин не могла. Не могла и сказать что-то язвительное — горло пересохло, а все мысли исчезли, кроме одной по типу «он выглядит невероятно». Чайльд оставляет поцелуй на запястье, поднимаясь губами выше по руке к плечу, а дальше — к шее. Очертив круг языком на шее, он вдруг впивается в кожу губами, и всё, что Люмин может сделать, — сдавленно выдохнуть и наклонить голову назад. — Несколько дней назад ты была разговорчивее, — будто желая вернуть диалог в повседневное русло, кидает предвестник. Люмин шипит. Он напоминает о том дне, прямо пока его губы остаются на её шее — и больше всего хочется приказать не болтать, а нее разозлиться. — И что же… тогда тебе нравилось больше? — выпаливает Люмин. Осознает вопрос лишь произнеся последнее слово — он хоть и звучит безучастно, как казалось, но сквозь букв так и сквозит беспокойство. В ответ предвестник лишь хрипло рассмеялся и опустил глаза на лицо девушки, хитро улыбнувшись. — Если ты скажешь, что ты влюблена в меня, то сегодня мне понравится больше, — и Люмин вновь дёрнулась. — Зачем мне врать? — храбро смотрит в его глаза, пытаясь выпрямиться. Он был чертовски выше её — что раздражало Люмин донельзя — и так она могла быть хотя бы на уровне его плеч. В глазах Чайльда — смешинки, на губах всё та же улыбка, не послабевшая ни на йоту. Продолжает держать паузу, пока Люмин происходящее начинает напрягать. Он ведь не мог знать точно, чем её напоили, верно? Тогда Чайльд наконец отвечает, ласково, с нежной улыбкой, будто бы малолетнему ребёнку, поймавшего на лжи: — Ты бы не соврала, сказав такое, — я точно знаю, что ты влюблена в меня. — С чего бы это? — он не мог. — Ты тогда выпила зелье правды, дорогая. Я это знаю. Альбедо сказал. Или Сахароза. Чёрт! Или это психологическая уловка? Люмин теряется, в голове пробегает тысяча мыслей, и ни за какую зацепиться она не может. Почти уверена — на лице отражается замешательство, от чего Тарталья улыбается чуть шире. Наслаждается ли он обстановкой? В последнее время у него удачно получается ставить Люмин в неловкое положение, его это наверняка веселит. Пока Люмин молчит, не в силах подобрать нужные слова, Чайльд вновь смотрит на рану на запястье девушки. Он колеблется, пытаясь узнать причину такого помутнения её рассудка во время битвы — никогда ранее Люмин не допускала таких промахов. Под сильное шипение девушки касается раны, глядя на открытую рану. Гидро глаз бога нагревается, а запястье в ту же секунду обволакивает вода. Очень быстро рана затянулась, как и смылись те запекшиеся дорожки крови, которые Чайльд не успел слизать. Тогда губы мужчины накрывают запястье, оставляя на нем влажный поцелуй. Он слишком… слишком другой, не такой, как раньше, — у Люмин перехватывает дух. От нового Чайльда веет нежностью. Путешественница хотела бы сказать, что такое происходит впервые, но нет — озарение приходит спонтанно. Когда тот пускал стрелу в митачурлов сзади, а потом днями смеялся с Люмин, что её чуть не прибил какой-то митачурл; как он запрещал переходить речки и долгое время искал туманные цветки, чтобы вода под ногами заледенела, а потом насмехаться над Люмин, что та все ещё не получила крио глаз бога и вообще, «с тобой больной неинтересно иметь дела… впрочем, как и всегда, ты такая язвительная». Люмин не обижалась — нет, не то, чтобы она умела это делать, она просто злилась. Как могла бы разозлиться и сейчас, дёрнув ладонь с его губ и шлёпнув по щеке, но рука не тянулась. Не хотелось этого делать, потому что она замерла в ужасном озарении его заботы, скрытой под ненавистью. Какой же глупой была, не замечая этого. У Люмин вырвался нервный смешок — даже тысячи лет блужданий по другим мирам не научили её видеть очевидное. Грош цена тогда такому опыту. — Вам смешно, прославленный рыцарь? — строго переспросил Чайльд. — Да. Забавная ситуация, — наконец улыбнулась путешественница, коснувшись ладонью щеки предвестника. Он улыбнулся и уткнулся в её руку, словно котёнок, — и Люмин выдохнула. Встав на носочки, она потянулась к его губам, ожидаемо не встречая сопротивления. Она почувствовала, как уголки его губ поднялись, а руки обвили её талию, прижимая к себе всё крепче и крепче. Это было чертовски правильное решение — ноги Люмин подкосились, голова закружилась. Такой тёплый. Поцелуй напоминал ещё один реванш — слишком грубо, слишком горячо, слишком нетерпеливо. Чайльд проник в её рот, а Люмин шумно выдохнула, вернув ладонь в его рыжие волосы. Слишком, слишком горячо — его руки ощущаются по всей спине, спускаются к талии и бёдрам. Наконец Чайльд не сдерживается и берется за талию девушки, усаживая её на стол. — Ты такой предсказуемый, — смеётся Люмин, сцепив свои руки на шее мужчины. Его привычка непременно усадить куда-то путешественницу заставляла её улыбаться. — Должен же кто-то из нас быть таким, — ухмыльнулся Чайльд, вновь потянувшись к её лицу уже на более удобных условиях. — Ты считаешь меня непредсказуемой? — Я считаю тебя упрямой, очень упрямой, но всё же это не помешало влюбиться в тебя. — Мы с тобой похожи. Чайльд провел языком по губам путешественницы, после чего уже нежнее обмял её губы, которые Люмин с выдохом раскрыла. Он сводил её с ума — когда целовал, когда дразнил, когда прижимал к себе так сильно, словно даже миллиметра расстояния между ними казалось ему километром. Словив его нижнюю губу, Люмин слегка засосала её, отчего Чайльд раскрыл глаза. Светлый голубой цвет казался глубоким океаном — тёмным и нетерпеливым. Волна чувств захлестнула Люмин с головой, и она опустила руки на его ремень. Ужасный, просто чертовски ужасный ход — но за столь нетерпеливым поцелуем не было времени подумать про это. Его руки были везде — под платьем, на коленях, стягивали длинные перчатки с ее рук и стряхнули шарф с шеи. Путешественница ахнула. Его губы не отрывались от неё: прикусывали и тянули, миролюбиво зализывая укус; язык сталкивался с её. Словно бы желая посмотреть на разгоряченную Люмин еще раз, Чайльд раскрыл глаза и чуть отодвинулся. От его взгляда девушка ощущала, будто начинала гореть ещё сильнее. — Ты самая невероятная женщина, что я встречал в своей жизни. Земля уходит из-под ног. Люмин улыбается, не в силах найти достойный ответ, и чувствует, как внутри растекается нечто теплое. Чёрт. Она влюбилась и причем бесповоротно. От этого чувствует ещё сильную необходимость в его касаниях, поэтому Люмин тянет руки к его воротнику и вновь затягивает в горячий поцелуй и стягивает с него серый пиджак. Хоть, возможно, и зря — вид рыжего мужчины в костюме непроизвольно затаивает дыхание. Никому ещё не шли костюмы больше, чем ему, но в этой ситуации оно ни к чему. Чайльд, на секунду оторвавшись, послушно помогает сбросить пиджак. Под ним — ничего, и Люмин облизывает губы, ощущая на них привкус мужчины. Мужчина затаивает дыхание и пробегается глазами по платью девушки, явно думая, как его снять немедленно. Застежка сзади оказывается быстро расстегнута, а платье — скинуто. Мужчина улыбается, смотрит на прикусившую губу Люмин и не может найти слов. Каким должен быть поцелуй, чтобы выразить ей свое восхищение и любовь? Он видит перед собой не воина, а женственную путешественницу, чьи нежные изгибы заставляют сходить с ума стремительными темпами. — Ты прекрасна, — шепчет мужчина, оставив поцелуй на плече, на шее, на ключицах… и, чуть откинув Люмин, прикасался губами все ниже и ниже. От чувств у девушки сносило голову; она застонала и выгнулась, ощущая всё новые и новые поцелуи. Вокруг жара, но явно не из-за погоды, однако это даже не волновало Люмин. Единственное, кто волновал её, это мужчина, проделывающий дорожки поцелуев по всему её телу. Дыхание сбивалось, Люмин задыхалась, потому что забывала, как правильно дышать. Абсолютно плевать, что произойдет дальше, — она хочет ощущать его прикосновения везде, слышать, как он стонет и что-то шепчет на ухо. Все остальные желания отстраненные, фоновые, и поэтому Люмин пальцами притягивает его лицо к своему. Он лишь шепчет, как сильно сходит с ума, как восхищен и полностью покорён, на что Люмин лишь согласно выдыхает и стонет в ответ. Она могла бы очнуться, когда Чайльд поднял её на руки и вынес из кабинета, но была занята зацеловыванием его лица. Чёрт, может он подлил в воду зелье возбуждения? Неважно. Мысли мешают Люмин его целовать, поэтому она быстро их вытесняет. *** Голова покоилась на груди мужчины, пока его палец ласково рисовал что-то на её макушке. Закрыв глаза, Люмин вдыхала его запах, как не иронично ставший родным за такое время. Чудовищная ситуация, с которой уже не выпутаться, — но всё же жалости к себе или сомнения не было. Так было легче. Уходить не хотелось, хоть и было навязчивое чувство, что уже пора. Слишком злоупотребила гостеприимством лорда Тартальи. Ладонь мужчины раз за разом гладила её волосы, но мысль не исчезала — пора… Она нехотя встала с постели, окидывая взглядом номер мондштандтского отеля, с ужасом замечая сплошной беспорядок и хаос. Страшно даже представить, что творилось в самом кабинете, где они, чёрт возьми, умудрились ещё и подраться. Люмин выдохнула. Дрались — но те минуты после драки казались куда слаще. Облизнулась, вспомнив, с какой заботой и нежностью Тарталья избавлял её от крови и заживлял раны. Сам же мужчина с любопытством смотрел на обнаженную путешественницу, которая взглядом пыталась найти вещи, валяющиеся в разных уголках комнаты. Хочет уйти. Неудивительно, но, впрочем, не менее обидно — на секунду Тарталья пожалел, что не владеет стихией анемо, чтобы все вещи вынести ветром на улицу. Так бы путешественница в жизни не ушла. Мужчина перевел взгляд на окно и улыбнулся, после чего лениво взглянул на путешественницу. Натягивающая перчатки, та выглядела ещё сексуальнее, чем обычно: взбалмошная и открытая. — Боюсь, что на улице ливень, — мужчина вернулся на подушку и развернулся, полностью обернувшись в сторону путешественницы. Та дёрнулась и глянула на окно, где и правда шли потоки воды. Такого ливня в жизни она ещё не видела. — Когда дождь меня останавливал? — насмешливо поинтересовалась девушка, пытаясь подавить неуверенность внутри. Чёрт. Будто сама природа идёт против неё — она не хотела оставаться ещё дольше, ведь так рискует не уйти уже никогда. — Пройдешься под таким ливнем — заболеешь. Катерине даром не нужна больная путешественница, — ухмыльнулся Чайльд. — Вернёт тебя мне назад, скажет, мол, заберите, юный господин, она слишком испортилась. А я не смогу отказаться, — он присел на постель и теперь в лице не было насмешливости. — Не уходи. Останься хотя бы пока дождь не кончится. — И сколько он будет идти? — неуверенно произнесла Люмин, взглянув не на окно, куда было бы посмотреть более логично, а на лицо мужчины. — Надеюсь, что всю жизнь, — улыбнулся он.