Путеводная звезда

Молодого человека Аня нашла в парке напротив собора. До конца шоу оставалось не более сорока минут, так что лучше б было перейти сразу к делу без излюбленных Женей ужимок и шуток. Да и не располагала тема грядущей беседы на весёлый лад ни с какой стороны. Фигурист выглядел точно также, как и затянутое тучами небо его родного города: волосы цвета жжённой травы в беспорядке спадали на лоб, серые глаза в задумчивости опущены к земле, а руки скованы в сжатый до виднеющихся вен замок. — Привет, — начать всегда сложнее всего, Аня понимала всю неправильность и правильность этой ситуации в симбиозе. — Давай не будем ходить вокруг да около и просто нормально поговорим? — По-моему, я из нас двоих в разговорах на данную тему всегда был более прямолинейным, — парень уже привычно усмехнулся, размяв затёкшую шею. — Да и идея с разговором твоя, так что вещай. Взмах его руки в воздухе лишь усилил ощущение того, что приходом сюда Семененко сделал ей одолжение. Его глаза врезались в её лицо, словно замёрзшие в морозную погоду иглы. Тело пробирало неопрятной дрожью, но янтарные глаза ничего не отражали. — Я просто хотела попросить тебя держаться от меня подальше. Всегда, — голос звучал спокойно, даже жёстко, такое с ней было впервые. — Ты действительно не понимаешь, что делаешь? — его голос перешёл на шёпот, и дурацкое врождённое любопытство побеждало в Ане её рациональность. — О чём ты? Женя, я сказала тебе всё, оставь меня, — развернувшись, Аня почувствовала, как на её запястье кольцом сомкнулись цепкие пальцы, силой заставившее застыть на месте. — Я не буду смотреть, как ты губишь свою жизнь с ним, — по глазам было видно, что сам парень действительно верит в то, что говорит. Его пальцы чувствовались браслетом терновника, что ранит шипами нежную кожу. — Значит, тебе придётся ослепнуть, — разговор шёл совсем не так, как она хотела. Хотя единственное, что Женя делал искусно, это ломал хорошие, связанные с ним самим, шаблоны. — Ответь мне только на один вопрос, — он тяжело вздохнул, отпустив девичью руку, отчего Аня для надёжности прижала её к груди, слегка потирая. — Почему он, Аня?.. Сама фигуристка никогда до этого глубоко не задумывалась «почему?». Как-то не было причин. У неё внутри любовь к Дане была настолько правильным чувством, что её истоки мало волновали, как будто были с ней с самого начала. Встречать взглядом с утра и провожать с улыбкой вечером, ещё, как он говорит «совсем зелёного, амбициозного парня». Эта ниточка, связавшая их посильнее каната, плелась день за днём долгие годы. Которую она так боялась разорвать сейчас одним неловким движением. Она просто всегда выбирала его, как выбирает и сейчас. — Потому что люблю, — вот так просто, на одном дыхании произносит, смотря на то, как в его глазах рушатся воздвигнутые замки. Другие слова излишни, да и не одно из слов, что записаны в словарях, не передаст того, что у неё внутри. Это нельзя прочесть, или увидеть — нужно почувствовать. Сначала ты разлетаешься на множество осколков, как хрупкая поверхность изящного зеркала, а после его руки с бережностью собирают тебя заново, снова и снова. Женя выдыхает так, как будто минут десять находился под толщей воды без возможности дышать — вырывает её из рвущихся наружу эмоции. Ей хочется убежать, как можно дальше от скамейки, на которой сидит фигурист, от площади, из этого города. Просто оказаться в тёплых объятиях Глейхенгауза, что укроет от боли сильными руками, шепча что-то еле различимое. Аня лишь на пару шагов удаляется от Евгения, но он обходит её стороной. Молчит и даже не оборачивается, как это было обычно, а просто идёт дальше, но это звучит громче любого из прощаний на всей земле. Дышать становится легче, верёвка, сдавливавшая шею наконец-то сброшена на промёрзшую от бесконечных дождей землю. Лёгкость пропадала по мере её приближения к ледовому дворцу, потому что Даня не из тех людей, которые махнут рукой на исчезновение и пропущенные звонков десять. Ещё один сложный разговор за день, слишком много даже для её нервной системы, но выбор отсутствует. Входя в раздевалку, Щербакова ожидает увидеть Сашу, но никак не хореографа, сколовшего голову к коленям под весом своих же ладоней. Сумка в её руках сама собой выскальзывает из рук и падает на пол, нарушая тишину и осведомляя Глейхенгауза о её приходе. Он поднимается резко и смотрит на неё так, что мурашки собираются где-то между лопаток. Не успевает подумать, как оказывается в его объятиях, заставляющих холод Петербурга покинуть её. В воздухе повисло напряжение, магнетизм, который можно было ощутить. Они смотрели друг на друга не отрываясь, не успевая подумать моргнул ли кто-то из них хоть раз. Обычно такие моменты вызывали в ней тепло, радость или успокоение и расслабленность. А сейчас Аня чувствовала волнение вперемешку с его любопытством, что горело в тёмных глазах, и терялась в своих же лабиринтах эмоций, не понимая, что происходит. Щербакова не знала, что было хуже. То, что она сначала в некотором смысле наврала Дане, а потом только подумала, что стоит-таки ему сказать. Или то, что она заставила его так переживать из-за своего исчезновения, не отправив даже смс-ку. Он выглядел уставшим, утомлённым и явно нуждающемся в кровати и отдыхе, а не в лавке женской раздевалки и накрученных нервах из-за Ани. — Аня, — скорее выдохнул, чем сказал до того, как прижать её, сжимая пальцами хрупкие плечи. — Уже не знал, что думать… — Прости, — слёзы сами собой жгли кожу, чувствуя как сильно он прижимает к себе. Аня даже чувствует как гулко бьётся его сердце. — Я хотела сказать тебе, просто… Слегка отстраняясь, он задел пальцами пострадавшее от встречи с семенем раздора запястьем, вынуждая прикусить губу. — Что это?.. — с обеспокоенным взглядом Даня осматривал её руку, на которой пламенем горели уже не такие яркие, но отчетливые следы пальцев Семененко. — Аня, что это? Перед прокатом сказать хотелось, сказать было просто необходимо, а сейчас — страшно. Не реакции, не ссоры. Страшно утратить доверие, которое складывалось между ними годами, многочисленными тихими разговорами за кулисами, куда ни одной камере хода нет. Как-будто после этого просто ничего нет. Пустота. — У меня был разговор с Женей… — слёзы сами собой обжигали щёки оттенком предательства. — И разговор прошёл не так, как я предполагала, но всё же к итогу мы пришли. Это звучит, как оправдание, или ей так кажется. Он больше не держит её в своих руках, отворачивается к стене, опираясь на ту рукой. Его молчание хуже всего, что можно было услышать в этой ситуации. — Ты как никто другой должен знать, как важно давать второй шанс, — в ответ на её реплику Даня то ли выдыхает, то ли выдаёт смешок. — Я как никто понимаю, что он только и ждёт возможности воспользоваться твоей добротой и выкинуть что-нибудь такое, — хореограф быстро и аккуратно обхватывает пальцами пострадавшее запястье, поднимая его на уровень её глаз. — Сделать тебе больно. — Но ведь ничего особенно не случилось, — Аня всегда чётко уверена в своей сердобольности ко всему на свете и просто невыносимо упряма. Ему Хочется теперь не просто обнять, а встряхнуть за плечи, чтоб очнулась. — Аня, а если бы случилось, что тогда? — лучше бы он кричал, правда, этот опустошенный нервотрёпкой голос хуже скрежета стекла. Остается только прижаться к нему со спины, обвивая руками в районе солнечного сплетения и чувствовать, как мужчина понемногу успокаивается от размеренных движений её ладоней. Пытаться впитать тепло, пока у неё есть возможность. Он не шелохнулся, стоял, как замертво, и лишь вздымающаяся диафрагма оповещала о долгих вздохах. Мужчина крепко зажмурил глаза, в очередной раз пропуская кислород в свои лёгкие, словно действие приносило ему боль. Затем повернулся к ней лицом и долго всматривался в её янтарные глаза, которые то смотрели прямо в его собственные, то опускались к полу. Его рука мягко легла на её щеку, очертив линию скулы. Аня хотела было накрыть его ладонь своей, не давая отстраниться, но боялась пошевелиться, думая, что даже одно движение с её стороны может всё испортить. Его глаза были чёрными, в них не было и проблеска от былых карих очей. Даня смотрел на Анну с желанием понять живущее в ней безрассудство, поступать так было более, чем опрометчиво. Сил внутри него осталось лишь на то, чтобы ещё раз коснутся пальцами девичьей щеки, пока рука безвольно не опустилась. А после молча выйти. Потому что опустошение слишком страшное чувство, а её слёзы, медленно текущие по той самой щеке, ещё страшнее, он даже сказать ничего не может, смотря на них. Воздух становился тяжелым, оседал в легких девушки жидким металлом и обволакивал кожу. Первый холод, идущий из-за открытой им двери, заставил её облокотится на стену от сознания, что надо было успеть, надо было сказать ему, а теперь… Странная ошибка, ведь ей просто не хватило времени, а не доверия к нему. Зачем она вообще выдумала эту встречу, без которой уж точно можно было обойтись. А вот без его тепла нельзя. Привыкнуть было так легко, привыкнуть так, что будто прирасти к нему душой. И теперь даже лёгкий холодок по глупости кажется стужей. Дойти до номера проще, чем решиться нажать ручку двери. Аня не ожидала того, что увидела, переступив порог: Даня аккуратными движением складывал её вещи в чемодан. Молча, ничего не бурча под нос, как это иногда происходило. Его чемодан же стоял прямо у входа, что Щербакова поняла ненароком запнувшись об него. Начать говорить было тяжело, стыдно до скрученных внутренних органов. Понимает — виновата, Даня мог простить что угодно, всегда же прощал. А сейчас, похоже, задело то самое, живое, что сама и породила в нём. Хотела как лучше, а получилось хуже некуда. Он просто прошёл мимо, отдавая ей в руки куртку потеплее. Не набрасывал на плечи как всегда, проводя пальцами до талии, не целовал куда-то в волосы, но всё-равно заботился. Чемодан везти не позволил — опять не слова ни говоря, забрал. Вот так просто — он всегда относился к собственным желаниям, как к второстепенным, даже в таком состоянии. И не говорил он не только с ней, а игнорировал каждого, кто присоединялся к их маленькой процессии. В самолёте стало казаться, что напряжение между ними достигло пределов, если они у Дани были. Трусова активно предлагала Ане выбрать место рядом с ней и Марком, пока Даня уже сел с Букиным, поэтому Аня со вздохом поплелась на свободное место рядом с подругой. — У тебя сейчас лицо трещинами пойдёт, — Саша слегка потрясла Аню за плечо, и та встрепенулась. — Что у вас стряслось? — С чего ты взяла? — голос всё-таки подвёл Щербакову и предательски вздрогнул. — Ну, то, что сидишь сейчас со мной, а не в обнимку с нашим хореографом уже о многом говорит, — скрывать что-то от Трусовой всегда было трудно для Ани, слишком много времени они провели вместе, так тут всё было очевидно каждому второму, а тем более ей. — Саш, я такая дура… — обречённый выдох сорвался с губ Щербаковой, когда она обернулась, чтобы посмотреть на Даню, спящего в наушниках в слишком напряжённой для сна позе. — Даже отрицать не стану, хоть ничего ещё не знаю. — пожала плечами Трусова и кивнула, желая всё-таки услышать историю, что привела к таким удручающим последствиям. — Вообщем, я встречалась с Женей и… — но возглас подруги не дал Ане договорить. — Семененко?! — Да, не кричи так, люди же вокруг, — Аня огляделась по сторонам, но даже Кондратюк всё также посапывал на плече рыжеволосой, и успокоившись выдохнула. — Ты точно дура, Щербакова, подтверждаю, — похлопав виновницу по плечу, резюмировала Саша. — Лучше б совет дала, а не приговоры раздавала, — в голосе сквозила обречённость с налётом вины. — Потому что, по меньшей мере, глупо так поступать, Ань. Даниил Маркович не заслуживает такого, он же и так вокруг тебя словно лиана вьётся, так зачем тебе бежать к нарциссу? — Аня и сама понимала всю сложность сложившейся ситуации, и здесь только её вина, как не посмотри, а идей, как вернуть тёплый взгляд хореографа так и не было. — Я не бежала к нему, — хотя по сути до той самой площади она именно бежала. — Просто хотела наконец-то избавиться от чувства вины перед ним. — Избавилась отменно, обзаведясь таким же, но уже перед Глейхенгаузом, думаю, лучше не стало? — судя по тону вопрос явно был риторический, — Ладно, помогу тебе, только ситуация патовая, одним «прости» ты не отделаешься. — Сама понимаю, оно ещё в Петербурге не дало никаких результатов, как дупель против четвертного, — сравнение чувствовалось вымученным, как и та, что его сотворила. — Говори, давай. — Ладно, отрываю почти что от сердца собственных тузов, ты просто останови его прямо во время обиженной тирады. — щёки не смотря на весь уже наработанный на пару с тренером опыт всё-равно окрасились в нежно-караловый, а на губах проступила смущённая улыбка. — По щёчкам вижу, ты поняла о чём я. Включишь всё своё очарование и напор, вуаля, Глейхенгауз растает быстрее, чем наш каток под палящим солнцем. Лично проверено, — стрельнула глазами «королева квадров» в сторону Марка, который лишь поудобнее устроился на её покатом плече. — Ну не могу же я просто взять и набросится, как-то это… — притупив взгляд, пробурчала Аня, у неё не было привычки обсуждать такие темы, оставляя все пикантные подробности только в их с Даней квартире. — Надо, не для себя, так для родины, Щербакова, а-то останемся без главного хореографа страны. Поэтому можешь, и вплоть до десерта. — сказать легко, сделать сложнее, особенно со скребущими на душе кошками.

***

Иногда легче игнорировать произошедшее, чем разбираться в проблеме, обсуждая её, но не все готовы на это пойти. Даня не хотел признать собственную слабость, неспособность нормально поговорить с ней, но сейчас он был слишком накалён, чтобы разговаривать. Руки трясет, ключи не попадают в замочную скважину, а дыхания не хватает. Он с силой отрыл дверь, но всё ещё ничего не произнёс, а Аня не хотела делать ещё одну пробойную в и так тонущей лодке. Замкнутый круг, как не посмотри. — Ты вообще со мной больше разговаривать не будешь? — Аня закусила губу, снимая ботинки с ног, всё-таки решив расставить все точки над и. — А о чём мне с тобой разговаривать? — Даниил удивлённо поднял бровь, даже не посмотрев на неё. Не желая продолжать увлекательную, действующую на расшатанные до предела нервы, беседу, мужчина направился прямиком в душ. Аню раздражала тишина и собственное сердце, бьющееся в проклятом, томящемся ожидании. В немом ожидании его возвращения. Казалось, что так было всегда — он любит, она ждёт. Аня была уверенна, что на его чувства этот поступок не повлиял, иначе б её тут не было — отвёз бы к родителям, да и всё. Но он не отвёз. Да, не говорил, не подходил, но точно любил. «Главное не нервничай! Не в первый раз же». — всю дорогу она размышляла над советом подруги, взвешивая риски хотя бы сейчас, и сошлась на том, что Саша права. Девушка забралась в оставленный хозяином чемодан и накинула на себя уже почти родную чёрную рубашку (кажется именно её он любил одевать на шоу), застегнула её на все пуговицы. Запах одеколона успокаивающе проникал в лёгкие, заставляя прикрыть глаза, а после залезть в постель, слегка подгибая ноги в коленях. Поза и впрямь интригующая, и волосы Аня всё же распустила, позволяя им литься волнами вдоль её тела. «Может расстегнуть верхние пуговицы?» — на скулах словно по мановению волшебной палочки проступает легкий румянец, ещё год назад она и подумать не могла, чтобы лежать в спальне хореографа, раздумывая над такими вопросами. Прошло пять, десять, пятнадцать минут… «Он там утонул, что ли?» — вся ситуация всё же не располагала Аню к расслаблению, учитывая её предпосылки. Глейхенгауз вышел из ванной в одних лишь домашних штанах спустя двадцать минут. Капельки воды скатывались по торсу, заставляя Аню невольно закусить губу. Надо было хоть что-то сделать, но всё её тело словно застыло. Ни взгляд отвести, ни рукой двинуть — ничего. — Поговорить хотела, ну, давай поговорим. — он словно нарочно сел как можно ближе, из-за чего мысли спотыкались одна об другую, а глаза следили за каплей, что шла вдоль его предплечья. «Какой голос…», — её колени задрожали, хорошо, что она всё же легла, а подсознание так не вовремя подкинуло воспоминание о его губах на её нежной коже. — «Возьми. Себя. В руки. Кто кого соблазняет, чёрт возьми, умерь свои гормоны». — Не уверенна, что я сейчас готова именно разговаривать, — выдохнула Аня неестественно хриплым голосом и тут же закашлялась, пытаясь прочистить горло. − Может, тогда выпьем чаю? — его же голос отличался значительным спокойствием, хотя говорил он медленнее, чем обычно. «Что?», — Щербакова не знала правил этой игры, а вот хореограф, похоже, снова рассчитал всё до мелочей. − Чаю? — неуверенно переспросила фигуристка, не спуская с него изумлённых глаз. — Да, чаю. Обычно это помогает, − Глейхенгауз приподнял одну бровь и ухмыльнулся в собственном превосходстве. Аня хотела быть кошкой в этой игре, но в итоге оказалась мышкой в плену мягких лап кота-мучителя. Фигуристка снова покраснела. Даня определённо дразнит её. Лёгким движением поправляет воротник рубашки, что кажется срослась с её кожей, потому что даже лёгкое касание пальцев сквозь ткань отозвалось током по всему телу. — Я не хочу чаю, — Аня со свистом втянула воздух. Он взял ее лицо в свои ладони, и она не могла отвести взгляд, даже если бы захотела. Но она не хотела. − Я хочу задать тебе вопрос. — вкрадчиво произнёс Даниил, не разрывая зрительный контакт. «Боже… Это какая-то невыносимая пытка», — не так девушка планировала провести эту приватную беседу между ними, но её возлюбленный по видимому играет в долгую игру. Даниил наклонился ближе, ей вдруг показалось, что он всё же хочет её поцеловать. Девушка судорожно облизнула губы. − Скажи мне… Он не стал её целовать. Только наклонился ещё ниже и прошептал ей на ухо: − … чего ты хочешь? Она почувствовала его горячее дыхание на своих волосах. От этих ощущений перехватило дух. Теперь мужчина был так близко, что девушке пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Пульс громко стучал в висках, мысли не слушались: — Прости, — она почувствовала его губы на сонной артерии, от его касаний кровь пошла быстрее, глаза сами собой погрузили её в темноту, ощущения стали острее, а мысли обрывочными. — Тебя, только тебя… Это не было похоже ни на одну из ночей, что они провели вместе. Всё было затуманено любовью с каким-то оттенком отчаяния. Они хватались друг за друга почти что инстинктивно, резко, сжимая пальцами чуть ли не до боли. Дыхание слишком обрывистое, без возможности его восстановить, потому что она даже не собралась отстраняться от него в поцелуе. Аня вырисовала прощение губами на его коже, иногда оставляя крошечные лунки от зубов. Новые ощущения вынуждали его закатить глаза, прежде чем забрать власть в собственные руки. Всё вокруг выглядело будто размытым, затуманенным, и Даня с силой зажмурился от нарастающего с каждой секундой шума сердца в ушах. Смотрел на неё и не мог насмотреться, как путник, увидевший мираж. Она была прекрасна в собственном нетерпении. Аня схватила его за шею и притянула к себе, чтобы встретиться с ним взглядом: — Если ты не сделаешь это в ближайшие пять секунд, я убью тебя. Глейхенгауз выгнул бровь, и ухмылка расплылась по его лицу. — Анна, — выдохнул он, когда она притянула его к своим губам, требуя его с таким энтузиазмом, что у него закружилась голова. — Ты играешь с огнём, с которым не сможешь справиться одним этим тоном, милая, — предупредил он, чувствуя, как его самообладание снова начинает ослабевать. — Так сожги меня, Даня, — шепнула девушка в уголок его губ, прежде чем утянуть в новый поцелуй. Сегодня она чувствует себя раскованнее, чем обычно, и это даже немного пугает Даниил поддается в мягком уничтожении, как ломают сухую ветку — с хрустом, без сопротивления и на части. Он морально перед ней слаб, физически — посыпался уже тогда, когда Аня переступила порог их номера в Петербурге. Исполняет её просьбу в ту же минуту, резко, сжимая её бедра пальцами, пока прикрывает глаза в полу-крике. Хореограф перегорел и проиграл, опять. И в этой игре проигрывать хочется снова и снова. Прощать всё, что ей угодно, только бы чувствовать это искреннее извинение разгоряченной под её тонкими пальчиками кожей. Оторвавшись от её покрасневших губ, которые от поцелуев потеряли четкий контур, он чуть отстраняется, заглядывая ей в глаза. — Да… — то ли она пыталась произнести его имя и задохнулась в собственном вознесений, то ли это её мысли вырвались с тех самых губ. Он переплёл свои пальцы с её, прежде чем свести её ладони над головой, ограничивая её движения. Глаза снова нашли этот проклятый след чужих пальцев на её запястье. — Ты моя… — всё-таки чувство собственничества по отношению к ней никуда не ушло, как не пытался засунуть свои эгоистичные порывы ещё по началу тренерской карьеры, хотя сейчас они имели другой смысл. — И другого не дано. Вдруг что-то тёплое и пушистое приземлилось на кровать и прошествовало к изножью. «Мафия, будь ты неладна…» — он совсем забыл о третьем жельце их квартиры, что был привезён Аниными родителями обратно в их обитель ещё утром, и поэтому даже не подумал о том, чтобы запереть дверь в спальню. Даня приподнялся на локтях и спустил незваную наблюдательницу обратно на пол, строгим взглядом дав той понять, что повторное вторжение ей так легко не простят. Кошка недовольно мяукнула и гордо ушла на кухню. — Не отвлекайтесь от процесса, — прошептала Аня на выдохе, привлекая его к себе, — Даниил Маркович… Слова сорвались сами собой, вызывая не её лице маленькую волну смущения от собственной смелости. Но возлюбленный, поняв её посыл, взял ее ладонь и осторожно коснулся губами каждого пальца, задержавшись на мизинце. В ее руках снова появилась дрожь. Не позволяя себе моргать, он впитывал её образ по капле в собственной памяти в этот момент. Ее мимика, взгляд, движения — все безупречно. Взглядом прилип, если оторвётся, то с мясом. Если остановится, то вместе с сердцем. Аня не знает сколько за этот вечер или ночь взорвалась в его руках, подобно сверхновой звезде, позволяя телу томительно ослабнуть. После чего Даня приземлился на спину, чтобы восстановить дыхание и по странному улыбнулся, смотря на неё тёплым взглядом. — Какой же я идиот. — обеспокоенность случившимся этим утром тонет камнем на дно от того, как она рисует пальцами узоры на его плече, прижимаясь ближе. Как же глупо. Поддался, сломался, а теперь лежит с улыбкой на лице и сам себя бесит. — Только не говори, что ты пожалел о том, что мы помирились, — Аня слегка приподнимается, чтобы посмотреть в его глаза и улыбается. — Кажется, нет. — уголок его губ дёргается вверх, а рука зарывается ей в волосы. — Кажется? — скептически подняв брось и слегка сощурив глаза, спрашивает Аня. — А ты хочешь заставить меня пожалеть? — у него вырывается смешок. — Боже, Даня, — Аня наигранно возмущается, продолжая улыбаться, льнет к нему под бок, устраиваясь поудобнее на плече, и чувствует, как ее обнимают, прижимая ближе. — Ты знал, что ты очень заботливый и даже когда пытаешься этого не показывать, всё-равно чувствуется? Глейхенгауз задумчиво молчит, разглядывая потолок, и обнаруживает пару мелких трещин, а Аня продолжает: — Ты знал, что можно говорить словами через рот, что беспокоит, и решить проблемы, а не замалчивать до победного? — Что такого в том, что мне не нравится то, что это чучело, — новая «лестная» кличка в коллекцию, — кружит вокруг моей девушки, как пчела над мёдом, а та этому ещё и способствует. — Ничему я не способствую, — мягко толкнув Даню под рёбра, возражает Щербакова, а после повыше натягивает одеяло, — Хотела наоборот всё разрулить. — В следующий раз оповести меня, хоть навигацию дам, но должен признаться, что твой способ извиняться мне импонирует. — улыбка все это время не сползает с его лица. Ему бы лечение прописать, врача назначить, а то как дурак. Аня, вроде, как раз в запасной вариант рассматривала сферу медицины. Прежде чем уснуть, Анна чувствует, как мужчина укутывает её в одеяло по плотнее, а после прижимает к себе, зарывшись носом в пряди её волос. Всё же Саша была права — схема в любом случае работает. Но лучше, чтобы она ей больше никогда не понадобилась именно по назначению ссор, думает Аня, просовывая пальцы в Данину ладонь на её талии и сонно прикрывая глаза.