В диапазоне между

      Любить его было сложно только поначалу. Тогда, когда был не готов к жизни, просто жизни, без убийств и интриг — паутины, которую плел долгие годы, чтобы потом самому мотыльком угодить в нее, без всей мишуры, что крепко связала запястья, не давая шанса сбежать. Когда только делались первые шаги в незнакомом Нью-Йорке, первые вдохи, наполнявшие лёгкие новым воздухом, новой жизнью, до любви не было дела.       Уильям не задумывался о том, что чувствует сам. Его голова была полна мыслей, которые были диаметрально противоположны любви: как жить в мире, где твои руки по локоть в крови, как искупить грех, которому ты предавался снова и снова ради дорогой сердцу страны. Он мог лишь задыхаться в плечо Шерлоку и шептать «спасибо» каждую ночь, когда просыпался от кошмара. Шептать, а про себя думать: почему? Почему спас — прыгнул вслед с моста? Почему дал шанс всё исправить?       Шерлок всегда оказывался рядом в моменты слабости, протягивал руку и взглядом говорил: «Давай сделаем это вместе!» Начиная с Тауэрского моста и слов «Давай жить, мы обязательно выживем, Лиам» до безмолвного «Вместе начнем заново». Рядом. И Лиам ценил. Поддержкой всегда были Льюис и Альберт, скреплённые преступными и братскими узами. В его «новой главе» единственным верным плечом оставался только Шерлок, готовый, казалось бы, ради Мориарти совершить все возможное и невообразимое.       В тот момент сменилось все: обстановка, люди вокруг — даже прежние приоритеты потеряли свою ценность; и Уильям, потерянный в самом себе и своих эмоциях, которые более не нужно было скрывать, играя роль загадочного аристократа — гения математики, цеплялся за единственную константу в виде брюнета детектива с вечно горящими глазами. Он тоже старался протягивать руку: дарить объятья посреди ночи, чувствуя лёгкую дрожь, потому что прекрасно знал, что кошмары приходят не только к нему. Он старался отвечать на любой заинтересованный взгляд, говорить о том, что на душе, чтобы знать — эта страница будет дописана не в одиночестве. И не то, что бы эти «старания» таковыми являлись. В привычку быстро вошло обсуждать, говорить и слушать в ответ. Разговоры по вечерам о том, как прошел день, что творится на улицах Нью-Йорка, советы на счёт преступлений и помощь в их разгадке — все это стало привычкой, желанной привычкой, которая не требовала усилий, а, наоборот, дарила спокойствие.       Пока Мориарти пытался разобраться в себе, присутствие Шерлока рядом и его эмоции, чувства со временем стали неотъемлимой частью самого блондина. Находиться рядом было приятно, и не потому что компаньоном был гений-детектив, а потому что оба они были просто людьми, похожими друг на друга. Лиам осознал это, наверное, месяца два спустя после разговора на крыше. И где-то через ещё пару месяцев понял, какое чувство наполняло его.       И слова были не нужны. Все вопросы, которые он задавал сам себе, растворились, подобно сахару в горячем чае.       Случайные касания, объятия при прощании и встрече, вечера около камина и руки, перебирающие пряди темных волос, постепенно стали такой же константой. Одним взглядом и улыбкой было сказано сразу все.       Любить было сложно, когда Уильям не понимал значения и причины своих чувств. Любить, когда в ответ на тебя смотрят синие глаза, сразу же отвечающие на все вопросы, было намного проще. И желанней.       Отношения развивались медленно-тягуче. И для обоих это не было минусом.       Заполняющая нутро нежность вечерами была приятна. Желание остаться в данном мгновении навсегда поглащало и не отпускало до тех пор, пока губы, целующие кисти рук, не останавливались, пока Шерлок, уставший и сморенный теплом, не засыпал на коленях математика. И все это в полной тишине.       И хотя Уильям прекрасно понимал свои чувства и видел ответ в жестах и глазах Холмса, первый поцелуй был смущающим, потому что детектив умел смущать. Даже такого человека как Мориарти.       В тот октябрьский вечер они сидели, прижавшись как можно ближе друг к другу: Уильям изучал газету, принесенную Билли, а Шерлок, кажется, всеми силами пытался показать, как плохо ему без сигарет. Блондин научился это игнорировать. — Лиам, всё-таки, я считаю, ты должен разрешить мне выкурить хотя бы одну, — развернувшись всем телом к блондину, произнес детектив. — Хм, — задумчиво промычав, Мориарти отложил бумагу и взглянул на «собеседника», — я тебе не запрещаю, просто предупреждаю, что такие привычки сокращают твою жизнь.       Хитрая улыбка, которая озарила лицо белого лиса, заставила Шерлока сглотнуть. Прыжок с моста вслед за Преступным Лордом стоил этих глаз, этого лица, голоса, всего его. Лиам видел блеск, знал о чем думает брюнет. — Если разрешения для курения от тебя мне не требуется, то, тогда разреши мне тебя поцеловать, Лиам, — полутоном попросил Шерлок, приблизившись к чужому лицу. — Пожалуйста.       Этот поцелуй не был чем-то пошлым, он был будто воплощением самого целомудрия — нежным и неспешным, только соприкосновением лепестков губ. Но чувства, вспыхнувшие в душе обоих, накрыли их с головой, фейерверком взрываясь внутри.       Отстранившись, Лиам опустил голову на плечо детектива и засмеялся. — Эй, если бы я знал, сделал бы это намного раньше, — улыбнулся Шерлок, обнимая Мориарти, как обнимал множество раз до этого после кошмаров. — Шерли.       И в имени, произнесенном этим тоном, было намного больше чувств и признаний, чем в любых других словах.