Ночь третья⁚ Игра кончилась, да правда всплыла.
7 марта 2022 г., 08:46
Сидит философ, в воду глядя. Трава зелёная колышет под ним, смольная копна игралась с духом ветра. Очи его голубые блестели грустно, слова ведьмовские вспоминая невесёлые.
— В какие думы сокровенные погрузился, молодец? — молвит хрипло голос за спиною.
Оглянулся он, перед собою видит старуху, хромую и слепую, в морщинах лик её постаревший. Вот только, не пугала она его: старуха так старуха, да и пугаться не надобно. Стоит она, улыбается, а он ей в ответ⁚
— Да вот, о жизни думы думаю. А Вы, бабуся, чем ко мне пожаловали, исповедаться хотите?
Смеётся сипло бабка, да рядом на траву со стоном усаживается при помощи героя здешнего.
— Поздно мне исповедоваться, сынок. Для меня сам Господь отдельный котёл приготовил, уж век назад.
Удивляется Миркуша, брови свои раскинув по лбу. Отчего ж бабка хоронит себя при жизни?
— Что же Вы, бабуся, раньше времени себя хороните? Неужто грешна настолько душа Ваша?
— Грешна, — кивает она, — многих я погубила, и ты, под гребёнку попал не по воле.
На ум лёгким грузом впились слова странные, скосивши очи. Расширились они в ужасе холодном.
— Не Вы ль, та родственница, что каргою все величают, а бабуль?
Очи ослепшие сверкнули, улыбаясь она, одобряя словно. Тогда ж всё стало ясно.
— В воду глядишь, сынок. Но ты не бойся, безобидна я теперь — сила вся ушла со здравием вместе. Сейчас же, я лишь жителям страх и беду приношу…
Не верил он ей⁚ добра была бабка, мила, однако опасна и хитра, раз игру эту затеяла. Внучка же её — дьяволица, чёртова искусительница, что гладила грудь его с нежностью, да с кокетливой улыбкой ведьмовскою.
Нравится ведь, Миркуша, не лукавь…
Руки её холодные, мёртвые стали огня горячее. Пылали они огнём страсти, пальцы её игрались с белоснежной плотью искушая до безумства! Не знал он, куда деться от такого стыда. Согрешил божий посланник, испытавши грешное блаженство.
Чертовка! Да и я… не святой.
— Той ночью… — осёкся, голову опустивши. — Говорила покойница, что любит, с надеждою глядя мне прямо в очи. Не лукавит ли?
Облизнула старуха губы, с печалью поникла она во взгляде своём, помрачнела тут же, вспомнила что-то будто.
— Не свойственно внучке моей лукавить. Не лукавила она, правду молвила. Только вот не замечал ты её ни разу, так и сгинула она, не успела заговорить с тобою. Боялась и пряталась под подол мой, умоляла спрятать от тебя, сынок.
Что молвит бабка, не видел он внучонку покойную, не в жизнь! Как-ж ведьма полюбить смогла, раз не виделись голубки друг с другом, рука об руку не гуляли по реке длинной, устами не соприкасались. Как могла ведьма полюбить? Иль могла всё же, иль любила? Не ясно ему совсем, да интересно. И решил он не тянуть кота за хвост.
— Любила?
— До сей поры любит, — чеканит бабка, будто жива внучка. А чего таить, знает ведь, что она оживает.
Миркуш-а-а-а… Проси про меня, проси. Ты ведь дотошен донельзя, ну же, проси!
Сглотнувши посмотрел посланник вновь на старуху. Ждала она, не замечая будто лик его испуганный, да растерянный. Будто слышала и она внученьки голос, виду однако не подала, подол старинного платья своего сжимая. Не выдержал такого философ и спросил негромко⁚
— Бабусь, а бабусь, не молчите. Хоть расскажите о покойнице вашей, может и исповедаться сумеет в ночь последнюю — в Иванов праздник.
— Надо ж, не знала я, что помереть нужно, для того чтоб внимание любимого завоевать! — лыбится бабка. — Вот только, надобно ль рассказывать, коль увидеть можешь.
Старуха лихо тянет руку свою перед лицом самым, говоря словно⁚ возьми с полки пирожок, обмажься сметаною сладкою, утоли жажду свою неугомонную. Костлявые пальцы сжимают ладонь молодца, что и впрямь обомлел скосив глазищи голубые, не решаясь ладонь покрасневшую отдёрнуть. Миркуша провалился в темноту, словно покойник.
— Бабуся, бабуся! — вскричала покойница, платок с плеч ранняя.
Глядит посланник⁚ не покойница, живая дива, краса с длинною косою, да в платье белоснежном, с босыми пятами по траве бегая.
Неужто это невеста моя? Живая совсем. Вон, бегает по полю зелёному, лыбясь лучезарно.
— Он здесь, здесь! Здесь! — хохочет она, за оба руки бабки хватаясь. Та глядит на внучонку, копну липкую за ушко маленькое убирая, да ладонь к потному лбу приложивши.
— Кто здесь, внученька?
— Андрей. Он здесь, в Иванов день приехал из Брашова! — ведьма, запрыгавши на месте, рукою обхватила каргу, что вызвало у той неумолимое удовлетворение, обхвативши в ответ диву.
— Неужто свататься решил, воин наш?
— Решил ба, решил, — хохочет вновь, платок на головушку натягивая.
Видит посланник это, да улыбка сама собою на уста алые. Очи дивы ныне покойной блестели ярче монет чеканных, смех живее всех живых, румянец на щеках пухлых — красота, да и только! Коса длиннее была при жизни, да цветами обсыпана всяким разными. На макушке-ж венок, что плетут пред торжеством. Знал он, что ложь всё это и к жизни не вернуть её. Но ежели мог… какой бы она красою была!
Меж раздумья бабка внучке голос подаёт⁚
— Полно деточка, полно! — ведьма хватается за плечи внученьки. — Ты лучше вот что скажи⁚ известно ль о даре нашем воину. Слово ведь дала, говорила мол⁚ коль придёт и тогда уж раскроется.
— Знает, ба, знает, — кивает она. — Коль не веришь, от тебе крест.
Крестится покойница, кланяясь уважительно. Хохочет бабка, руку свою вновь на плечи её располагая. Философ не заметил как и сам вместе с невестою креститься начал, да склонятся перед духом девицы, веки прикрывая.
— Счастливы мы будем с ним, заживём так, что лопнут все, кто завести нам молвил.
— Не надобно тебе доказывать что-либо. Мне и твоего счастья достаточно будет. Я ж сделаю что требуется — благословение дам, и дело с концом!
Сердце посланника сжалось вдруг. Не получит она счастье своё, не станет она верною женою, не в силах она повлиять на судьбу свою горькую. Губы полосою сомкнулись в один ряд, с печалью он глядел на лик ныне покойной невесты. Не успел посланник пропустить слезу, как окутала вновь тьма его. Тьма кончилась, к взору его предстала его невеста, очи блестели от горечи.
— Нет-нет-нет! Андрюшка, родненький, не можешь ведь…
— Молчи, гнусная ведьма! — рявкнул Андрей, запястье тонкое сжимая. — Не тебе мне жизни учить.
Вскрикнула ведьма от боли, но вовсе не от той, что доставляла хватка мужика — сердцу было больнее и лила она слёзы от сердца своего. Глядела она на него с горечью, уста кусая, с надеждою носом шмыгая.
Скривившись от горечи, Миркуша веки прикрыл он устало. Мир сокрушился, ему ж приходится лицезреть сие унижение.
— Ведьма? Не ты ль молвил о любви своей, мол⁚ к чему ж спешка, заживём словно в сказке, всех удивим! А чем кончилось? Гляжу на тебя и тошно мне, — усмехнулась горько она. — Вижу я как эта твоя, грудь твою ласкает, да на ухо шепчет.
— Молчи… — цедит вновь Андрей, а ведьма всё не унимается, злорадно хихикнувши.
— Как в волосы твои зарывается, а ты, чёрт проклятый, к губам её тянешься, — шипит ведьма, ухо дыханием обжигая. — Но гадюка твоя смертная со мною не сравнится!
Грозно смеётся она прямо в лицо Андрюшке, что разгневало его с новою силою.
— Молчи, молчи, молчи! — он освирепел словно дикий зверь, клыки свои обнажая.
Лик его покраснел, пальцы же разжались отбросивши ведьму вдаль от себя. Упала она наземь, о локти упираясь. Расширялись очи карие в страхе, хныкала она, дитё словно. Воин же навис над нею, дьявольски ухмыляясь.
«Не тронь!» — желал взвизгнуть философ, однако понял он⁚ не выйдет, как бы ни хотелось. Помрёт всё же и спасти девицу не сможет. Жаль, очень жаль…
— Господь всемогущий, прости душу мою грешную, что наблюдает за грехом тяжким. Спаси и сохрани, да прости рабу свою, Панночку, — крестится посланник вновь, слезу пустивши. — Покарай раба грешного, Андрея, да душу его очисти, да прости. Аминь!..
К устам крест приложивши, стал далее наблюдать посланник, с болью в сердце своём грешным. Меж тем, начал воин руки свои мерзкие распускать по волосам её, глядя в заплаканные очи.
— Ежели ты ведьмою не была, могли б мы счастливо. Но такого мне счастья не надобно, с нелюдью.
Не выдержал философ пытки этой, к ведьме тут же направился шагом своим тяжёлым, сжавши кулаки. Всё в тьму вновь обернулась, ведьму лишь оставивши в свете луны огромной. Приблизился жених к спине девичий, на плечи хрупкие руки положивши.
Не дёрнулась дива, продолжила слёзы горькие лить, да шмыгнула носом громко.
Осязаема она, совсем как живая! — подумал он, тепло плоти чувствуя.
Сжимает он в чувствии пальцы свои, душа его с нею болит, сердце с нею вместе разбилось. Не роняет она ни слова — молчит, словно воды в рот набрала.
Сел он к ней лицом, в опущенную головушку глядя. Сжимала она в кулаках подол свой, веки прикрывая. Уста посланника в линию построились, рука ж к щекам осторожно прикоснулась, слёзы горькие стирая.
— Дитя моё… Не лей слёзы, взгляни на меня, взгляни, невеста… — шепчет философ, но не слышит она, плачет и плачет безутешно.
— Думаешь ты, что такая нелюдь любить не способна. Ложь, так и знай!
Нелюдь ли она теперь? Неужто способна она на чувства блаженные, такие чистые, да горькие в своём обыкновении? Не болотная она, не чертовка? Не ведьма — разбитая душа, отвергнутая дива.
— Дитя моё, панночка, раба божья… — сжал он ладони её в своих, к устам бледным, осыпь следов неведомых.
Пальцы её тут же похолодели, сжали его в ответ. Нежно, мертвою хваткою своей, прямо в очи его голубые глядя. Дёрнулся философ на месте, дёргать руку не стал, скосился лишь на невесту, что лыбилась чёртовой улыбкой, очи залились пустотой тьмою смрадной, да с тоскою колючей.
— Не оставляй, я всё сделаю, только не уходи! — рыдает она, тотчас за грудь мужскую хватаясь.
— Полно ведьма, полно. Не оставлю я тебя, — не слышала невеста его, лишь в объятия крепкие заключила, такой же хваткою схватившись, да билась кулаком о грудь мужскую.
Хнычет ведьма, посланник меж тем по сторонам смотрит, да поверить не может глазам своим: да это-ж та самая церковь, где теперь лежит она, в чёрном гробу, слово ночь! И место… точное донельзя. То, на котором располагался он, от нечистых сил отгоняя, то, что держало тело его в здравье от той, что к груди его прижимается горько и громко носом шмыгая.
— Бабуся, я не хотела, убей меня! Убей! Не хочу я ведьмою быть, не хочу! — глухо вопит она, посланник ж, захлопал глазами, не веря ушам своим. Не успел и слово выронить, как тьма вновь его окутала и упал он замертво — словно покойник.
Тьма кончилась. Смотрит молодец на каргу: по щекам катится слеза горькая, губы же пересохшие, слились в линию, будто совсем пропали они. На душонке же стало тяжко, да пусто. Отводит взор он вновь воду. Молчит, не глядя. Горько, тошно, гневно…
— Он жив? — глухо молвит он, взор не поднимая.
— Живее всех живых, зараза! — выплюнула старуха, в пустоту гневаясь. — Быт как по маслу идёт, да вон, героем кличут. А горой-то сбежать хотел тут же, как крыса подколодная. А я его как поймала!.. — выдохнула, да горько за бок хватаясь.
— Отпустить пришлось… — догадался он следом.
Хохочет старуха вдруг, слезу с бледных щёк утирая, лыбится.
— Не глуп ты оказался, сыну. Не зря внучка моя на тебя глаз положила. Только осторожней будь с нею. Неспроста у нас говорят⁚ «Ведьма расцветает лишь после погибели».
— Да уж бабуся, не зря… — сплюнул он, сновидение своё вспоминая, слова те, что молвила она каждую ночь.
Ведьма иль душа потерянная? — повторилось в рассудке его.
Ведьма, точно колдунья! Посланница дьявола она, всего грязного и грешного! — твердил ум его, сердце однако, и за душу заступалось. Твердило оно, мол: да, грешна, порочна, спору нет. Ты однако, также не святой, не Господь, чтоб судить девицу. Смертный ты, пойми и прости, коли сможешь, выполни долг свой и конец мучениям твоим!
— Ежели утащит она с собою? Недоброй окажется, и дурь все слова её, сгину я вместе с нею вместе? Нет уж, такой судьбы мне не надобно!
Утащит! Непременно утащит и глазом моргнуть не успеешь.
— Утащит?
Не утащит, не боись. Святыня у тебя в руках, да крест на шее. Две ночи продержался — третью не осилишь? Дурь, да и только!
— А ежели?..
Цыц! Чему нас батька учил? Верно, говорил он с ранних лет: долг превыше всего! Дак выполни его и дело с концом. Тогда и будет тебе свобода!
— Долг превыше всего… — выронил Миркуша, взор поднявши на старуху. — Раз Вы, бабуся, в это болото затащили, говорите как выбраться оттуда.
Хохочет она тихо, что так похоже на покойницы смех, видно в кого она такая выросла. Да очи всё выдали с потрохами, слепые они, но душу видят.
— Услуга за услугу, сыну. Скажу я тайну эту сокровенную, а ты мою волю выполни.
— Воля ваша — тайна моя, — задорно молвит молодец, на что карга смеётся вновь.
— Твоя взяла, хитрец! — щурится, в душу прямо глядя. — Молитву читай, ни на что не гляди, не слушай, из круга носа своего не высовывай до зари. Не смей, да в веки не гляди никому, слышишь?
— Слышу, — кивает. Услышал, да не понял кому в веки не глядеть? Ведьмы? Чертей? Да он уже увидел. На всё то, что глядеть быть не должен.
— Вию в веки не гляди, сыну. Обожжёшься! Да помни ещё, что ведьмина душа в дни светлые с телом не едина. Пугает она, в окна стучится, лукавит. Гляди, да не проморгай! — продолжает молвить ведьма, посланник ж столковаться не смог. Кто-ж ваш этот «Вий», что обжечь всех сумеет.
Карга однако, более молвить не стала. Глядит да молчит — точно в рот воды набрала.
— Волю я вашу, вынести сумею? — тихо совсем, шёпотом своим.
— Сумеешь, — кивает бабка, губы вновь облизывая.
Ехидно, жадно, по-звериному, что пугает посланника божьего, но молчит он, понимает боль эту, что овладела телом и душою старухи. Помолчавши выдала она то, о чём думать и не смел.
— Тебе Андрея надобно найти. Сотворить то, что ты лихо умеешь, умеют все дружки твои, богословы.
Не понял философ слов этих сначала, скосившись плечом дёргая, стушевавши всем телом своим. Взглянул он вновь на очи туманные, затем вновь на воду чистую, слова вновь вспомнил смакуя. А старуха молчала, молчала до поры до времени. Осенило!
— Исповедь, — выронил он. — Вы хотите, чтоб исповедался Андрей…
Взглянул посланник на ведьму старую, а она меж тем за плечи его хлопает, хваля словно за ум его. Не проронила она ни слова, вставать с травы начала охая от боли в коленках слабых, помог он подняться ей, затем безмолвно наблюдал он как неровную походкою скрывается она меж деревьев, что волокли прямо в село. Остановилась она однако, глянула и брякнула напоследок⁚
— Не сиди у реки до месяца — утопленницы раньше моей утащат… — шепнула бабка, очи её сверкнули недобро. Сглотнувши кивнул легонько соглашаясь, и впрямь, могут ведь и утащить раньше ведьмы на самое дно морское. Умирать ж раньше ему вовсе не хотелось.
Коли умру, то лишь от рук невесты! Господни!
— И помни о Вии, сыну, помни о нём… — добавила старуха, а после — испарилась.
Кто же ты такой, Вий?
— Мирча, ты вернулся!
Обнял мальчишка брата крепко — крепко, в руках своих сжимая. Лыбится он, нарадоваться никак не может, старший же меж тем прижимает чувственно.
— Вернулся, Влад, вернулся, — отпускает брата, смотрит в очи голубые, да горят они ярким огнём, пылают!
Смотрит: вырос Влад, воином стал. Четырнадцать от роду уж совсем, а помнил-то он его десятилетним недоростком, что по грудь ему походил — сейчас ж, догнал он его, немного совсем осталось! Погладил он, а затем прижал вновь жажду утоляя после долгой разлуки.
«Ведать кашку съедал ни свет ни заря! Ай да молодца!» — подумал юноша меж тем.
— Полно, Мирча, не маленький я уже, меч в руках держать умею ведь! — отбивался Влад, на что брат лыбился.
— Так уж и умеешь?
— Умею! — твёрдо заявил брат, брови обидчиво хмуря.
Хохочет Мирча, руки на плечи юношеские положивши, да пальцы сжимая.
— Ну раз умеешь — покажешь! — звонко заявил старший. — До тех пор мы должны…
Не успел философ слово своё докончить, как видит перед собою мальчонку, маленького, однако подросшего. Не верит глазам старший, неужто и впрямь он? Быть этого не может, не верится! Как же беспощадно время, как летит оно и глазом моргнуть не успеешь и стоит перед тобою не младенец, что не мог и пальца изо рта вынуть, стоит мальчишка, что бежит заключать тебя в крепкие объятия свои и более не отпускать.
Руки крохотные обвили шею тонкую к себе прижимая, теплотой одаривая. Щёки пухлые красные, уста ж в улыбке скривились.
— Здоров будь, Раду, — молвит старший ласково, губы свои ко лбу детскому располагая. — Как же вырос ты! Воином стал!
— Я мужчиной уже стал! — заявил Раду, на что Владислав очи закатил.
— Тебе от роду семь, Раду, надобно дорасти ещё вдвое.
Надул уста младший обидчиво, брови нахмурил. Старшего ж рука замахнулась на подзатыльник, леща давши.
— За что?! — заверещал брат.
— Не по-мужски это, братьев обижать, Владуц, — толкнул он легонько по плечу, да волосы его поправил.
Потянул он щёки брата младшего, лыбясь во все уста.
— Тебе ж, Раду, обижаться не стоит. В одном Влад прав был: ты и впрямь мал, однако ж возраст не главное в жизни человеческой — а опыт жизненный. Подрасти ты сумеешь, кто знает, иль нас обогнать под силу.
Вытащил Миркуша из кармана своего два кубика сахара, протянувши руки свои. Блеснули очи двоих мальчишек, подпрыгнули они на месте, вздохнули они хором.
— Сахарку прописано! Быть не может… — из ладони сахар изчез тут же. Под языками оказался, мальчишки же веки прикрыли.
— Маме не молвите, и слово мне дайте докончить суп куриный, да с салом. Мать свою не обижайте.
— Слово мужское даём! Кончим до последней капли… — помолчали они, понял однако старший и усмехнулся.
— Более не дам. Пока обещание своё не выполните. Коли выполните — дам ещё и слаще.
Кивнули они молча, зная словно, что не врёт он и даст и слаще сахару песочному с самого Брашова. Хлопает старший по плечу братцев, обнимая по обе стороны. Как же он скучал по этим бесам, ох как скучал! Ничего блаженнее встречи и объятий крепких не сыщешь. Ничего!
— Идём ж, братцы, идём.
Так и пошли трое, за хлебом да солью, от близких своих.
— Миркуша, Влад меня нечестью пугает, спаси, Христа ради! — завопил младший в объятия старшего заключая, да под одеяльце запрыгнувши.
— Не пугаю я! — рявкнул Влад. — лишь читаю ему, чтоб не страшился. Мало ли что…
Книгу закрыл он со звуком, Раду и дёрнулся снова, прижавши к себе старшего. Видно было, что обиделся, но не выдал её он наружу. Глядит Миркуша, лыбится, младшего убаюкивая. Влад ж меж тем отвернулся и лежит, словно мёртвый под одеялом своим— ни звука не издаёт.
Уложил старший младшего колыбелью, что мать ему часто пела. И он, перед сном её пел негромко, о отчим гнезде часто вспоминал с песней этой. Закрылись веки Раду, старший ж на среднего смотрит. Лежит тише травы ниже воды.
— Владуц, дремлешь? — тихо промолвил он.
Ни звука не издал брат.
— Значит не дремлешь, — чеканит он разом.
И впрямь оглянулся, очи сверкнули тут же в обиде своей.
— Хорош дуться, словно дитя малое, Владуц, — направился он к нему, да за макушку погладил сзади подкравшись.
— Не любишь ты меня, — чеканит Влад. Мирча ж глаза скосил от ужаса своего.
— Что ж ты такое молвишь, Владислав?! С какого такого чёрта мог ты так представить и вбить? — севши рядом, взглянул он на лик младшего. Не грозно совсем, с печалью.
— Встань.
Встал. Так же равнодушно лицезреть стал на брата своего. Последний губы поджал, в ряд сравнявши.
— Раду мал, не может он понять блага твоего. Всего боится. Доставай книгу свою про нелюдь — мне прочтёшь. Раду я люблю, однако и ты мне не чужак вовсе. Ты брат мой — родная кровь. В крепких жилах наших древняя княжеская кровь течёт. Кровь твоя горяча? нрав тяжек, что ты и сам не в силах сдержать бесов своих. Господь однако ко всем милостив, сумеешь ты обуздать их.
— Ежели я тьме отдамся? — подал голос брат.
— Не отдашься, Владуц, — руки крепкие легли на плечи. — Тьма бессильна перед Господним судом и пред посланниками его. Кто Господу верно служить станет, тот и тьму одолеет. Ты его точно одолеешь, на что ж тебе я?!
— А ежели человек поневоле в тьму попал — был должен. Что ж тогда?
— Тогда ж вытаскивать придётся, да сделать так, чтоб раскаялся он.
— Вытащишь?
— Вытащу, — кивнул богослов многозначно, затем же пояснил ярче. — Это мой долг не только из-за дела моего, у меня и сердце есть к тому же.
Засмеялся юноша, старший ж перенял книгу толстую. Ужаснулся Мирча однако, вчитавшись в страницу тусклою перед собою. Перекрестился филосов тут же, закрываться не стал, напротив, вслух промолвил сам того не ведая⁚
— Чудище из преисподней. Веки его до земли, обжигает он взглядом своим, да помогает ведьмам всяким и нелюдям болотным. Все беды насущного и природного от рук нелюдя этого. И имя ему — Вий. Повелитель бед природных, гибель приносящий…
— Слыхал о таком? — тыкнул пальцем юноша в буквы, чернила размазывая по разным сторонам.
— Не слыхал, Влад. И слыхать не желаю, — отрезает старший захлопнувши страницу, что отвратною желтезною пропиталась до самых чернильных букв. И лишь слово одно злосчастное уцелело. Три буквы, что казалось намеренно остались на страницах этих, дабы пугать всех, кто осмелится в чёртову книгу заглянуть. И имя ему⁚ Вий!
Ду-р-р-р-а-а-к-к-к…
чёртова колдунья невеста. Сладок запретный плод Господни, миг однако доставлял душе дьявольское вожделение, что окутало разум его. Понял он тогда: черти захватили его, тьме он поддался до последней капли крови своей, отдался нечестии проклятой, что возжелала его вновь.
Прости меня Господи, грешного! Прощения прошу за прихоти эти, мысли тёмные. Взяли бесы надо мною власть, не сумел я обуздать демонов своих.
За плечо его дева схватилась, не опьянеть от блаженства дурмана. Коли были б когти у неё сейчас, впилась б в плоть сладкую, не отпуская. Увы, не судьба.
— Илинка, — выдыхает в уста. — Ты дрожишь.
— Прощай, — выронила она, исчезнувши в дыму.
Смотрит: и впрямь испарилась, следа и не осталось никакого. Венка ж тоже не осталось. Пусто рядом, и на душе теперь горько.
— До последней встречи, ведьмочка.
— Влюбился я погляжу, — смеётся бабка, на что посланник лыбится. — Совсем как мальчишка.
— Добились Вы своего, бабуся. Согрешил я, сошёл со светлого пути своего.
Села рядом карга, да плечами повела, хмурясь.
— Не хотела я греха твоего, согрешил ты, не я. Привычка у смертных такая: во всём нас винить. Сами-то белые, да пушистые. Мы ведь вас не виним бедах своих — а стоило бы. Много наших полегло, и дальше ляжет.
— Меня вы вините в грехах предков рода человеческого? — смутился философ, брови изогнувши.
— Отнюдь нет. Лишь прошу те же беды не совершать. Худо будет, месть ведь нечисти страшна, не свернут они с пути своего.
— Знаю не понаслышке, — усмехнулся молодец.
— Ежели знаешь, осторожен будь, сердце своё в груди держи и Вия бойся. Ты знаешь ведь о нём, лукавить не стоит.
— Теперь и Вий ваш меня не страшит. Битву мне выиграть надобно, да с Илинкою увидится пред тем как всё кончится.
— Кончится всё лишь для одного из вас.
— Знаю я, для кого всё кончится сразу. Все знают, — бросил посланник, на святило глядя.
Круг не тронут остался до сей поры. Темно также, мрак вокруг. Внутри ж философ сидит, ноги поджавши в руках своих покрасневших. Опустил он голову свою, очи под ноги устремивши слёзы льёт.
— Не приходи ко мне, ведьма. В гробу своём лежи, да покойся с миром, — убеждает разум его, сердце же просит совсем иного:
Забери! Забери суженого своего грешного! С собою в ад возьми. Так получу я расплату свои за то, что отдался тебе без остатка. ЗАБЕРИ!
Влад с Раду как ж? Неужто без брата останутся? Нет, не позволю! Не посмею я так с ними поступить. Подло всё это, неправильно, грешно. Одолею я её, позже домой вернусь. Забуду я о деле и о ней. забуду. Забуду ль, сумею?! После ночей этих, грешного деяния, после душегуба этого? Нет, ни жизнь!
— Миркуш-а-а-а, голубч-и-и-и-к…
Лыбится он, тотчас голос знакомый услыхавши. Голосок не дивный, хриплый, родной донельзя однако.
— Готовь ль, ты к битве нашей последней? Последней ночью пред вечностью.
Молчал он. Ведьма и сама знала, что готов ко всему, иначе б не появился он здесь.
Дурак ты, Миркуша, к погибели своей пришёл. А я ведь говорила тебе: прощай, и не возвращайся… Теперь будет мне больнее, да и тебе худо станет.
— Ну ж, панночка, покажись мне, покажись.
Молчание ж в ответ пришло. Оглянулся — тьма всюду, да тишина душу гложет, в цепи свои сковавши.
Неужто боишься, ненаглядная? Чего ж, меня иль саму себя?
Боюсь я тебя. Потерять боюсь! Знаю я, что ждёт тебя, и ты сам прекрасно знаешь!
— За что ж ты со мной так? Наказание ль моё — молчание твоё?
Нет, голубчик, нет! Не смею я наказывать тебя. Страдания твои не сравнится с моими. Колет они гнилое сердце моё, разрывают, очи мои слезами полны, да вот только не вижу я ничего. Увидеть б твой милый лик в последний раз. Расцеловать, что есть мочи.
— Голубка моя, невеста. Не мучай меня теперь, прошу. Я всё отдам, промолви хоть слово!
Чего ж ты страшишься? Кто держит тебя в цепях безмолвия? Ты ль, иль этот Вий. Я его одолею, тебя освобожу.
Ой не сумеешь ты вырваться отсюдова, не сможешь. Жаль мне тебя, миленький.
— Ну же, не молчи! — рявкнул он не выдерживши. Ведьма ж засмеялась горько, с болью.
— Ненасытный ты у нас, Миркуша. По игре ли нашей соскучился, понравилось играть со мною?
Слава тебе Господи, жива!
Осенило философа тут же. Вспомнил, что с мертвячкой молвит, стукнул он по лбу своему, ругнулся в мыслях.
— Что же, не пугайся теперь ж, последняя ночь сейчас же начнётся и кончится всё разом для нас, заживёшь ты счастливо. Я же гнить под землёю стану.
— Иль же с тобою погибну, — бросил небрежно. Книгу свою на этот раз он под подушкою оставил нарочно, не надобно было. Молитвы не изменят сие решение его. Всё решено самою судьбою.
На свет вышла она тотчас, заставивши отпрянуть посланника божьего, да перекрестится.
Посинела она донельзя, мертвячкою настоящей стала. Очи же помутнели, стали они схожи на старой карги очи, платье её облилось алой кровью до самого подола, косы распустились, в кучу превративши.
— Знала я, что отвернёшься ты от меня, потому не выходила, — вяло заявила колдунья.
— Я не боюсь тебя, голубка, — чеканит он, в лик её посиневшее глядя.
— Слышу я, как бьётся сердце твоё, от страха бьётся, вот-вот выскочит! — злобно хохочет она, клыки свои зверские обнажая.
Так вырви сердце моё. Вырви и пусть получу я кару за любовь свою грешную.
Подходит меж тем невеста к нему, босыми пятыми по полу деревянному. Глядит она — найти не может. Стонет, охает и ахает руками хватаясь, да по воздуху бьётся. Без гроба чёрного она медленнее стала. Ножки её маленькие волочат тельце мёртвое, да натаскать не могут.
— Мируш-а-а-а… — сипло воет она от горечи своей. — Где же ты…
Глядит посланник, да сердце же колется, ноет. Как же жаль, что не видит она его, не может она увидеть его тревожный лик, уста поджатые, боль в голубых глазах его.
Долг превыше всего, правда, ведьма? Дак и я долг свой выполнять стану до последнего вздоха!
Уста залились святынями прерывисто, образовавши боль в груди мужской. Не хотел он причинять ей боли адские, слышать стоны её, крики, когти бившееся о круг. Шипит она, смеётся, на измученного философа лицезревши.
— Миркуш-а-а-а… Больно! Больно душе, не над-о-о-о… — тянет колдунья, за грудь хватаясь.
«Надо, надо, надо! — верещал он меж тем, причитая святыни да молитвы свои. — Вытерпи муки свои, да иди дорогою в тьму свою…»
Глядел он на страдания панночки, да сердце своё держал в груди. В поту утопал его лоб, но и на это времени совсем не осталось. Покойница билась разъярённо о круг, прыгая в разные стороны, страшась как от огня.
— Впусти в круг к себе Миркуша… — заныла вновь жалостливо, за плечи хватаясь да когтями в плоть свою проникая. — Холодно очень, позволь мне согреется в объятиях твоих!
Иди же ко мне, иди в мои объятия!
— Не позволю, — рявкнул он звонко. — Чёртова девка!
— Девка?! — смеётся она. — Обижаешь, суженный. Не ты ль меня голубкую называл, миленький.
Типун мне на язык! Прошу, не обессудь, вырви мне язык мой за слова эти хладнокровные…
В ярости своей глаза кровью облились. Гневался он не на неё — на себя, грешного. Злился, ох как злился! Поджал он уста, однако ж не замолкал. Усилился голос громко-громко. Выла она, словно псина, на коленях стояла, слёзно моля о прощении.
— Не мучай же ты меня, Христом богом, прошу. Дай согреться, обнять тебя крепко, к устам прильнуть…
Замолкни! Не нужно, не нужно.
Пред глазами, возник её лик, уста ж ощутили вкус алых губ дивчины. Пылкий нрав, что пленял душу, очернял до ужаса безбожными мыслями, молвил о всевластии и робости посланника божьего пред нечести болотной. Проклинал он себя меж тем, за то, что пожелал вновь чувство это испытать. Желал, пылко и страстно, признаться он однако не мог.
ИРОД! БОГОХУЛЬНИК! ГРЕШНИК! Не достоин ты посланником божьим называться, Миркуша. За желания твои гореть тебе в адском пламени!
— Прочь, подите прочь! Оставьте!
Схватившись за голову, замолкнувши, веки от боли прикрыл, слёзы утирая со щёк своих.
Не мучай себя, голубчик, впусти меня в круг свой запретный, прижмись ко мне, как и я к тебе желаю прижаться. Тебе ведь хочется, я вижу! Не мучай меня слезами своими, поди со мной — и дело с концом.
Ведьма меж тем времени зря не теряет. Пред кругом встаёт прямо в один шаг, перешагнуть более не смогла, вскричал суженый тут же на неё голосом твёрдым, но не своим будто, лишь прохрипевши гневно⁚
— Прочь! ПОДИ ПРОЧЬ!
Ослушаться она не смела. На месте тут же замерла, да слезу пустила по щекам синим. Заверещал он с новою силою всё громче, разнося крик свой по уголкам богом покинутой церкви. Не запинался посланник более, не смел запинаться. Пытался мысли о невесте своей отогнать — не вышло.
Взгляни на неё. Ты ведь мукам подводишь её, боль приносишь душе её. Душегуб проклятый. Замолкни на миг, выполни волю её, ну же, ну! Разве ты желаешь слышать стоны её, желаешь видеть как она в ничто превратится. Быть может душегуб проклятый, Андрей, прав был в исповеди своей? Что ты сам такой же душегуб как и мертвец этот. Мучаешь ты ведь девицу, сердце разрываешь в клочья. Так чем же ты лучше Андрея этого?!
Слипались очи, слезами собственными наполняясь. Не замолчал он однако, читал и читал молитву свою одну за другой, не знал как быть ему теперь, как жить. Сейчас хотелось лишь одного: сгинуть в пучине.
Нет, не позволю я тебе так мучиться до рассвета, ты разум свой потеряешь, да бремя нести с собою будешь до самой могилы. Этого я не вынесу ни в жизни, ни в смерти. Не желаю я на муки твои, да в очи сонные смотреть. Так уж глядишь — раньше меня помрёшь, да долг свой не выполнишь. Страдания мои ничтожны, твои однако приносят боли сильнее молитв твоих и святынь. Так продолжаться не может, не позволю! Правы были черти. Кончать с этим пора!
Подняла ввысь ведьма руки свои, да невзирая на боль свою, зашипела звонко:
— Упыри, вурдалаки, черти! Придите на зов мой, да покончите с этим бесовством!
Затряслась церковь тут же, философ взор поднял на невесту, а та в ответ улыбнулась нежно, уста поджавши. Тени заиграли вновь на стенах, свечи потухли, пред глазами ж возникли гости из преисподней.
— Ну что же, хозяюшка, послушать нас решила? — расхохотались они хором, злорадно на лик философа глядя.
Не издала она не звука, давши с новой силою приказ⁚
— Призовите ВИЯ!
Уставился Миркуша на невесту свою, да не понимал ничего в ужасе оглянувшись по сторонам своим.
Помни о Вии, помни о нём, сыну…
Черти ж меж тем хохочут и наслышанные ими песенки детские поют, расхаживая вдоль хозяюшки своей, что уж давно на коленях от бессилья сидела.
— Прости меня… — хрипит она, взор помутневший отводя от философа.
Загрохотала земля под ногами, со всех уголков рык был слышен. Свирепое чудо пред всеми предстала. Владыка бед людских, чудище адское с веками до земли самой, и взором обжигающий.
— Ду-у-у-у-р-р-р-а-а-к… — рычит чудо-юдо пар пуская из ноздрей своих. — Поднимите дети веки мои…
Черти хохочут, послушно взбиравшись к Вию, веки приподнявши.
Не смотри в очи его!
— Ду-у-у-у-р-р-р-а-а-ак… — рыкнул вновь. — Ви-и-и-и-ж-у-у…
— Видит! Видит! — завопили чертята.
Посланник ж меж тем, оцепеневши от увиденного замолк, однако ненадолго. Продолжил он дело своё, умирая от страха своего.
Господи, пожалей меня, грешного. Прошу, за все грехи, пойми да и прости!
— Поди ко мне, — выронил он вдруг, на что ведьма лишь уста приоткрыла. — Приди ко мне в круг, панночка.
— Что же ты?.. — ахнула ведьма, с ужасом на суженного глядя со взглядом жалостливым
— Заключи меня в свои объятья — объятья смерти. Согрей меня в последний раз, прошу тебя.
Не молвит он слова эти — чеканит из уст своих, что были самой стали тяжелее. Терять было совсем нечего, да и раз судьба его с нелюдью свела, да приметила, то так тому и быть! Кара это для него за то, что не замечал девицу эту при жизни её, может и виновна она в том, что не заговорила она с ним при жизни, боялась. Однако ж не важно всё это. Сие решение было принято безвозвратно. Подымается он с места своего, коленки дрожат, холод кости до боли ломит, однако философ невзирая на всё это, шагает уверенно к невесте своей.
Вышел он со своего алтаря заветного, оставивши себя в полной тревоге. Облизнулись черти жадно, свежую кровь чуя. Накинутся тут же хотели, не вышло.
— НЕ ТРОГАТЬ! — заверещала ведьма, черти с неохотою отступили.
Потянул он к себе мертвячку, за ледяные пальцы хватаясь. Пальцы дрожали будто от волнения и горели, горели сильнее огня. Не верится ей во всё это, не верится! Неужто смогла, неужто можно было и так, неужто достойна нелюдь болотная на счастье своё? Не будь покойницей она — залилась б румянцем краснющим.
Философ меж тем в круг её завёл, чтоб скрыть её от глаз любопытных. Пред собою посадил он невесту свою, что казалось, светилась от счастья, что выпало ей после гибели собственной.
— Чего добиваетесь Вы, ваше преосвященство? — с тревогою молвит она.
Руку девичью вновь хватает посланник, в своих тёплых ладонях сжимая. С чувством, нежно, как не делал ни с одной дивчиной в жизни своей. Смотрит он другим совсем взглядом, не тем, что ранее смотрел на неё.
— Виноват я пред тобою, — начал философ. — Много в чём. Крестный прав был, когда обо мне слово молвил. Раздолбай я, чудище заморское, что сердца дам разбивает безжалостно… Должен был я с тобою при жизни повидаться, ведь вспомнил я, как ты ко мне на исповеди ходила, да помогала чем могла. А я ж, подло так…
Не успела ведьма и слово вставить, а рука её уж холодная на груди расположилась, где сердце его грешное гулко билось.
— Помнишь, когда ты ко мне приходила, на грудь мою расположилась. Да сказала, что оно по праву тебе принадлежит, — замолк он тут же, ведьма-ж покачала головою, ладонь в кулак сжавши.
— Нет - нет… — шепчет покойница. — Вы ведь не желаете чтоб я… нет… — руки её теперь взаправду дрожат на той же груди располагаясь.
— Кончай со всем этим. Забирай то, за чем пришла.
Мотает головою, хныкая словно дитё, слёзы по щекам её покатились.
— Не сумею, — заявила она.
— Сумеешь. Это долг твой!
Слёзы катятся ручьём, о грудь мужскую бьются, прижимаясь ближе к плоти.
— Моя вина всё это. Моя! Надобно было позволить уехать тебе, да при жизни заговорить. А теперь же… теперь просишь о невозможном. Миркуша, не держи меня, потерпи до рассвета, иль Вия…
— Нет мочи ждать до рассвета, Панночка, и от рук этого Вия я умирать не желаю.
Фыркнул Вий, черти же захохотали звонко.
— Прошу, исполни мою волю, Илинка, прошу тебя от всей души.
Руки посланника по щекам прошлись, слёзы утирая с посиневшего, мёртвого лика, а та до сей поры головою мотала не в силах и слово бросить. Обвила она руки свои у шеи в объятия заключая. Крепко, насколько могла, вновь плача и хныкая в плечо его. Болит тело из-за креста его, на шее тонкой, не обратила однако она на эту мелочь внимания, обнимая всё крепче.
— Прости меня, родненький, прошу прости! Виновата я пред тобою, ой как виновата… нутро моё взяло вверх надо мною, да ослепило! Не хотела я, чтоб так… так кончилось всё! Я и впрямь грешна, ваше преосвященство, и гореть в адском огне за деяния мои тёмные, за вред тебе причиненный. Ты дорог мне, голубчик, дорог. Не могу я без тебя, но сделать такое я не смогу. Вырвать сердце твоё благородное, никто не смеет!..
Замолвила она словно птичка в слезах своих утопая. Философ ж меж тем гладил по макушке её, убаюкивая словно. По его щекам слёзы чистые катились, к счастью, не видела она их однако, оно и к лучшему. Он был слеп. Слеп настолько, что не мог разглядеть в нелюди раненую душу женскую, слеп, что не замечал ту, что была рядом, но не решалась.
— Помощь моя не надобна, Ваше преосвященство?
— Не нужно, Панночка, я и без тебя справится сумею!
— Ты что же, стихи пишешь?
— Пишу, — кивнула она. — И много, о любви…
— В твоём-то возрасте рано ещё о женихах думать, Панночка. Займись шитьём, и то полезнее будет! — посмеявшись посланник пошёл прочь, оставивши девицу с поникшей головою.
— Меня Илинкой зовут, — бросила ведьма вслед.
Ведьма и впрямь расцветает после погибели.
Молчала ведьма глядя помутневшими глазами на лик, не веря до сей поры. Сжала она подол платья залитого кровью, и тихо прошептала⁚
— Ты и впрямь желаешь?
— Желаю, — кивает он.
Поджала она уста, в ряд сровнявши их, до боли кусая.
— Будь по-твоему, Миркуша, — выдаёт ведьма, на что лыбится философ слабою улыбкою своей. — Только прошу, сними кафтан свой вместе с рубахою.
— А это для чего надобно? — моргнул. Два. Всё равно не понял.
— Надобно, так легче будет.
— Неужто телом моим не насытилась, чертовка? — подмигнул он, на что смутилась ведьма изрядно.
— Удачное время для соблазна ты выбрал, Миркуша. Не чеши языком понапрасну, лучше дело своё делай!
Смеётся он звонко, да пуговки расстегивает кафтана своего. Одеяние на землю повалилось — рубаха только осталась. Стянул он с себя и её, обнажая пред ведьмой грудь свою. Застыла она в оцепенении, рот, пальцы сжавшие. Захрюкали черти чуть не лопаясь от смеха смрадного, но замолкли однако тут же.
— Не боись, — руку её он вновь на грудь свою положил, отдёрнула она однако её, огнём тронутая словно.
— Крест, — шепнула она, на шею его указавши. — Убери!
Без слов лишних сделал он как велено было, убравши крест маленький с шеи своей. Когти холодные вновь груди коснулись. Холод ведьмовской пронзил все кости его, но прикрыл он веки от блаженства. Не холодно было ему совсем — горячо словно в бане! Прикосновения же эти щекотали плоть, когти же звериные по груди блуждали бесстыдно. А стыдится и нечего было.
— Надо-ж, и следы гляди остались, — шепчет она, на полосы указывая. — Не зря говорят, что шрамы украшают хлопца.
И впрямь, следы остались на груди полосами по кругу, отметиной багровой.
— Не зря молвят, что ведьмы после гибели расцветают.
Прижалась она к нему ближе, за плечо цепляясь, да в очи голубые глядя. Пылали они жаром, да радостью. Когти её впились в плечо, так, как желала ведьма, дыхание его было прямо пред нею, обжигавши лик её.
Её пазури звериные не страшили его более. Пальцы её холодные, теперь уж холодными не казались, они пылали, словно пламя, плоть человеческая боли не чувствовала, тело блаженствовало, скулило, словно освободилась от оков тяжких, которых не в силах был нести более. Царапала она его снова, да грубо и страстно будто вспороть да соблазнить ещё больше пыталась. Очи ж помутневшие ярко блестели под светом месяца, что в окно брошенной обители заглядывал (не украли, и слава тебе Господи).
Лыбилась она, мурлыкала словно кошка, видом посланника наслаждаясь. Губы в ряд прижались. Ах, как радостно ей, как хорошо! Слышит она как бьётся гулко сердце его от любви (иль страха) к невестушке своей. Растянуть ей хотелось этот миг, лишь на миг, плоть вновь целуя багровую, да вздохи его слушая до самой зари. Нет, не греши более, больнее себе сделаешь, до гроба доведёшь. Откинула она и грешные мысли откинула, о деле вспомнивши, да в очи голубые взглянувши.
— Готовы, Ваше преосвященство?
— Готов.
— Немного… больно будет.
— Потерплю, — кивает он, согласившись — Тебе однако поторопится стоит. Заря уж скоро, голубка.
Не выронила Панночка ни слова, лишь вонзила когти свои прямо в грудь мужскую, в самую глубь. Задыхаться он начал, издавать всхлипы свои последние, а после, веки прикрыв, погрузился в тьму навеки. Поблагодарила ведьма Господа, за очи помутневшие, за то, что не видит она мук его отчаянных, не испытывает горечи души за счастье обретённое. Замер грешник, застонал от боли своей, уста закусивши, что алой кровью горячей обливались. Прижал он ведьму свою, имя её прохрипевши тихо-тихо.
— И-л-и-н-к-а-а…
Свалился грешник наземь, последний вдох издавши, очи его в тьму погрузились. Упал посланник божий замертво, словно ныне покойник.
— Прости меня, Миркуша… — рыдает покойница, сердце людское сжимая, что биться в руках её перестало, лишь облило кровью ладонь девичью. Рука кровавая по щеке прошлась, уста к лбу коснулись нежно.
Накинулись черти жадно на плоть свежую, зубами острыми клацая. Поедают они мяско рылом своим в грудь мужскую, кровушку пьют жадно, хрюкают радостно, да толкает сброд друг друга за кусок лакомый. Вий ж глаза обжёг его, грешной душою питаясь, смеясь гулко.
Спасибо хозяюшка… за пир сытный… — прорычали черти, кружа вокруг девицы ныне покойной, да посиневшую плоть её прогрызая до костей.
— Слышали, бабеньки, посланник божий — помер сегодня же! — вскрикнула Василиса, озираясь.
— Что ж приключилось? — ахнули девицы, уста прикрывая.
— Говорят брюхо спорола, да глаза обожгла огнём своим, — возмутилась она.
— Неужто Вий?
— Он самый! — воскликнула Васелика, на что вновь перекрестились девицы. — Чёртова девка! С собою забрала, да упокоилась наконец.
— Ежели не угомонитесь, после гибели своей я вас заберу! — вякнула карга, палкою стуча.
Перекрестились гадюки от страха, да разбежались по сторонам, словно куры. Бабка усмехнулась лишь за бок хватаясь.
— Эх девки — девки. Горбатого лишь могила исправит, правда, внученька? — взглянула она на церковь на холме стоящую, да заулыбалась во весь рот.
— Мне так понравилось, Миркуша! — захлопала жена в ладоши по привычке.
— Что же по нраву пришлось? — игриво молвит грешник.
— То, как ты пытался изгонять меня, — хохочет она, шею его обвивая, к груди прижавшись.
— Да уж, забавная игра у нас получилась, Панночка.
Вот и кончилась вся игра наша. Никто не победивши, никто не проигравши. На заре не вышел никто из церкви проклятой, тогда и поняли все: девка с собою забрала грешника своего. Очи обожгла, да грудь разорвала, сердце его забравши, что ей по праву принадлежит. Будет люд героя восхвалять мученика бедного, да нелюдь болотную проклинать до конца веков.
***
— Куда путь свой держим, герой? — молвит дива, лыбясь. — Ты то мне и нужна! — воскликнул философ, за плечи её хватаясь. — Мне Андрея надобно найти, да поскорее. Замерла дева в оцепенении. Уста ж в ряд сделались поджавшись. Ужаснулась Марита, от слов сказанных, да спохватилась тут же за голову свою. — Это что ж, ты собрался к тому, кто с душегубкой водился? Молчал посланник, лишь в очи испуганные глядя. Поняла она всё, без всяких сомнений. — Так знаешь его? Не зря тебя искал. — Знаю-знаю, как не знать такого?! С тех времён, когда нелюдь жива была. Герой он теперь — как и ты. Герой, иль простой душегуб, что страшнее любой нелюди? — Надобно ли? — тихо молвит она с надеждою глядя на лик его. Знала однако, что надобно. Оглянулась она следом, к себе ближе прятинувши, и шепнула в самое ухо⁚ — Покажу тебе я его, коли с собою возьмёшь, — пальцы разжала она, лукаво лыбясь. — Возьму, — согласился философ, дива же на радостях в ладоши захлопала, словно дитё малое, так радостно ей было! Посланник сглотнул меж тем — делать ему теперь нечего, да и терять тоже. — Так и станем молчать в путь-дороге? — молвит кареглазка, опечаленный лик видя. — А чего говорить-то? — выронил спутник небрежно. — О чём, о чём! О жизни своей. Мы ведь знакомы всего-ничего, впереди ж нас ждёт целая вечность, — возмутилась девица, косу на бок раскидывая. — Вечность? — поднял он взор свой с земли на лик девичьи таращась возмущенно. Кареглазка в ответ взор отвела. — Простите грешную. Поторопилась я с мечтаньями своими, да ляпнула что в голову пришло… Хотела лишь вас узнать и ненароком вылетело. Можете и не молвить, ежели душа того не желает. Молчал философ, будто в думы свои приваливши. С сомнением отвёл взор свой, не решаясь. Помолчавши однако, заговорил в полсилы⁚ — За свои двадцать четыре года от роду не сумел я ничего добиться, — начал, однако осёкся, ненадолго. — С силою отучился на посланника божьего, в церкви служил благочестиво, не хватило духу — не моё явно дело. Я философом стать хотел, кончил учёбу, писать книги свои пытался — в итоге здесь оказался… — Так вы не по воле своей оказались в глуши этой. Неужто сослали? — Батька так пожелал, по наставлению крёстного моего. Говорит мол⁚ Хоть в глуши у него что-то да выйдет, — ускорился Миркуша вдруг, да руку сжал в кулак. — Неужто крёстный настолько свиреп, что готов пожертвовать вами? — удивлялась дева, на что посланник улыбнулся кривою улыбкую. — Не свиреп он, лишь трус, до крови желающий богатства. Уговорил он отца своих крестьян себе отписать, давно отошедших к Господу. Так и получил он свои монеты, в конце ими и подавился! — Чудовище… — ахнула она, уста руками прикрывая. — Книги ваши как же, не помогли? — Я их сжёг, — чеканит он. — Все до одной отдались огню. Не выронила спутница его ни слова, лишь сжалась сильнее, да ладонь мужскую собственной обвила. Говоря словно⁚ Всё не стоит твоих бесценных слёз. Готова я разделить горечь твою, заполнить тьму своей… Скоро все мучения кончатся в одночасье. Стук был громок. Стукнул посланник кулаком о дверь деревянную. Раз стукнул. Два стукнул. Три стукнул. Развернутся хотели путники в отчаянии, однако — судьба на их стороне была, дверь отворилась. — Чего надобно? — молвит голос мужика. — Гостей не принимаю, господа. — Мы не в гости, по делу мы пришли, не дурью занимаемся. — Что за дело, господа? — суетится явно, и двух слов связать не в силах. Говорит чётко, однако кратко. — Делу, что душу твою гложет, Андрей, — чуть гневно отвечает посланник, видно, слёзы горькие вспоминая. Понял всё воин, да встрепенулся. Хотел он захлопнуть дверь перед носом гостей своих, но нога девичья меж дверью и порогом упёрлось, взглянули очи карие с тоскую прямо на него. Не на лик словно — прямо в душу! — Смилуйтесь, Андрюшка, мы зла вам не желаем, помочь лишь хотим. — Чем помочь можете? — Душу очистим, и от чертовщины, что творится из-за невесты вашей. Она ведь покоя вам не даёт по ночам, ведь права я? Замолчал вдруг Андрей, очи распахнувши пред Маритой. — А вы, извольте, кем будете? И откуда наслышаны о невесте моей? — Слухи по кругу ходят и до окраины доходят не мало вот этих вот… Так изволите впустить, иль на пороге исповедь проводить будем? — не унималась девица. Потупил Андрей взор свой, словно баран, не выронивши ни слова. Но впустил, глаза его блеснули недобро, путники ж меж тем вступили за порог. Затхло всё было, всё пылью обросло, в углах разных полено было разбросано, да так небрежно, что, казалось, и Марита побледнела от увиденного. К столу прошли они, сев на стулья. От Андрея этого взор свой не сводили гости, мало ли что могло приключится. Андрей ж меж тем, руки свои скрестивши, глядел на посланника с равнодушием, иль злостью, что даже очи его стали бездушными. — Начинайте, дитя, — бросил философ на сие грешника не глядя. Молчал он однако. Ждать им пришлось, да недолго только, сорвался он вскоре и вылил всё, что на уме было. — Святой отец, я… я виноват, ох как виноват! Перед нею и перед Христом богом. Грешник я, большой грешник, — очи побледнели от слёз. — Она ведь не такой была, не такой. Это я её так… Так опорочил, изуродовал донельзя! Я её… её поленом по голове так… разбил! Он говорил без умолку, молвил и молвил что-то своё, а взор посланника меж тем был устремлён к полену. Разбил. Голову. ХРЯСЬ! И все дела… Почему ж именно оно? Оно первое, что попалось под горячую руку, иль ж прикончил он её другим способом и лукавство всё это? Не заговаривай мне зубы паршивец, говори как есть и прямо в лицо, пока я сам тебя не… — Святой отец? — подала голос Марита. — Я весь во внимании, — кивнул он, отпрянувши от мыслей грешных в столь важный час. — Я… оставил её, оставил умирать! — Андрей рыдал в три ручья весь покрасневши от слёз и гнева. — Оставил… мою Илинку там… умирать! После слов Андреевых сглотнула Марита, пальцы невольно сжала в кулаки, забегали очи её в разные стороны. Побледнела она вновь от гнева своего. «Она уж давно не твоя!» — рявкнул он, закипая от ярости смотря на то, как этот человек, нет, душегуб, смеет называть её своей. После всего, что он сделал с нею. Не над ведьмой он измывался, над женщиной, живым существом! — Зачем? — выронил посланник вдруг. — Что стало причиной зверства? Засмеялся на это Андрей. Горько, да с насмешкой. — А ты словно не знаешь! — Не знаю, — чеканит он равнодушно. — Я видел как смотрит она на тебя, — бросил он. — С вожделением, с восхищением. Словно ты — сам господь, сошедший с небес, чудо восьмое, Иисус, к которому она была готова поклоняться вечно. Только вот труслива она, под юбкой старой карги пряталась, плача в три ручья, увидевши тебя пред другими девами. Паршивая нелюдь… как и все эти болотные. А знаешь, что смешит меня более остального, а, святой отец? Поджала уста спутница его, да оскалилась на Андрея взглядом недобрым. Посланник лицезрел, как лик его тут же преображается с человеческого на дьявольское. Глаза уж давно были облиты кровью алой, на устах донельзя кровожадная улыбка красуется. — То, что ты нисколько не замечал покойницу нашу родную. Спохватился после погибели её. Жаль, может зажили б счастливо, иль подохли в один день. Заливается он смехом. Настолько громким, что стены тряслись от его чёрствого гогота. Рассудок помутился: хотелось кончить с ним. Прямо на месте, исповедь ведь он свою получил, а дальше будь что будет! Опускается до этого однако, не пришлось. Дьявол во плоти сделался сам. — Нет! — взвизгнула Марита, что есть мочи. Остриё, однако, прошлось по тонкому горлышку лишивши жизни настоящей нелюди. Посланник глядел на тело бездыханное со зверским оскалом и неким вожделением свершившейся мести. «Свершилось! — думал он. — Теперь она станет спокойной. Теперь она не боится его как огня, теперь она не страдает. Иль же всё же…» — Миркуша, пожалуйста, давай же поскорее уйдём отсюда! Умоляю тебя… — возле трупа взмолилась Марита, что плакала в три ручья, трясущимися руками своими оттягивала назад. — Прошу, ради всего святого, я хочу уйти! — Уйдём, Марита, сию же минуту! — подхвативши девицу под подмышки, увёл посланник её далеко, далеко от этого греха. Покойся с миром, герой-душегуб! Они были далеко, вдали от этого смрада грязи и греха дьявольского. Плели они венки с цветов полевых для дня Купала, да последними лучами солнца наслаждались. — Ну что же, лучше стало? — молвит философ на улыбку девичью глядя. — Стало, ваше преосвященство, — тихо отвечает дива. — Понравилась исповедь жениха-то твоего, Илинка? — бросил он, лыбясь. Замерла она в одночасье, не веря ушам своим. — О чём вы? — не понимающе бросила она. — Да брось, ведьма, не лукавь. Все эти уговоры, бледность твоя при виде Андрея, муки его на твоих плечах лежат. Ежели не была бы ты ею, знать не знала бы о ночных муках его. Никакие слухи тут помочь не могут. Миркуша… так ведь ты меня называла, панночка. Тут не выдержала спутница и засмеялась. Засмеялась как при встречи их первой. Звонко, да прерывисто, не хватало ладошек. Жаль, руки заняты. — Не думала я, что произойдёт это сейчас, обычно до остальных мужиков долго доходит. — Я — не остальные, — буркнул он, взор отводя. — Это уже с первого твоего порыва было яснее неба, дорогой мой. Однако ж, похвально, и возразить нечем. — Только вот как ты с гроба вылезла? Ты ж на нём как на лошади летаешь, чего не приволокла? — А я и не вылезала ниоткуда. Лежит тело моё, гнёт в тьме. Говоришь ты с душой моей, тело ж я это у Кузнецовы дочки одолжила. Ничего дурного, веду с ним жизнь, за тобой как положено приглядываю. Ежели душа цела, хоть светлая, хоть гнилая, главное — ведьмовская. Можешь детей пугать, коль захочешь, а хошь, как я, другими прикидывайся. Но не долго это всё: на третьи день после гибели своей душа упокоится должна, иначе умрёт она и станет ничем. Закрыта будет дорога в ад, о рае мечтать не смею. — Ах ты-ж ведьма, нутро вверх берёт. Всё забрать меня желаешь? — Желаю, — кивнула она. — Я душу из тебя выцарапаю, неженка. Два дня тому назад слова бы испугали сильно его. Однако сейчас он находил их забавными, не знал он, что делать теперь. Колкости совсем не шли, да и не хотелось совсем. — И что ж теперь, убьёшь меня? — Отнюдь. Коли даже убью, не тебя ведь, а Кузнецову дочь Мариту. Сойдёмся ночью, в честную борьбе. Ночь и месяц свидетелями нам станут, — помолчал посланник, да недолго. — Черти твои не украдут месяц снова? Люду Рождества без месяца сполна хватило. — Кишка тонка, без меня и копытом не цокнут. — Оно и видно, — заявил он. — Ловко ты их тогда заткнула. — А то! Я жениха своего в обиду никому не дам. Ежели нужно, сама обижу. — Готов венок на день Купала! — заверещал он. — А ну-ка, примерь. Удивилась ведьма, отказаться однако не смогла. Так теперь и красуется венок на макушке её из цветов различных. Смотрит: и впрямь краса сие глуши, с щеками румяными. Не помнил он, что не ведьма перед ним — а дочь Кузнецова. Не зря ведь молвят, что душа тела важнее. Но не учли одного⁚ ежели душа тёмная вместе с телом же своим? Темна ли она настолько, что готова убить невинного? Вопрос времени — да и только. Порочна ли душа, коли любит всем сердцем своим? Порочна, спору нет, поглощена пеленой любви своей, могуществом предсмертным. — Знаешь отчего люд ведьм страшится? — молвит он теперь. — Отчего ж? — спрашивает ведьма глядя. Приблизился посланник к девице, к ней чуть прижавшись. Взглянул в очи её, и заявил твёрдо: — Могущество ваше страшит. Сила над нелюдью, не могут люди обуздать их, вот и ненавидят. Засмеялась она тихо, с любопытством в очи его глядя, да кивнула она с уважением. — За слова твои эти тебя б живьём закопали, не оглянувшись. — За правду и умереть не страшно. — Правда ль, ложь… в головы людям не заглянешь, да не можешь ты молвить. Могущество у нас однако, имеется, но мы этому вовсе не рады. Не дар это — проклятие чёрное. Мне забрать надобно, да поскорее. — Надобность в чём? — Ведьма, в ад входя, душу перенести должна будет королю тёмному. Наберётся он силою, да кровью и впустят в ад её. Долг это мой, иначе никак не выйдет. Долг превыше всего, правда, ведьма? — Дак трофей я для дьявола преисподней, не жених? — ахает философ. — Обманула ты меня вновь? — Отнюдь. Ты и впрямь жених мой, потому-то я и выбрала тебя. — Думаешь, сдамся так просто? — Не допускаю. Но и я спуску не дам! К лику приблизилась она, сухие губы облизывая жадно. Дышит дива прерывисто, да не смеет более приблизиться. — Делай, чего хочешь. Считай воля последняя. Смеётся ведьма, клыки свои обнажая, лыбясь вновь по-звериному. Накрывают уста её пылко, несмело однако, вновь боясь отпугнуть нравом своим. Его губы словно мёдом намазаны⁚ сладкие, мягкие, да тягучие донельзя. Пылало пламя страсти в груди её, обжигая смертную плоть. Вспомнила она тут же, чувство то, что вместе с Андреем ныне покойным испытывала. Не Андрей он однако. Миркуша краше, да губы слаще. Не сделает он ей больно, не оставит, не боится раб божий нелюди болотной. Не боится и не оставит её Миркуша. Один миг решил судьбу её в одночасье. Возжелала она его с новой силою, пылкостью, жаром своим. Меж тем однако, боялась она отпустить его, а посему обхватила она шею его тонкую, к себе прижавши. Посланник же бежать не собирался — не смеет более. Слишком сладко, слишком грешно, слишком пылко пленяет
