Ночь вторая⁚ игра продолжается.
26 февраля 2022 г., 17:34
Дверь божьей обители отворилась, вспучивши лучи зари. Петухи затихли чувствуя словною, что опасность спала. Миркушка дрожит, зубами стуча, жмуря глаза свои. На плечи же крепкие легла рука костлявая.
— Жив… Жив он! — заверил старик, народ взывая во внутрь.
Вбежавши в обитель божию, словно куры, окружили они богатыря смелого, громко ахая. Побледнел богатырь, да поседел до макушки, в бреду повторяя⁚
— Ведьма! Ведьма! Невеста…
Люд глянул друг на друга, глазами хлопая, да перекрестившись в обители, чтоб нечисть изгнать от молодца.
— Бредит парень, пройдёт, как отоспится, — молвит мужик, на бледное лицо глядя. — Поволочим-ка его ко мне в хату, там и расспросим обо всём.
Дело говорил мужик. В холоде и в темноте посланника божьего оставлять нельзя — грех на душу смертную.
Согласился народ, и начал волочить философа к хате кузнеца, что на окраине самой жил. Уложили его они на мягкую кровать, да обсуждать его стали за столом…
— Миркуш-а-а-а… вставай… о-о-открой глаза…
ВСТАВАЙ!
Вскочил он по зову, а по лицу-то пот ручьём льёт, сердце колотится — вот вот выскочит! Огляделся вновь, смотрит: девка рядом с ним сидит тряпку мочит. Глаза выпучила испуганно, подпрыгнув на месте.
— Не пугайся родненький, смог ты одолеть ведьму! — тепло отозвалась кареглазка, улыбаясь.
Заморгал он глазами своими синими, не веря словно в слова, что снимали бремя с его крепких плеч. Но не успел нарадоваться отважный воин, вспомнил, что предстоит сражаться ему ещё две ночи с этой нежитью и не поддастся искушению грязному.
— Кем будешь ты, дива? — хрипит он.
— Марита я, кузнецова дочь. За тобою следить поручено, — улыбкою отвечает девица.
Кивает герой молча, словно воды в рот набрал. Глаз оторвать не может от такой красы⁚ русая копна, накрывши хрупкие плечи девичьи, очи большие залитые карим цветом да сарафан белый, совсем как у утопленницы, но глаза… глубоки, чувственны, нежны. Лыбится она, пот со лба протирая мокрую тряпкой. Смотрит прямо в душу, взывая трепет лишь вздохом своим мимолётным.
Сглотнувши слюну свою он подымается к ней, глядя вокруг. И впрямь, по обыкновенному простая хата, Кузница. Доски деревянные, скрипучие донельзя, стены голые, да посередине стены этой крест большой весит, тогда и вспомнил обо всём.
Про то, как народ помощь просил, как он же и в капкан его заманил, отдавши на съедение чёртовой ведьме с чёрным, словно ночь, гробом. Вспомнил он как канул в тьму словно в болото мерзкое, очухавши в обители святой.
Разгневался герой, брови свои хмуря. Как ж так можно брать грех сей огромный, дак подло обманутый народом своим родным. Чтоб чёрт их всех сдёрнул, да спутал!
Схвативши руку девичью, сжал он её, да крепкую хваткою в круг заключил. Испуганно очи карие глядели на лик разгневанный. Ахнула она, не зная что промолвить. Смотрит он на диву, в руках своих её сжимая. Видит — напугал он её, вздыхает, отпуская из мёртвой хватки. Не причём она тут, не она снадобье ведь налила…
— Злишься ты на народ, герой, понимаю. — начала она взор опуская. — Но и ты пойми, не хотим мы в страхе жить, от этих!..
Осеклась.
— Этих нелюдей! — подала голос она, лик ладонями закрывая. — Ведьмы с давних веков нас окружают. Прогнали мы всех их в лес холодный, вот только эти… эти-то здесь остались.
Не вымолвил он и слова, слушал лишь как дивчина горько плачет, в голове одно⁚ «А эти то, на кой чёрт живы остались?»
— В ночь… перед самым рождеством Христовым, — Перекрестилась Марита, боясь словно. — Месяца у нас на небе не оказалось!
— Как не оказалось?.. — смотрит на деву, да не верит.
— Украли! — завопила она. — Сам чёрт в карман положил, и на ведьмовской метле до дому её добрался!
— Неужто от покойницы приказ был?
— От кого-ж ещё? Отомстить она решила народу за всё чего наведалась — а народу страдать.
Вот каких дров нарубила невестушка, а мне разгребать теперь! Нет уж.
— Не справлюсь я с ведьмою, уж извини, дива. Мне и одной ночи оказалось достаточно.
Мотает он головою, подымаясь с кровати, ногой о доски упираясь. Кругом идёт голова очи потемнели снова, шатнулся назад, нежная рука девичья спасла от забвения, смог он устоять на месте благодаря девице. Встретились очи их, гоня кровь алую по пухлым щекам. Глаза выпучил посланник божий просушивши сухую гортань слюнною, да отошёл он от неё краснея.
Собрался хлопчик, расправив плечи свои, кудри поправляя. Взор его пал на собственный кафтан. Лишь лицезрев его философ понял, что на нём рубаха белая, да тёмные шаровары весят непринуждённо.
— Уж простите, раздеть пришлось. — подала голос Марита, на тот же кафтан глядя. — Вы в поту собственном утопали — могли захворать.
Кивает герой на девицу не глядя. Утопал он в поту глядя в её очи, что были схожи с глазами нежной лани. Сердце готово разорвется на части, душа вдруг запела. Обуздать трепет души своей грешной не всякому под силу, но философ духом селён, а посему смог разогнать мысли свои и спустится к люду местному.
***
— Как понимать всё это, братцы? — ударилась рука философа об стол, люд на него скосился. — Говорил ведь⁚ не смогу я вам руку помощи подать, а вы что?! Стушевался вдруг народ, не смея в очи его глядеть. Стыдно им явно было, признавать только не хотели. — Помог ведь, — подал голос кузнец, бороду поглаживая — Богатырём стал. Стало быть, сможешь два дня продержаться с этой… — замолк кузнец однако, взор колючий видя. — Батюшки! — взвизгнула старуха, на макушку глядя, пытаясь отвлечь будто. — Да ты весь поседел! И вправду, будто только замечая, на макушку вцепились все взоры, начали они и ахать и охать и крестится всем людом, от беса словно. Удивлённо оглядел он всех, да поверить не мог словам этим людям, что силою затащили в церковь и на съедение нечестии его оставили. Взглянул он на единственную, которая в этом болоте не варилась и не обманывала. Очи карие в ужасе блеснули кивая головою своей. Ахнул философ, за макушку схватившись. Тогда и решил он⁚ ноги больше его не будет ни в селе, ни в церкви этой! — Постойте же! Погодите! — вскричала вслед Марита. — Не могу я, Марита, не могу! — взвыл Мирча шаг свой ускоряя, дабы не успела девица догнать его. — Слишком сильна она, слишком! — Не можете Вы оставить нас в беде, не посмеете! — не унималась девица, догоняя беглеца. Спохватилась она за рукав тёмного кафтана, жалобно глядя на лик миловидный. . — Пусти… — молил философ. Мотает девица головою, рыдая в три ручья. Пальцы её вцепились в руку его, словно когти звериные, глаза же жалобно слезились. — Не пущу… — сладко шепчет девица, ближе пробираясь к самому сердцу. — Здесь останешься, со мной… Ладонь крохотная ложится к сердцу его, что вновь готово вырваться с груди, кудри смольные спадают на бледный лик, а рука девичья за ухо копну поправляют. Нежно, да с чувством, трепетом всей светлой души, не видевши до сей поры. Очи заблестели над лучами святила, да дыхание горячее обжигало щёку философа. — Ежели уедете, она и за моей душою придёт… — боязно шепчет Марита в самые губы. — Не придёт, никогда больше… Я избавлю тебя от мук и сомнений… одолею я её, в могилу сведу, — шепчет в алые губы, с нежностью щёку поглаживая. Девица радостно хохочет, заключая в тёплые объятья свои. Утыкается она носом в плечо мужское, нарадоваться не может! Как же ей хорошо в его объятьях, как тепло, как спокойно. Кудри его на ветру качаются, словно пшена в поле, такие мягкие они, словно шёлк. В объятьях его тепла хватит на тело замершее, окоченевшее и донельзя красивое. Сжимает он её над собою, к груди, к самому сердцу притягивая. К сердцу, что растаяло словно воск под гнётом глаз этих карих. Душу смотрящих, нежных, любящих очей. Нежны её руки, словно песок горячий, что обжигают душу его и щёки от сие смущенья. Копна волос русых, согреет, да запахом цветов и еловых шишек успокоит. — Не тревожься, голубка, скоро кончится всё… — Непременно кончится…***
Руки тёмные тянутся к телу мужскому, да шипят над самым ухом. Миркуш-а-а-а… пробудись… пр-е-е-е-ди… В-р-р-р-р-емя пришл-о-о-о… Рука бледная пробирается под рубахою длинной, лаская грудь. Холодное дыхание обжигает уста. Тени кружат по стенам, хохочут громко, хрюкают, как свинья, визжат, плачут и кричат. Кружат они над кроватью его, а на нём та ведьма чёртова сидит, уста же тянутся в улыбке дьявольской. Глядит суженный — тьма тьмущая, бессилен он перед невестою своей, прикован к постели и лежит он над нею смирно, не в силах промолвить молитву свою желанную. Невеста же тянется к устам его, ухмыляясь. — Немного совсем осталось, встретимся мы с тобою, суженный… Ногтями своими царапает плоть, полоса оставляя красные. Не режет она плоть его до крови, ласкает ведьма своего жениха, нежно пощипывая. Чертит она круг, щепая грудь. Жмурит он очи свои, да губы его в линию строятся. Мурлычет словно кот, не от боли ведь — от наслаждения грешного. — Ну же, ведь нравится… — Изыди! — вопит философ на невесту не глядя, губы кусая. Грешно это, ой как грешно! Не унимается невеста в самое ухо шепчет, на грудь расположившись. — Слышишь как бьётся оно? Как вянет, словно аленький цветочек в кромешной тьме и болоте, что населяет такая нелюдь как я. Оно мне принадлежит по праву… Не для тебя оно бьётся, карга болотная! — думает он меж тем. Кровь стынет в крепких жилах его. Не дышит, не шевелятся, не глядит — точно покойник. Сладостные речи, горло сушат, да страх наводят. Невеста меж тем гладит щёку румяную, да тонкую рукою обвивает шею, с чувством вниз спускаясь. — Пусти… — хрипит суженный веки открывая, в тёмные глаза цепляя взор свой. Нежно лыбится она, в лоб целуя философа. — Пущу, коли ко мне придёшь. — Приду… я ведь… ведь слово дал! — вопит он, в страхе своём утопая. Смеётся ведьма вновь, так громко, что казалось сами стены трясутся, тени вновь в пляс пустились. — Приходи да поскорее, гости у нас, весёлые будут… Накрала ведьма веки суженного, закрывая, в тьму вновь погружая. Подымается с кровати философ, весь посиневший, с сердцем навыкат да со страхом огромным. Смотрит он в темноту, свечку поднеся над собою, глядит: перед собой на стене деревянной должен крест большой висеть, да охранять его от сброда дьявольского. — Исчез! — воскликнул посланник, на голую стену глаза скосив. Вскакивает он с мягкой кровати, схвативши книгу свою в подмышку побежал куда надобно, куда звала ненаглядная невеста — дьяволица. Врата обители божьи отворились вновь посланника впуская. Круг остался нетронут: так же крив круг, так же мал, так же крепок. Взял жених для алтаря своего защитного свечи, что станут светилом во мраке. Расположился и глядит в темноту⁚ Где-то там невеста моя лежит… Моя? Моя ль она иль же я её? Кто кому принадлежать должен? Месяц над окном светит, огни на свечах горят, путь его освящают. Шаги слышатся отовсюду, голоса и в помине. Вертит головою — опять нет никого. Лишь на досках тени свечек кружат. Дует ветер тёплый, слышит как колышется трава зелёная и на ней сверчки песни свои поют, а он до сей поры молчит. Ежели подумать⁚ эта дива не страшна. Да покойница, но не сам чёрт, что сам месяц украл. Лишь в гробу сидит, а приход тот сон дурной всего лишь… — Ну здравствуй, миленький, — слышится вдруг голос знакомый. — Скучал ли ты по мне? — А я уж думал, померла, — лыбится он, на колени вставая перед книгою. На удивление не разгневалась мертвячка, захохотала лишь тихо. — Слишком уж острый у тебя язык, суженый. Ты смотри, я тебя живьём закопать, да глаза выжечь сумею. — Где ж гости твои? Неужто струсили передо мною иль перед хозяйкою своей. — Будут гости! А до тех пор мы с тобою сами поиграем, — вновь задорно, вовлекая в капкан свой. Философ молчит, книгу свою открывая. — Оставь книгу, надейся на уста свои сладкие, раз язык словно клинок режет, — отзывается покойница насмешливо. Застывает вдруг сердце. Как так без книги то? Страшно ему, а эта нелюдь лишь смерти его хочет, да насмехается злорадно. Делать, однако, нечего. Закрывает он книгу свою, веки прикрывая. — Ай какой послушный попался, ай да молодец! Девки все обзавидуются, что лопнут словно жабы. Мавкам ты люб будешь. Не слушал он её теперь, шептал молитвы те зазубренные, в грудь свою воздуха затхлого набирая. Земля затряслась вновь, гроб чёрный поднялся ввысь над головою, кружа вокруг. — Взгляни на меня, взгляни! Открылись веки его лицезрев пред собою диву-невесту. Плоть её посинела донельзя, стала она как настоящая покойница с краснеющими глазами и ухмылкою дьявольской. Распустилась коса длинная, вместо неё теперь прямая, словно сталь копна, путавшаяся меж собою. Прикрыл он веки вновь, залепетавши как соловей молитвы эти. — Противна я тебе, — хохочет вновь она, да с тоскою. — Не такая дива, как тогда. Молчит проговаривая лишь святыни, не глядя. — Ведьм все боятся, да не любят! А я ведь не хотела. Не хотела ведьмой этой быть! Если б я знала во что это всё обернётся — ни в жизнь бы не согласилось я с такой судьбою… Ложь! Ведьма запутать хочет, не лукавь! — Любовь — блаженное чувство, что приносит разочарования, боль и смерть… Думаешь ты, что такая нелюдь не способна испытать это? Ложь, так и знай! Замолчи, не лукавь мне. Не нужно врать! — Мой Андрей… променял ты меня на шавку свою, разгневал меня, а теперь и до могилы довёл невесту свою… Андрей? Так вот кем она меня считает! Андреем! Читал он до сей поры святыни и молитвы с заветами не унимаясь. Над ухом же слушал рыдания нечисти горькие. — Но теперь у меня есть ты… Нет, ты не подумай, я вовсе не хочу тобою его заменить. С самого начала ты был люб мне — ещё при жизни. Жаль, не любишь ты меня. Значит не обозналась. Действительно… любит? Нет-нет! Сердце моё принадлежит другой! С этих пор… принадлежит. — Ну ничего, избавишься от меня скоро, или со мною сгинешь, — опечаленно молвит она. Не успел он и словечка промолвить, почувствовал как земля под ногами трясётся и свечки одна за другой потухают. Замолчал посланник вдруг, пропустил он ведьму на шаг ближе, испугался, начал вновь верещать. Покойница захлопала в ладоши⁚ — А вот и наши гости! Услышал он пред собою те самые визги, хрюканья крики и вздохи. Затоптали гости на месте, издавая цоканья копыт. Кто-то из гостей хрюкал, кто ржал как конь, кто-то и вовсе блеел как козёл. Не открывая век посланник понял с кем имеет дело. Они то уж в представлении не нуждались. Черти! Водили хороводы они, шумели, словно дитенки, да путали язык, дабы пробраться ближе, и… растерзать на том же месте. — Кончай с ним! Кончай! Мы есть хотим! — в один голос вскричали они. Тени водили свои хороводы, раскидывая свечи в разные угла. Разгневались хозяйка в ответ вскричав⁚ — МОЛЧАТЬ! — черти, все как один позакрывали рты. — Он вам не по зубам, а посему закройте поганые пасти свои и не смейте трогать его без меня! — А что ты так печёшься об этом… — подал голос один из гостей. — Вам-то какое дело? Может он жених мой! — Он? Жених? — расхохотались все черти прерывисто, кто-то катался по полу хватаясь за пузо. — Да он-ж никакой! На себя б посмотрели… — Сброд всякий, но права голоса не имеет! — вякнула она. Впервые горжусь покойницей! Вот дела… Сброд продолжал пляски свои до самой зари, смеясь и плача в один голос. Глаза слипались, но он всё читал и читал и читал! Ведьма же смеялась и стонала от боли, щелкала зубами своими, руками размахивая. Один чёрт с поросячьем рылом потянул посланника за ногу, пытаясь вывести. Но ведьма заверещала. — Заря! Не трогать! Черти завизжали услышав кукареканья петухов. Растворившись в воздухе, оставили за собой лужи крови и мерзкую, смрадную вонь, сравнимую с навозом. Философ охрип, весь побледнел и валился с ног, колени задрожали настолько, что казалось, он не сможет ходить целую неделю. Однако глядел он на ведьму, сидевшую на гробу и вцепившеюся взглядом кровожадным. Но было во взгляде этом что-то иное. Что? Страх, отчаянье, жалость, любовь? Известно лишь ей одной. — Ты меня любишь?.. — спросила измучено она, пред тем как залечь в гроб, с надеждою глядя на лик. Философ молчал до тех пор, пока не упал замертво. Совсем как покойник.
