-Слабейшим буду я.

***

Ослепляющие искры пламени заполнили поле зрения, размывшееся из-за застывшей на глазах влаги. Шум в ушах сдавливал голову, мысли из которой просто исчезли как по щелчку пальцев. Он давно потерял счёт времени и не знал, сколько он здесь сидит — может, час, а может, и все пять. Хоть время и решает вопрос его жизни — в этот момент ему было наплевать. Он продолжал смотреть стеклянными глазами на то, как сгорает в пламени его жизнь. Вот уже семь лет Натаниэль Веснински, потерянный в том, что другие назвали бы «смыслом жизни», следовал за своей матерью, которая, оберегая его и сестру, не стеснялась оставлять за ними кровавый след и попутно обучать их ремеслу выживания. Он и сам не знал, что он думает насчёт этого, ведь никогда об этом не размышлял. Зачем метаться в мыслях, если это не отменит необходимости происходящего? Но сейчас… Действительно ли это остаётся необходимым теперь, когда мать, что всегда говорила, что ему делать и как быть, догорает на глазах, а Натали исчезла, оставив за собой лишь белый шум в голове, чего обещала никогда не делать? Мэри не учила их ничему связанному с узами, кроме как контролю собственной души, что у Натаниэля получалось далеко не лучшим образом. И даже так он знал, он чувствовал эту холодную скорбь по сестре, ядовитыми иглами наполняющую его тело. Её уход разорвал душу парня на лоскуты, уничтожив часть из них. Ниэль так хотел просто сдастся своей усталости и боли, провалиться в столь желанную темноту и больше никогда не просыпаться… «Не смей! Слабым тебе не быть я не позволю, Абрам!» Голос матери, так похожий на его собственный, раздался в пустоте мыслей чем-то тёплым, но яростным, заставляя откинуть мысли о капитуляции. Ещё чуть-чуть, но он продержится; не упадёт во тьму. Натаниэль продолжал сидеть на сыром песке безлюдного пляжа. Дыхание с течением времени стало глубоким и ровным. Паника давно отступила. При взгляде на то, что ещё утром было машиной, а теперь стало усыпальницей его матери, представлявшей из себя догорающую кучу металла и остатков плоти, единственное что он чувствовал — ужас опустошения. Дождавшись, пока пламя само потухнет, Натаниэль заставил себя встать и развернуться. После этого он будто действовал на автопилоте. Парень поднял рюкзак матери и собрал остатки её тела. Обугленные, ещё тёплые кости матери заставили повозиться, прежде чем отцепились от кресла… Он на секунду прикрыл глаза, безуспешно стараясь совладать с вновь нахлынувшими эмоциями. Следующее, что Натаниэль помнит — как его руки продолжают копаться в песке, а глаза проливают в образовавшуюся яму горячие слёзы. Да. Точно. Он плачет. Он действительно плачет, но и это он также похоронит со своей матерью и сестрой на этом пляже, в свете закатного неба… — Я… Я не знаю, зачем, но я постараюсь, мам, Нат… — произносит Натаниэль полушёпотом, который всё равно звучит противно громко в этом безмолвном месте — Он не доберётся до меня, точно не он, — произносит словно читая молитву, продолжая зарывать в песке рюкзак. — Просто подождите, и я… Я… Мы наверняка скоро встретимся… — молвит парень, оставляя на импровизированной могиле последнюю горсть песка. Да, он может пообещать им постараться, может уверять, что сможет вынести это в одиночку, но это вовсе не значит, что Натаниэль верит собственным словам Несколько шагов, и вот — ноги сквозь ботинки омывает солёная морская вода. Руки дрожали, угрожая уронить всё, что в них попадёт, щёки сырые от слёз, а голова всё ещё пуста. Парень, прилагая усилия, разбил телефон матери и опрокинул в воду. Что-то надломилось в нём только что, но у него нет времени на это. Им никогда не нравилась его слабость, и они были правы — вот куда она их привела. Натаниэль не остановился и повторил это с собственным мобильным. — Нам… — оглядываясь, начал он ломающимся голосом, но оборвался, почувствовав, как волна паники поднимается по горлу. «Никаких нас. Больше никаких нас. никого из них. Остался только я.» Он сглотнул горячий комок в горле. Парень зарыл пальцы в волосы и крепко оттянул их, будто бы это поможет ему оттянуть момент наступления новой волны паники. «Продолжай двигаться, Абрам, ты теряешь время!» Хоть Мэри и любила накладывать на своих детей руки, виня и наказывая за слабость, сейчас, возможно, она бы гордилась сыном. Впрочем, собой она гордилась бы больше — довести ребёнка до такого состояния может не каждый: он весь трясся, ноги еле волочились по земле, но он всё равно брал себя в руки и двигался дальше, исполняя её наказы, даже несмотря на то, что сама Мэри уже мертва и была похоронена им же буквально пару минут назад. Натаниэль не знал, куда ему держать путь — просто дальше отсюда, что бы Мясник не забрал и его жизнь. Обрыв уз, длящихся, наверное, больше, чем он себя помнит, не прекратил ломать его, ураган разрушал его личность, но он убрал это в далёкий ящик своего разума и разбираться с последствиями явно не собирался. Не в ближайшие дни. Сейчас он просто двигался. Достав из тайника на ремешке его спортивной сумки клинок, помещенный туда сестрой, он продолжал заставлять себя держать дыхание и, покрепче ухватившись за металлическую рукоять, бежать. Тело было расшатано событиями последних суток, рана на животе обещала дополнить россыпь шрамов на его тощем теле, если у неё будет время затянуться, но клинок в руке обеспечивал маленький якорь для его сознания. И пока разум чист, а ноги не искалечены — он в порядке, и у него есть все шансы убраться отсюда подальше. Что он и сделает.

***