мертвым шепотом по крови и плиткам

все вокруг так неточно квартира перегорела и растворяется в пепельном мире. феликс с хенджином, её обитатели, ничем не отличаются. у одного что-то трескается под ребрами. другой теряется от головных болей. неважно, который. они меняются еженедельно и уже, честно говоря, вымотались. не хочется смотреть вперед — невыносимо поднимать головы. черно-белую среду старого кинофильма разбавляет разве что спутанный багровый, рождающийся от насилия срывов друг над другом. феликс боится лезвий, которые во всеобщем понимании используются на такой случай, но это не останавливает его желание ощутить. так что щиколотки его наплевательски изодраны стальными и резкими поцелуями ножниц. а мягкие крапинки на ногах все время растут, все-таки они еще люди. мерзкое слово для них. и черство то, что оно подразумевает. а еще больше то, что они являются его частью. ненависть делится на двоих одинаковыми частями. — неровно ведь, — хенджин с вечно перепутанными прядями угольных волос до линии жутко выпирающих из-за худощавости ключиц укладывается на плечо феликса, отвечавшего в их одиноком немом фильме за белый цвет. — как и пульс, — вздыхает тот, щелкая старыми и острыми маникюрными ножницами вновь над оголенными икрами. — ты никогда не брал в руки бритву, трус. — ты никогда не говорил неочевидных вещей. едва заметно и слишком вяло оголяют меловые, уже постепенно раздроблявшиеся на колючие части клыки, разделяя слабую ухмылку на двоих. практически идентично. а тот, кто путается, где право и лево, и вовсе никогда не определит, какая из них принадлежит феликсу, а которая хенджина. первый любит приподнимать исключительно левый уголок искусанных губ — считает, что так смотрится изящнее. а второй умеет только одним способом. тонкие волосы разбросаны по телу феликса. хрупкие, как и он сам. изувечены какой-то краской для волос со времен подростковых попыток менять стиль и сбегать от расстройств от нечего делать. к слову, тот жалеет, что от нее невозможно искрошиться целиком или хоть попасть в радость и свет прошлого. хенджин любил гладить его, успокаивать каждую частичку естественных золотистых и созданных цветастых ниток на белоснежной коже. нежнее этих касаний не бывало ничего. — будь осторожнее, прошу, — безысходно шепчет хенджин, скрывая измученные тем же жестоким металлом руки под рукавами крупной футболки с изображением рассыпавшейся со временем на части мона лизы. а ведь хенджин тот еще леонардо. только, к сожалению, бросивший все безвозвратно. выцветший ликс небрежен — четвертый раз задевает кожу, оставляя алые капли на бледных ногах и кафеле. намеренно. — иногда требуется напомнить себе, что еще жив. разместившийся возле него безнадежный художник не мог не согласиться. хотелось спорить, что для этого достаточно попросить его побыть рядом, но знал — разговаривать ликс умел лишь с железом, ватой и стеклом и все еще сомневался в доверии к старшему, да и сил у него не было на лишние слова. единственная проницательная вещь в квартире — все еще детский, но потерявшийся среди других вселенных взгляд феликса — поднимается к окну. куски сахара прилипают к раме. недоделанная ледяная карамель. быть может, вкусно, но желудки не желают пищи. — жестокая метель? — хуже, мягкие и добрые хлопья. — люблю метель. — врешь. ты любишь… — затихает. от изнеможения или не знает ответа — не определить. хенджин еле шевелится в суете города, а внутреннего мира младшего так и не узнал. по подозрениям обоих, этой галактики чувств и не существовало. — не имею понятия что. или неспособен. второе более объяснимо. как всегда скажешь очевидное, — издает кроткий издыхающий смешок, запрокидывая голову назад, и выбивает из себя столь же острую слезу, прикоснувшись затылком к промерзлой стене. на то нет причины. он устал. и не верит ничему. ему страшно. ему плевать. ему страшно плевать, — согрей меня, пожалуйста. — я не смогу. а ты не нуждаешься в этом сейчас. ты говоришь это только тогда, когда хочешь исчезнуть. — всегда хочу. и ты тоже. и прекрати вскрывать меня, — все-таки внутренности не пусты. хенджин чувствует каждую мысль, что есть внутри его мальчика. он сам проходил через все это бесконечное количество раз. он уверен, что любить феликс мог откровеннее и чище любого на этой планете, но не скажет никогда, а поломанное детство в образе замкнутого в себе мальчика этого никогда не признает. они долго еще будут выбирать дату своих самоубийств. и их тела никогда не найдут.