мертвым шепотом по крови и плиткам

его тело не нашли.        оно въелось в снег: колючий и холодный.        и потому что-то пропало.        ребристые ошметки громыхающего хрусталя вместо глаз давятся пеленой алмазных слез. и потому разуму мутно. его уже не осталось. как и живого места на изваянном ржавчиной покосившихся раковин и ванны тельце еле дышащего человека. изо рта катятся витамины, слабость и стон. отчаянный и усталый. мокрая рубаха пылится на заледенелом полу — снежный хлопок грязнеет, ткань словно больничная, а феликс уже излежал палаты до онемения конечностей и еле-еле колыхается, трясясь в расшатанном испуге еще раз расшибиться головой о кафель всего от лишнего телодвижения.        — хенджин.. — верещит он хлынувшей безудержной, обморочной вязью и в безумстве ищет пропитанные очищенной лавандой футболки и останавливает кровотечение, созданное им же, — иди ко мне..        дрожит кошмарно. ресницы слабые, много их выбивается под ужасом слез. по воздуху летает растворённо-вымученное «люблю» и всхлипывает ледяно-кафельное «тебя». сердце рвется на суставы, словно вместо массы сырого в теплой ладони снега-зарева там настоящая кость, и вот-вот случится открытый перелом — грудина феликса вскроется.        он слаб и чист: вот только вытащил себя из окровавленной ванны с осознанием, что натворил не то, и способ можно найти другой, и главное — хенджин не увидит его сейчас…        все не так. хван должен был успокаивать и поскорее расцветать кропотливыми вспоротыми бутонами, чтобы не успел ни он, ни феликс допустить и мысли о спасении. они должны были медленно прошептать молитву распахнутыми лёгкими и последней нитью запутанных сознаний. они должны были запутаться и обвязать шеи петлями из марли и закусить друг другу синие губы. они могли бы вырезать на щербатых шеях взаимностью ухмыльчатый снегопад уродованных лезвий из-под банок спрайта с вымерзшего подоконника: в них шипели чувства и целовались воспоминания. ими не жалко ранить себя и мазать в ответ металл кровавой пустотой, пока изнутри ментолового лайма мрут любимые невинные белые розы. они могли бы обменятся алыми пятнами, неспешно спадающими с покалеченных бледных рук, на смертную белизну цветка.        они могли вживаться и вмираться друг в друга до потери способности покушаться хваткой перемотанных конечностей на зимний воздух: могли бы и дальше завивать четыре ноги по кругу рубиновым серпантином и манящим инеем, в котором заселились их внутренности — мягкие лишь волосы, словно холодные стороны подушек, могли выдать бархатные чувства, запрятанные убежища под шершавыми шрамами под грудью. феликс так искусно-трагически с этим справлялся. высек на метельной коже крест под первый трепет имени задушенной души под боком.        — х…хенджин, — выдох сквозь легочную клетку и судорогу кашля через ноющий ком. под боком заполнено туманом четкое колыхание хвановых рук над раной под ребром. прикосновенно и неприкасаемо это тускло-лунное создание. заглатываемо воздухом, будто бы тот — живой, голодный и ласковый.        воздух, тяжкий спутник, тоже мог бы быть на двоих, но рассеивается в одном срыве, потому что второй уже сорвался. с железных прутьев под окном. выскользнул из мертвой хватки — феликс расслабил сердце на мгновение.        и как могло все так обратиться. как мог он оставить одного своего любимого и самого себя. просто ведь получается: разъединить двоих, становится поровну. ровно… свободно. но безудержно плохо, железо обременяет обе частицы целого, словно в клетке, капкане сидят разделённые-неделимые. пусто и бело — два чистых листа, на которых им не захочется писать самостоятельно.        проморгав вдоволь пелену на леденеющем лице, феликс поднялся и оперся костями бывалых мягких рук об раковину. увидел себя. живого и в мире не стоящего ни единого взгляда. взгляда кого угодно, но не хенджина. ему он должен стоить был всей жизни и смерти. должен был. все должно было быть. все бы вышло… все.        и в пол треснули снежинки-отражения. больше не видно было своего лица.        — хенджин, господи.. какого хуя… — корежась, по косяку ванной комнаты сполз к полу неудавшийся и обозленный, доверчивый и верный любовник, любимый, когда-то хенджинова жизнь, когда-то смысл, когда-то открытый, не романтизированный, не пустой и важный.        по шее пробивали хруст и тяжесть не поддающиеся поворотам синяки. будто долбили его с жестокостью ровесники за углами, да только не вылезал он из-под простыни прошлого и болючего, препаратного и ножевого. избивал себя сам, да травил кожу о металлические ручки дверей и стулья. и все же еле как подвернулся в сторону пыльной и растворенной в слезах кухне.        черные плитки, неизвестно уже были они такими или помрачнели от густоты феликсовых непониманий и сигарет, приглашали упасть на них и провалиться в ужасы истерик, вдохнуть когда-то лежавшего на них в отчаянии хвана, когда-то бродившего по ним с пьяной надежностью и нежностью хенджина. как же хорошо он ходил и ластился здесь, подле серебристых, жестоких посудин морозноватыми пальцами к еще ни разу не вспоротому животу ликса — не страдальческому и родному, не впалому, только понемногу голодному.        окно, казалось, все разошлось по швам, как и остаток белобрысой сущности в квартире. все истаскалось и проветрилось. дышащему мертвецу изнутри, феликсу, удалось только первое.        блестяще когда-то горели их глаза, хоть и было им тяжко.        глаза, переворачиваясь в орбитах с пульсациями и накатывающими вновь воспоминаниями, умоляюще и безвольно подплыли к комнате совсем соседней, с выходом к конечному шагу его беззащитно-стеклянного, но, как казалось со стороны кому-то, алмазно-твердого мальчика. как же не уследил он… за балконной дверцей, скрипуче-ноюще взвывавшей, за чувствами умиравшего хенджина, так же умоляюще молчавшего. во что окунался он… какие надежды и голоса умели подымать его голову с мокрой, изношенной постели, когда душа возле едва шевелилась и могла дышать. как он так плохо смотрел в сереющие мертвенным «разлюбил» темные, любимые глаза.        хенджин убил себя один, так же как убил и свою любовь. с внешним холодом, оглядываясь со слезами и взорванным муками сердцем в светлые чуткости зрачков феликса.        тот не успел привести его в чувства и опоздал, не ухватив в секундную пропасть чужих-своих ладоней. он помнит только особую твердость и колючесть перил их этажа, почти незаметных в тот сумрачный, могильный вечер.        — ликс.. прекрати это. — измученным издыханием поворачивает к себе взгляд младшего хенджин. он сидит напротив, хрустит неслышно костяшками и ворошит сухие икры. моргает изможденно. выдыхает черный воздух с щепками пороховой пыли и кривится насквозь прожженными, пепельными скулами.        лувр не горел подобно нотр-даму, но от мона лизы остались лишь глаза и обугленные щели по холсту. его не убило пожаром беспамятной пустоты и газового огня, но выломало грудь ледяными кольями. он проглотил те обессилено, позволив вскрыть шею по прямой, как можно было только феликсу — затягивать поцелуями и дыханием бархат кожи: рваной и терпкой от черно-белого света.        на месте сердца видима только дыра, слишком нездоровая, разбитая с неимоверной силой. феликс забрался бы даже в нее, сорвался бы и обнял с разбега — зашилось бы, зажило, он верил свято, верил с болью, но..        — я устал, ликс… пойми наконец, сил не оставалось. я больше не смогу..        горечь раздалась по остатку от квартиры с последним словом с блеклых губ и, спрятав голову к острым коленям и худым рукам, вновь этот слабый «ликс» почувствовал срыв сердца с тонких нитей и с ним всего изнутри. хлынуло мурашками и слезами. боже, как же невыносимо он существует и дышит без хенджина. все остановилось и все исчезло в секунду, оставляя место вздоху издохшего свое хвана. феликс готов был отдать всего себя снова, подняться даже рыдающим, выжать из себя всю кровь и распределить её по пустотелостям своего любимого мальчика, лишь бы заполнилось все в них звучащим, главным «мы»… лишь бы они вместе добили друг друга и разорвали в клочья хоть злобой, хоть болью, хоть страхом. лишь бы стали в мгновение единым прахом… только бы были вечно вдвоем.        — прости меня, ликс… что не вместе умрем.