Балерины и бандиты

      Окурок сигареты тлел на сером асфальте, на Катамарановск опускались сумерки, плавящиеся в воздухе в свете двух красных фар бухтящего и ворчащего автомобиля. Полностью черный и до того чистый, что в отражении можно в подробностях рассмотреть малиновый пиджак, черные очки и сжатые в злости вспотевшие от нервов кулаки. Ногти врезаются в кожу. Рядом трясется маленький человечек, нанятый Малиной, принесший кучу фотографий, записок и записей разговоров.       Хочется рвать на части. Схватить этого потного, неповоротливого и глупого мужичонку за шкирку, вышвырнуть всё, что он насобирал, вытрясти из него подозрения, выбить ударами извинения об ошибочном доносе, раскрошить челюсть по земле и через маленькую трубочку высосать из мозга воспоминания, утопить его в ревущей обжигающей злости, навалившейся на Малину, затемнившей глаза и сжавшей легкие до того сильно, что воздух рваными вздохами с трудом просачивался сквозь плотно сомкнутый рот.       Он прикрывает глаза. Считает до пяти. Ор застревает в горле противным колким шариком, обнесенным иголками, царапающими до кровавых вмятин глотку. Серый трясется, то ли на ментальном уровне ощущая его состояние, то ли утопая в сказочных замках, напридуманных им, о благосклонности Малины за донос. Плевать. Жиденькие волосенки, бегающие глазки, вспотевшие усики над тонкой полоской губ. Омерзительный человек, все испортивший. Омерзительный человек, притащивший правду и заставивший хрупкое доверие внутри Малины разлететься к чертям собачьим.       Ногти сильнее врезаются в кожу. Тяжелый выдох вырывается со свистом.       — Уверен? — один вопрос, на который Малина не хочет знать ответ. Всего один вопрос. Болезненно-яркая рыжина мелькает на периферии зрения, заставляя новую волну гнева получить контроль над только взявшим верх рассудком.       — Да-да, все точно. Несколько раз проверил, — быстро шепчет Серый и облизывается. Малина со всей силы ударяет кулаком по капоту, после чего, не говоря ни слова, залазит на переднее сидение и громко хлопает дверью. Серый удивленно смотрит на него, после чего оббегает автомобиль и наклоняется к окну, желая выяснить о зарплате, премии и еще какой-то херне.       — Трогай, — сквозь стиснутые зубы произносит Малина. Водитель послушно жмет на газ. Вызывающий рвотный рефлекс своим видом и поведением Серый остается в недоумении где-то позади, продолжая сжимать чертовы фотографии и диктофон с записями.       Малина с мрачной уверенностью осознает, что сегодня убьет крысу.

***

За два месяца до.

      Станция тонула в белоснежном дыме пришедшего поезда, обхватившего плотным коконом остановившиеся вагоны. Сквозь толстые стекла были видны редкие серые образы встречающих, рассыпавшихся по станции, словно расставленные скульптором маленькие фигурки. Кукольные ручки, кукольные улыбки, кукольные механические движения голов. Женя прикусывает губу и поправляет ремень сумки на плече, продолжая разглядывать сквозь растворяющийся в воздухе пар людей. Лица из давно забытого прошлого. Привкус города, из которого она уехала совсем маленькой.       И полная пустота внутри по отношению к происходящему.       Она поднялась с светло-зеленого сидения, лениво заправив за ухо темно-рыжую прядь волос, скользит взглядом по купе, проверяя, все ли вещи собраны, после чего берет ручку чемодана и выкатывает его в проход, в котором толпятся люди. Поморщилась и чуть не уткнувшись в плечо какой-то светловолосой девчонке, ойкнувшей и извинившейся, она замерла в очереди, слыша, как сердце от волнения стучит в ушах. Два ровных вздоха. Нахлынувшие на мгновения переживания утопают в вязкой пустоте, растекшейся внутри нее, словно ядовитая жижа, пожирающая все на своем пути.       Женя устало моргнула, осторожно наступая на ноющую ногу и медленно продвигаясь по проходу. Слабо улыбнулась проводнице, после чего сложила ручку темно-синего чемодана, приподняла его в воздухе и спустилась по железным ступенькам на землю. В лицо тут же ударил порыв холодного зимнего воздуха, зеленые глаза заслезились, и она начала выискивать среди одинаково незнакомых людей лицо дяди.       Ев-ге-ни-я. Девочка-огонь, девочка-вспышка, сладкая полудрема, яркий микс вкусов на языке, быстрый смеющийся поцелуй, теплый солнечный луч, скользящий по коже. Тонкая, бледная, с гордо поднятой головой и упавшим сердцем, уставшим взглядом, словно ей не двадцать два года, а шестьдесят пять лет, и в жизни помимо балетной сцены, вечных соревнований, попыток быть лучшей, музыки, танцев, плие, пачек и пуант она видела людей, знала их особенности, осознавала темпераменты и понимала этот мир. Ев-ге-ни-я. Красивая обертка, стопка модных журналов на дне чемодана, клубничная жвачка во рту и рыжина длинных волос, разметавшихся на ветру.       Ев-ге-ни-я. Редкая конфета, вызывающая зависимость. Отражение идеальности в разбитом зеркале. Скрытое за небрежной холодностью, дешевой маской натянутой на лицо и скатавшейся в нескольких углах, пламя.       Девочка-балерина, найденная на задворках города, где-то в грязных переулках на старой, пропахшей алкоголем, квартире. Темные тени непонятных мужиков, вечно меняющихся, полупьяные стоны матери, расплесканный по вздувшемуся полу алкоголь. Девочка-цветок, жмущаяся к дяде, нашедшему сбежавшую от семьи сестру. Мама, никогда не умевшая нормально общаться с отцом и братом, была для них вечно чужой, (если сбежала и так долго найти не могли, то, наверное, даже инородной, что в семье совершенно не приживалась, вот о ней и забыли), словно не своей — слишком живая, слишком резкая, слишком легкомысленная и легкая на подъем. В воспоминаниях она смеется в углу, пока девочка-призрак, трясясь, обнимает руку в белоснежном пиджаке, протянутую к ней, и тихо плачет.       Мама влюбилась в плохого мальчика. Мама сбежала с плохим мальчиком. Любым способом отдавала его долги. С ним пила. За ним бежала на край света. Свихнувшаяся на любви мама, оставшаяся с маленьким ребенком на руках после того, как неудачника-папашу застрелили. Перешел дорогу большим людям, оказался не в том месте не в то время, засветился с поставками, не выполнил условий. Бог знает, что там было, Женя уже не помнит. От прошлого ей остался бледно-розовый шрам на бедре, воспоминание о матери, в момент просветлений устроившуюся на подработку и позвонившую брату с просьбой о помощи. Она ему, срываясь на плач, рассказала обо всем. Он приехал. Забрал дочь, и ее постарался, но без того самого плохого мальчика, за которого она семью продала, мама не могла.       Женя не помнит, что с ней произошло. Не спрашивает. Не вспоминает. Для нее та история закончилась на горьковатых духах холодного дяди, теплом кожаном салоне его машины и беспокойным сне в новой комнате в новом доме. Большая часть воспоминаний просто испарилась из головы, их вытеснили, затмили, занавесили новыми, счастливыми: игры с маленькой белокурой Инной, смех школьниц в новом классе, учеба в старой балетной школе, закрывшейся после смерти директора. В Катамарановске некому было этим заниматься, не было времени между проблемами с законом, попытками наскрести денег на завтра и выбрать, какой серый наряд подойдет к новому серому дню. Катамарановск был вязким болотом, цепляющимся за ноги, утягивающим, забирающимся во все щели, забивающим дыхательные пути и не дающим выбраться. Катамарановск был не для таких огненных и порывистых детей, как Женя. Не для таких талантливых и помпезных, как Инна.       Он был для холодного дяди Алика. Для старичка, державшего балетную школу и взращивавшего в детях искры жизни. И, наконец, для бывших балерин с травмами, несовместимыми с мечтой стать примой достойного театра.       Нога заныла. Женя поморщилась и прикусила губу, осматривая платформу. Вдалеке замерцал знакомый белоснежный пиджак. Она не смогла сдержать улыбки и, как ребенок, вытянула руки, чтобы появившийся из ниоткуда дядя обнял ее. Уткнулась плечом в его шею, в носу закололо теми самыми «взрослыми» духами. Он обхватил ее своими ручищами, неловко замявшись от близкого контакта (для его льдистой постоянности это было странно), смущенно похлопав по спине. В глазах у нее защипало.       — Ну все, все, — хриплым низким голосом произнес он. Сделал шаг назад, выпутываясь из кольца объятий племянницы, опустил глаза, стараясь вернуть им свой знаменитый безэмоциональный взор. — Расчувствовалась как, вон заплачешь сейчас, — с легким укором произнес он. Обернулся, кивком головы веля помощнику забрать у Жени вещи, после чего вновь вернул ей все свое внимание. — Как чувствуешь себя? Что врачи говорят, ты перестала звонить после обследования, а Инна все мнется на вопросах и норовит трубку бросить, — не скрывая недовольства, проговорил он.       Женю обожгло холодом и деловым тоном, которым он вечно пользовался, но она лишь мотнула головой и попыталась улыбнуться.       — Закончилась моя карьера артистки, дядя. Я к тебе вернулась. Хочу школу балетную снова открыть. Что думаешь?       Мужчина нахмурился. Несколько неглубоких морщинок пролегли на лбу. Женя прикрыла глаза, приготовившись к словам о том, что она слишком легко сдается, что он все сможет решить, найдет специалистов получше, оплатит лечение подороже, если ей это надо. Скажет, что безвыходных ситуаций не бывает, тем более у нее, потратившей большую часть жизни на учебу, проведшей столько лет в Москве под присмотром нянечки и кого-то вроде охранника. Дядя для нее ведь всегда был всемогущим волшебником, умевшим справляться со всеми проблемами. Спаситель. Крепость за спиной, за воротами которой можно спрятаться и отбиться от неприятелей, разобраться с трудностями, найти силы переступить через обстоятельства.       Но он не сказал ничего. Будто прочитал в ее образе, во всей усталости, сочившейся из нее и оседающей противно на коже, что она смирилась. Она уже бросила идею о сцене.       А значит, сейчас главное помочь найти новую цель. Иначе Женя сгорит. Сгорит так же, как и ее мать, растворившаяся в любви. Только погибнет она не по той же самой глупости с не-тем-парнем, пустившим ей всю жизнь наперекосяк, а за неимением смысла жить. Для Жени ведь всегда балет был на первом месте, а, лишившись его из-за травмы, она может неверно подумать, что осталась без ничего.       — Значит, балетная школа, — вздохнув, произнес дядя, прерывая напряженную тишину, повисшую между ними. Кивнул. Рука дрогнула. Наверное, сейчас правильно было бы обнять ее, сказать, что все будет хорошо, но он не смог. Просто стоял перед ней. Принимал ее идею. Принимал ее. И надеялся в глубине души, что такой же пламенной племяннице, точно такой же, как и ее мать, будет достаточно.       Жене достаточно не было, но она уже давно привыкла. Посмотрела на дядю вновь. Во взгляде усталость на несколько секунд сменилась благодарностью.       Пар на платформе совсем рассеялся. Смеющиеся, обнимающиеся и одинокие люди расходились по домам.       Потухшую балерину встречало болото.

***

Где-то между четырьмя неделями и тремя днями.

      Малина держал ее за волосы. Рыжие локоны путались в пальцах, цеплялись за массивное кольцо, приятно щекотали грубую кожу ладоней. Он медленно проводил другой рукой между прядями, прочесывая их, пока Женя, сидя на пуфике перед ним, перелистывала глянцевый журнал. Яркая обложка, красивые девушки в различных нарядах — обычная женская скука.       Малина потянулся к расческе, лежащей с ним рядом на махровом покрывале, размял лопатки и со вздохом принялся осторожно расчесывать ее волосы. Длинные, мягкие, послушные. Хозяйка от удовольствия, когда он проходился ворсинками по затылку, приподнимала голову и что-то мурчала.       Малина усмехается. Женщины.       Он облизывается, стягивает резинку с кисти и начинает заплетать косу. Прядь за прядью переплетаются, Женя перелистывает новую страницу и чему-то улыбается — он видит в отражении небольшого зеркальца, стоящего на низком столике напротив. Малина знает ее всего ничего, но уже расчесывает ей волосы. Это была интимная вещь для возлюбленных (так всегда говорила мама, вечно собирающая локоны и распускающая только дома, позволяя маленькому сыну играться с ними, что-то плести, любуясь длинной и переливчатой красотой).       Он вновь переплетает пряди. Громко сглатывает. Никогда бы не подумал, что он, вечно строгий и доступный лишь для коротких развлечений за неимением времени на что-то серьезное, дойдет до подобных вечеров. Когда Женя ударила его сумочкой по плечу в их первую встречу, в голове явно что-то перевернулось, кувыркнулось, сделало тройное сальто и встало не в ту позицию не в то место. Будто не он чуть не сбил ее, а она его, причем так, что он отлетел куда-то в сторону, ударился о дерево и испортил один из механизмов мозга, что поразительно повлияло на зрение: мир вокруг нее вдруг начал приобретать яркие краски.       Прикосновения как наркотик, ее смех звенит в ушах даже когда ее нет рядом (что происходило постоянно, ведь у Малины не было возможности заставить себя отвыкнуть: Женя буквально одним своим существованием заставляла его ходить на свидания). Непривычно, словно неправильно. Он завязывает резинку на ее волосах, и она поворачивается к нему, дарит слабую улыбку, после чего откидывается на мягкий матрас кровати между его ног и продолжает листать журнал. Малина опускает руку к ее шее и легко поглаживает пальцами.       Женя была разбитая где-то внутри, но страстно старающаяся не показывать этого. Он чувствовал огромную пропасть, видел слезы, которые она пыталась скрыть. Мягкий свет полз по бледной коже, Женя яростно старалась стереть все остатки покраснений холодной водой.       Пальцы замирают. Женя была осколками разлетевшегося счастья. Огненная девочка, потухшая из-за глупых шуток судьбы. Травма, мешающая танцевать. Цель жизни, вечно недостижимая. Сцена, на которой она больше не окажется. Малина хоть и не понимал всех этих балетных штучек, не представлял ее желания выступать, не знал, каково это, потерять то, на что была положена большая часть жизни, но что-то внутри, непривычное, словно инородное, вызывало в нем сочувствие. Он когда-то это выскреб из себя, выломал, выдрал с корнями и кровавыми сгустками, чтобы ничего не мешало работе, совесть не просыпалась и навсегда подохла глубоко внутри, только видно росток все еще был. Росток, пробужденный ее одурманивающим взглядом.       Вечно наглый, хамский и черт еще знает какой Малина тушевался перед Женей. Ее сдерживаемые всхлипы, рвано срывающиеся изо рта. Глупо было даже представить еще несколько месяцев назад, что он будет вот так сидеть и расчесывать ей волосы, занимать голову такими глупостями, как попытки вытащить ее из пучины, в которую она провалилась.       Но главная проблема была в том, что Малина не знал, как ей помочь. Мороженное, свидания, прогулки, поцелуи, шутки, смех — все это было хорошо, приятно, только вот, не помогало. Он помнил, как она целовалась, как тепло растекалось под кожей. Помнил, как она плакала. И две эти вещи — ее искренность рядом с ним, блестящие глаза и та сцена последствий истерики, которую он застал совершенно случайно, (даже пошевелиться и подойти не мог себя заставить, боясь ворваться в хрупкий мир, установившийся вокруг Жени, дрожавший, трепетавший, но заставлявший ее подниматься и идти дальше), просто не вязались в голове.       Ей было плохо, она это прятала. Если бы Малина не увидел, то, даже продолжая ощущать что-то темное внутри нее (думает как баба, ей Богу, до чего докатился), не осознал бы проблему. Не придал ей такого большого значения.       — Мне скоро нужно будет домой, — врываясь в его мысли о себе, тихо произносит Женя. Она поселилась в голове, заела там шарманкой со своими проблемами, которые он хотел решить, и никак не желала выходить прочь. Еще и улыбалась ему так, что сердце дрожало где-то в груди.       — Я подвезу, — говорит он как само собой разумеющееся. Наклоняется к ней, прикасается губами к щеке. Осторожно целует, проводит нежную линию к губам — она послушно повернулась и вытянула шею. Сладость топким горячим ощущением потекла по венам.       — Как обычно до парка, — отрываясь от него, шепчет Женя. Вновь коротким и легким поцелуем прикасается к его губам и улыбается. — Дальше я прогуляюсь.       — Иногда я думаю, что ты скрываешь от меня что-то важное, раз не показываешь дом. Я прав, кис? — не имея ввиду ничего серьезного, спрашивает он. Спокойный и ласковый. Редкое зрелище для кого-то из его подчиненных.       — Конечно прав, Ром, — фыркнула она и засмеялась. Я шпионка и сливаю о тебе всю информацию, — шепнула она, после чего отвернулась, в притворном признании склонив голову. — Я сожалею, мой господин!       Малина усмехнулся и наклонился еще ниже, громко выдохнув, после чего обхватил хрупкую и улыбающуюся Женю руками, крепко сжимая. Она была теплой. А он слишком давно не мог согреться.       Но хорошо, наверное, что он не успел привыкнуть к ее присутствию. Слишком больно было бы расходиться.

***

Обратно в послевокзальные дни.

      Алик в своей жизни много вещей не признавал, довольствуясь коротким списком: криминальный бизнес, прикрытый похоронным бюро, дочь и племянница, нуждающиеся в красивой жизни, друзья, ставшие врагами. Сегодня убьют, завтра протянут руку помощи детям, вчера предали, сегодня заступились. Признать что-то постоянным значило бы проявить слабость, поэтому он максимально ограничивал себя в подобном: все заменялось с легкостью. Все, кроме семьи, что он понял на собственном опыте.       Если уйдет, значит не вернется. Если поругаетесь, то, может быть, навсегда. Опыт с сестрой, вытрепавшей все нервы, высосавшей все соки, сбежавшей по глупости и испортившей себе всю судьбу, отлично научил Алика держаться в стороне и строить защитные коконы вокруг людей, которым он не мог позволить упасть во тьму дурости. Никаких лишних движений, вечный расчет, бесконечная выхода, змеиные повадки, идеальные манеры, стальной нрав. Инна и Женя просто не имели права попасться на удочку с любовью, пустить все под откос из-за одной ошибки.       Алик запомнил, что большое проявление чувств приносит лишь вред, который потом другим разгребать годами. Больно будет тебе, плохо будет семье, мир вокруг начнет гнить и расходиться бурыми пятнами. Безумная любовь отравляет, поэтому ее всегда нужно держать в узде.       Он девочек этому и учил: ум превыше всего. Чувства можно задавить, пережить, переломать себя в конце концов, чтобы обрести через несколько лет, через несколько десятков лет ту жизнь, о которой мечтаешь. Долгую, полную других эмоций и близких людей. Никаких излишеств, постоянное осознание происходящего и полный контроль над ситуацией.       Иначе — смерть. Но если им будет плевать, если они все же решатся на этот шаг, перестанут слушать его, поступят так же, как Илана, бросят все, забудут всех, предадут самих себя, Алик не сможет им помешать. Не сможет так же, как и сестре (хотя тогда он мог приложить намного больше усилий, а не горячиться и позволять ей сжигать мосты. Тогда, пойми он сразу, к чему идет, мог бы предотвратить ее конец), и будет стоять один, глядя, как сгорают пламенем девочки. Направлять шланг с водой, кричать о помощи, сыпать средствами и пеной, тушить о землю, но все уже будет бесполезно. Если Инна и Женя откажутся от рассудка, уступив чувствам, его мир рухнет.       И тогда Алик больше не сможет поставить шаткую пародию. Внутри ведь ничего не останется. Девочки сожгут не только себя, но и его — молчаливого ангела хранителя.       Он вздыхает. Дождь за окном автомобиля барабанит в стекла и стекает кривыми расплывающимися каплями по капоту. На душе погано.       Прошло уже две недели с того момента, как Женя вернулась в Катамарановск, но ему казалось, что песком сквозь пальцы просыпалось несколько десятилетий. Из той огненной девочки, что он знал, которая бросалась ему на шею, постоянно болтала о всяких мелочах, ярко переживала эмоции, читавшиеся на ее лице, она превратилась в статую. Много времени сидела в своей комнате, выходя только чтобы поесть раз-два в день или обсудить с ним вопрос о балетной школе. Больше не морщилась, не смеялась, лишь слабо улыбаясь, но вновь стараясь поскорее спрятаться в себе.       Девочка, огня которой он так боялся, вдруг потухла. И Алику почему-то казалось, что вся его теория о том, что чувства должны контролироваться разумом, зашаталась. Хотя Женя не была влюблена (так, пару раз бегала на свидания, что, может быть и было удивительно, но не для ее натуры, умевшей притягивать мужчин и ставить на колени), никогда сильно не увлекалась, остывая к прошлым попыткам, не впадала в то же безумство, что и ее мать. Она пахала в зале, танцевала, стирала ноги в кровь, ломала ногти и терпела боль сквозь стиснутые зубы. Смеялась и плакала одновременно.       Словно отдав ее на балет и подарив ей смысл жизни Алик обрек ее на вечные мучения. Пока она могла профессионально танцевать. Когда ей пришлось оставить любимое дело. Будто бы приведя ее когда-то давно в балетную школу он навсегда потерял девочку, которую любил, за которую нес ответственность и которую обещал оберегать до самой смерти.       Он вновь морщится. Дождь успокаивался, ропот и стук замедлялись. Алик поправил очки на переносице и вышел из машины, невольно наклоняя голову и стараясь быстрее скрыться в здании. Оно расплылось огромным серым пятном в распустившейся вечерней полутьме, замерло величаво и тихо, глядя на мир сквозь тусклый свет некоторых верхних окон. Жилое здание с баром внизу, карточными играми в подвале и полным отсутствием праведности на фоне.       Он скрывается в темном дверном проеме, проходя узкий коридорчик без освещения и стряхивая с плеч капли. Угрюмо глянув на выбежавшего его встречать паренька, он быстро скользнул змеиным взглядом по круглой зале, тускло освещенной желтоватым светом ламп, стоявших на маленьких круглых столиках и не позволявших разглядеть полностью картину и присутствующих.       — Мне как обычно, — коротко бросил и прошел мимо, заворачивая вправо, огибая недлинную стеклянную стену и по трем ступенькам сбегая в основное помещение.       — Конечно, Альберт Зурабович, — тихо бросил официант за ним, оперегнав буквально за секунду и скрывшись в тени. Алик поправил белоснежные манжеты и прикусил губу. Он не поднимал высоко головы, не привлекал к себе лишнего внимания, буквально по стеночке пройдя к своему столику, стоявшему в укромном местечке. Не присмотревшись его не заметят, зато ему, наоборот, открывался один из лучших обзоров на помещение и происходящее в нем.       На первый взгляд все выглядело пристойно. Маленькие столики, приятное освещение, тихие разговоры, огромная барная стойка в другом конце помещения, приятная музыка, льющаяся из динамиков, но не заглушающая более тяжелой, что доносилась приглушенно снизу. Рядом с барной стойкой был подсвеченный фиолетовым спуск в подвал — главную гордость заведения. Казино, народ, собиравшийся там, крутившиеся деньги и заводящиеся знакомства, оформлявшиеся сделки: все это подтверждало своеобразный престиж, который хозяин вырабатывал годами.       Алик откинулся на мягкую спинку стула и протянул руку к нагрудному карману, достав коробочку с папиросами и вытащив одну штучку. Тяжелая зажигалка сама собой оказалась в ладони, он покрутил ее пару секунд, рассматривая, как мерцает отражение лампы в крышке, после чего одним движением поджег серый кончик папиросы и затянулся. Горечь растеклась по рту и защекотала горло, Алик выпустил в воздух клубы серого дыма. Мертвые змеиные глаза заблестели, принявшись медленно выискивать в толпе жертву. Незнакомая тонконогая блондинка в коротком красном платьице и на каблуках с недовольным лицом замерла возле барной стойки в окружении двух мужланов с ничего не выражающими лицами; несколько обычных посетителей, незнакомых ему и не выделяющихся, пришедших и правда поесть, даже не развлечься (раз и не думали о том, чтобы спускаться ниже). Не найдя в них ничего примечательного, Алик вновь вернулся взглядом к блондинке, пытаясь вспомнить, где он видел ее лицо. Что-то знакомое было то ли в изгибах темных бровей, то ли во вздернутом маленьком носе, то ли в поджатых алых губах. Не проявляя сильного интереса, он проследил за ее взглядом, немного прищурившись, потому что столики той стороны для него тонули в полутьме и нужно было присматриваться, чтобы разглядеть хоть что-то.       Но вот мелькнула рука в малиновом пиджаке, желтоватый свет жадно бросился на нее, позволив попасть в поле зрения, через несколько секунд вынырнула рыжеволосая девица. Она рассмеялась, по-кукольному, механически. Алик поморщился.       Это была Женя.       Он склонил голову к плечу, недоверчиво облизав ее образ: длинные черные штаны, расширяющиеся к щиколоткам и затянутые тканевым поясом, белоснежная блузка (которую он ей лично покупал полгода назад, когда приезжал в Москву организовывать лечение и хотел порадовать племянницу). Ничего открытого или вызывающего не было, что, как бы он не хотел признавать, заставило его облегченно выдохнуть. Притянув папиросу ко рту и затянувшись вновь, он принялся внимательно наблюдать за происходящим.       Вот Женя залилась румянцем, рука в малиновом рукаве вынырнула из тени вновь, только теперь за ней поднялся и обладатель. Алик закашлялся дымом. Малиновский. Ну конечно. Только он отличался настолько вычурными одеждами, огромными размерами, приобретенными благодаря помеси шкафа и медведя в преступном брачном союзе, и идиотскими привычками цеплять красивых девочек. Что-то противное и настораживающее заворочалось в груди. Сейчас Алик с Малиновским и Стрельниковым были в конфронтации. Вчера дружили, завтра территории делили, сегодня убить друг друга готовы были. Все как обычно. Такова суть бизнеса: если ты не хочешь уступать, готовься наживать врагов.       Женя что-то сказала, заставив Малиновского улыбнуться, завела за ухо прядь темно-рыжих волос, склонила голову, вслушиваясь в его ответ. Миловались как голубки. Алику захотелось спустить курок пистолету, приставленному к виску. К чьему только он еще не до конца понимал: то ли своему, то ли Женькиному за попадание в проблемы, то ли Малиновскому, чтобы разом избавиться от появившейся занозы.       Она вновь засмеялась. Более живо. Алик с остервенением затушил папиросу в хрустальной пепельнице.       Предательская мысль о том, что Малина в курсе их родства и пудрит мозги Женьке не только потому, что она ему понравилась, но и для того, чтобы позлить Алика и иметь на него лишний рычаг давления, мелькнула в голове. Тряхнув волосами и постаравшись поскорее отмести ее прочь, выкинуть, вытряхнуть, выбить, ведь он прекрасно позаботился о том, чтобы о существовании племянницы на его попечении не знали ради ее же безопасности (сестричка задолжала не тем людям, времени думать не было, а в тот момент он опять-таки был на грани расхождения со всеми лидерами во мнениях), но комок внутри не переставал ворочаться. Он должен был оберегать ее.       А знакомство с Малиновским, пусть оно и продлится один вечер, десять минут, секунду, было огромным вопросом в плане безопасности. Тот никогда не был хорошим человеком. Он был как раз-таки тем, кого хорошие люди обходят стороной.       А Женя стояла с ним рядом. Женя о чем-то с ним говорила. Женя ему улыбалась. Женя…       — Альберт Зурабович, — ворвался в его мысли официант. Он осторожно переставил бокал и бутылку виски на стол с подноса, полностью загородив обзор. Алик обдал его волной ледяного взгляда и сделал жест рукой, чтобы он отошел в сторону. — Остальной ваш заказ…       — Не надо, — тут же перебил он. Женя протянула Малиновскому руку, и тот бережно сжал ее своей лапищей, после чего в голове Алика уже совершил с его племянницей сотню смертных грехов (за что он вновь захотел вытащить из него кишки, вспороть брюхо, раскромсать, раздавить, выбросить на обочине ошметками и позволить голодным волкам дожрать остатки), но в реальности лишь кивнул ей, вновь что-то произнес, заставив ее снова усмехнуться, после чего Женя освободилась из его захвата, бросила прощальный взгляд на кого-то еще, скрытого в темноте, и развернулась на пятках, выпрямив до хруста спину и пойдя в сторону выхода.       Она поднялась по ступенькам, не оглянувшись на Малиновского, наоборот, повернувшегося в ее сторону и засунувшего руки в карманы, задумчиво глядя вслед, скрылась в коридорчике и через несколько секунд наверняка покинула бар. У Алика словно камень с души упал. Моргнув еще раз и безразлично различив, что блондинка отлипла от барной стойки и пошла в сторону столика Малиновского (похоже, очередная подружка), он налил себе из бутылки виски и заглотнул одним порывом. Алкоголь обжег горло и прокатился горячей волной по внутренностям.       В тот вечер Алик не просидел в баре долго. После одного стакана, бросив еще один мертвый змеиный взгляд на столик Малиновского, он положил расплату под полупустую бутылку, поднялся и пошел на выход. Мельком разглядел блондинку, пристроившуюся рядом с повернувшимся к ней мужчиной в черной водолазке, но не придал им сильного значения. В голове была пустота. Проносились обрывки мыслей, но не задерживались надолго, и он не мог сосредоточиться на чем-то определенном. Усталость за все годы жизни, постоянную борьбу и запрятанный глубоко внутри страх разом отразились на нем, навалились на плечи, тяжелой пеленой окутали тело, словно жевательной смесью замедляя мысли и движения.       Липкий, уставший, ничего не желавший Алик вернулся домой. Женя уже спала, впервые улегшись так рано и свернувшись под одеялом, квартира была тихой и пустой. Только слабое присутствие цветочных духов говорило о том, что Алик вновь не один. Что о нем тут… позаботятся так же, как и он заботился все эти годы.