2
2 марта 2022 г., 10:30
С самого утра Женя чувствовала, что что-то не так. На завтраке дядя прожигал ее взглядом украдкой, а, встречаясь глазами, хмурился и отводил их, почти ничего не ел, но при этом не уходил из-за стола, как делал обычно. Он словно изучал ее, рассматривал, разглядывал как лягушку перед вскрытием. Вот сейчас сделает глоток чая (черный, крепкий, без сахара), потянется ладонью к ножу и одним резким движением воткнет в шею, что она даже пискнуть не успеет.
Вечно молчаливый дядя Алик утром немного пугал. Даже разговаривать не хотелось, хотя последние дни она и возвращалась понемногу к традиции болтать без умолку. О балетной школе, о том, какой ремонт нужен в помещениях, сколько разрешений получить, как обустроить и начать занятия, где искать новых педагогов. В доме, где она бывала так редко, но в котором чувствовала себя, словно в детстве, когда, лежа в кровати после тренировки, расплываясь усталым пятном, она мечтала о сцене, внутри медленно начинал разгораться огонь заинтересованности. И дядя обычно поддерживал разговоры, пусть и говорил мало, слушал внимательно, если и вставляя свои предложения, то только дельные.
Но сейчас они молча смотрели друг на друга. Словно Женя где-то провинилась, и он таким образом ее отчитывал. Чувство было не из приятных, тем более, учитывая, что она ничего не сделала.
— Как тебе омлет? — не желая больше оставаться в тишине, ровным тоном поинтересовалась она. Сделала вид, что отвлеклась, повернувшись к большому окну и оценивая затянутое тучами серое небо. По прогнозу кряхтящего на кухне радио дождь вроде бы не обещали.
— Ты совершенствуешься, — кивнул дядя. Не произнес больше ни слова. Женя сделала глубокий вздох, набираясь терпения. Когда из него нужно было что-то вытянуть, приходилось тратить кучу сил, ведь он запирался, словно шкатулка на замок, и выглядывал из своей защитной скорлупы только для того, чтобы оценить обстановку вокруг.
— Ты вчера поздно вернулся. Были дела?
— Нет, мне нужно было подумать в одиночестве, — он сделал еще глоток.
— Что-то случилось? — любезно подсунув под руку дяде корзинку с шоколадными конфетами, уточнила она.
Алик блеснул змеиными глазами. Поставил пустую чашку на стол и откинулся на спинку стула, сцепив пальцы рук на груди и задумчиво разглядывая лицо племянницы. На секунду ему показалось странным, что ее недавняя опустошенность внешне начинала заменяться цветением и оживленностью, но в голове, будто специально, вспыхнули картинки вчерашнего вечера. Женя держала Малиновского за руку. Женя с ним смеялась. И если в начале ее смех не был настоящим, то в конце он максимально приблизился к отметке реалистичности.
Так что либо она научилась хорошо играть, либо Малиновский вызывал в ней теплые чувства. Предположение о последнем заставило Алика вздрогнуть.
— Проблемы на работе, — коротко бросил он и потянулся за салфеткой. Мягкая ткань приятно защекотала подушечки пальцев, и Алик промокнул тонкую полоску губ, вечно сомкнутую в презрительном изгибе, после чего поднялся. — Я видел тебя в баре вчера. Будь осторожнее, — бросил коротко, тут же отвернувшись. Подобные наставления были в новинку и вызывали внутри жгучее ощущение стыда, словно он делал что-то неправильное и смешное для остальных. Не взглянув в глаза племянницы, в которых наверняка засветились искорки насмешки, он расправил белоснежные штанины, прочистил горло и неловко огляделся. Вся сдержанность словно рассыпалась на кучу маленьких бисеринок. — И не распространяйся о семье. Малиновский не самый хороший человек, мало ли, что в голову взбредет.
Женя тоже поднялась. Алик почувствовал, как взор ее болотных, топких, одурманивающих глаз заскользил по его коже, небритой щетине, черным прилизанным волосам. Перелез через прямой нос, поднялся к сведенным бровям, затесался между пустыми прозрачными глазами — рыжая голова вынырнула в наклоне (он снова попытался отвернуться), рот приоткрылся, слабый порыв ветра из приоткрытого окна коснулся ее волос и зашевелил блеснувший на солнце пушок на щеках.
— Мне нужно что-то знать?
Алик потер ладонью горло, вытянув шею. Сглотнул, почувствовав, как под пальцами заходил кадык.
— Нет, ничего. Только постарайся не влюбляться, — произнес он сжатым голосом.
Женя чувствовала, что он что-то не договаривает. Даже половины тех слов, которые наверняка крутились у него в голове, не было произнесено. Что-то беспокоило дядю, это было видно по всему его поведению, утреннему настроению, да и сегодняшнему разговору, впервые за долгое время совсем не заладившемуся. Он волновался, обдумывал какие-то проблемы глубоко внутри, не желал делиться с ней и каплей переживаний. Все как всегда. Вечно в себе, вечно один на один с трудностями.
Она кивнула и отвернулась, полностью вылезая из-за стола. Отняла руку, которой опиралась о деревянную поверхность, подхватила тарелки и понесла в сторону кухни. Дядя завозился, грохнула посуда. Буквально через полминуты он вплыл следом, помогая убрать со стола. Женя бросила на его руки безэмоциональный взгляд, сползший на поставленные корзинку с хлебом, масленку и несколько приборов, поблагодарила и встала у раковины. Дядя замер позади, громко выдохнул, после чего вышел. Из прихожей крикнул, что уходит. Хлопнула дверь.
Показная радость мигом выветрилась из тела, и Женя, пошатнувшись, оперлась мокрой ладонью о раковину, склонив голову и прикрыв глаза. Губы болели от ненастоящих улыбок. Ногу свело болью, но она силой заставила себя отделаться от ноющих ощущений, сцепила зубы, сделала несколько глубоких вздохов, и принялась мыть посуду.
Через час у нее было назначено свидание в парке с Малиновским. Ничего серьезного, тем более, если дядю это волнует. Так, пара прогулок, поцелуев, немного смеха (рядом с ним почему-то настоящего). Большего ей и не надо. Отвлечется ненадолго от проблем, а потом они разойдутся, как в море корабли. Она начнет преподавать в балетной школе, он продолжит цеплять красивых девочек, дядя, заметив ее незаинтересованность, перестанет забивать голову лишними проблемами.
Она закусила губу. Роман Малиновский, Рома, непонятный мужик на дорогой тачке. Слабая улыбка дернула кончики рта вверх, но Женя тут же тряхнула головой, отбрасывая любое проявление халатности к нему. Судьба их идиотски сталкивала. Сначала он на нее чуть не наехал, превысив скорость перед пешеходным переходом и получив сумкой по голове, плечу, руке (куда там она еще целилась?). Потом выцепил в баре с извинениями, улыбками, комплиментами, предложил свидание, чтобы загладить свою вину. Что там он заглаживать собирался, Женя так и не поняла, но смотрел он по-особенному, в глазах пылали странные огоньки, которые она не заметила в первую встречу.
И почему-то рядом с этой махиной, явно специально говорящей тише и более спокойно, чем привыкла, склоняя голову и покладисто выслушивая ее нравоучения, хотелось улыбаться. Как будто и не было никакой травмы. Как будто вся ее жизнь не покатилась к чертям собачьим. И кто может обвинить ее в желании продлить это ощущение? Падая в пропасть, человек цепляется за выступающие ветки, стараясь удержаться и не разбиться. Женя тоже цеплялась (интересно, к черной юбке подойдет белая водолазка или все же стоит присмотреть что-то в одинаковом цвете?).
Одно свидание, ничего же не будет? Она не собирается бросаться в омут с головой, как мама, тем более, они с Малиновским и не знакомы толком. Немного пообщались, посмеялись, она вновь отчитала его за лихое вождение, только уже намного мягче, чем в первую встречу, когда голос был пропитан ядом, капавшим на землю и, кажется, прожигавшим асфальт. От такого напора девчушки, немного переросшей его локоть, Малиновский наверняка впал в легкий шок.
Красивая, характерная и безбашенная. Странно, что это все еще работало на мужчинах. Неужели их испокон веков будут цеплять девушки, не посмотревшие сразу влюбленным и покорным взором, а презрительно что-то бросившие, чуть ли драться не полезшие и потом, фыркнув, сдувая выбившую прядь волос с лица, уходящие в закат? Какая же глупость! (темная помада подошла к идеально к черной кофточке и получившемуся образу. Женя покрутилась у зеркала, после чего вышла из комнаты, пока еще не утонувшей в ее вещах, и пошла в прихожую. Вокруг развевался шлейф приятных цветочных духов).
И почему дядя вдруг разнервничался из-за Малиновского? Неужели в нем наконец проснулись те славные отцовские чувства, из-за которых некоторые недалекие родители, не умеющие себя сдерживать, готовы подстрелить любых ухажеров дочерей и вывесить их… достоинства на всеобщее обозрение над дверью?
Хмыкнув, Женя расправила воротник пудрового пальто (зима в Катамарановске выдалась необычайно теплая), вытащила ключ из кармана и закрыла дверь. Через пятнадцать минут она была в парке, медленно идя через аллеи с высокими деревьями по бокам, возвышающимися серыми надзирателями увядающей природы. Редкие листья и ветки сплетались над ее головой, пропуская слабые солнечные лучи, спадавшие на землю и медленно скользившие по плитке. Из-за серых туч, затянувших небо, то появлялся, то скрывался свет. Погода словно не определилась, нравится ли ей этот день или стоит разгромить все вокруг проливным дождем.
Женя вздохнула. Порыв сильно ветра ударил в лицо, и она замедлилась на повороте, поймав пряди ладонью и перетащив волосы вперед, придерживая их рукой. Прищурила дурманящие глаза, осмотрелась по сторонам, ища огромного бугая в малиновом пиджаке (называть его в голове иначе пока плохо получалось).
Девочка-сладость, девочка-любовь, девочка-дурман. Замерла на повороте, выглядывая из-за угла и улыбаясь. И ветер, влюбленный в ее улыбку, тут же бросился на встречу, целуя приоткрытые губы и трепеща между ресницами. Малина, заметивший ее, еле сдержал проступившую улыбку. Огоньки мелькнули в глазах.
— Женщина, которую я чуть не сбил! — он махнул рукой. — Иди сюда, кис.
Женя поморщилась, но послушно приблизилась, правда, сохраняя дистанцию в несколько шагов. Волосы взметнулись от очередного порыва ветра, рыжина яркой вспышкой блеснула перед Малиной. Солнце скрылось за облаками. Погода для первой (и, скорей всего, единственной) их прогулки была не самой лучшей.
— Только не говори, что уже забыл мое имя, — не скрывая недовольства, произнесла она. Сделала шаг назад, развернулась в пол оборота, словно раздумывая об уходе. — Какая жалость, но тратить на тебя время теперь вдвойне бессмысленно.
Малина в удивлении приподнял брови, тут же схватив ее за руку и осторожно повернув обратно.
— Здравствуй, Евгения, — выдавливая из себя уважительный тон, сказал он.
Женя, видя, с каким трудом ему дались эти слова, рассмеялась. Мягко положила ладонь поверх его, склонила голову к плечу и блеснула одурманивающими болотными глазами. Малине на секунду показалось, что он потерялся в них.
— Здравствуй, Роман Малиновский. Куда ты собираешься вести меня? — с наглостью переведя ладонь ему на руку и обхватив ее в районе локтя, спросила она. Малина отпустил ее кисть, и Женя встала рядом, приняла задумчивое выражение лица, словно с трудом вспоминала о планах мужчины, будто он был каким-то маленьким пунктом в списке дел.
— Я займу у тебя много времени, — словно издеваясь, хмыкнул он. Она улыбнулась. И пусть Малина еще не осознал этого, внутри что-то встрепенулось. Всего на секунду, почти неощутимо, но заставив уголки его губ слабо приподняться вверх.
лживую племянницу (к сожалению, все что она ему рассказывала, было правдой. И учеба в Москве, и чертова балетная школа, и строгий дядя, взявший ее на воспитание. Только дядя оказался его врагом по территории, а она была подослана для слежки и слива информации. Все остальное было в порядке). — Негоже родственников подсылать. Я же теперь убить ее могу, с катушек слетев, — грубо тряхнув ее, произносит Малина. Альберт Зурабович, как его любил величать Гриша, сжимает челюсти. — Не боишься?
— Ром, чего ты, отпусти, — тихо просит Женя. Осторожно дотрагивается до его руки своими холодными пальцами, смотрит жалобно-жалобно. На мгновение проступившую медлительность сжигает новая волна гнева.
— Отпусти ее, — повторяет за племянницей Алик. Медленно поднимается со своего места. — И мы поговорим.
— Поговорим?! — тут же перебивает его Малина. Мысли плавятся в злости. Его трясет. — А не ахуел ли ты после такого, Альберт Зурабович, говорить со мной? Вновь мир предлагать будешь, а потом подсылать ко мне… всяких? — еще раз дернув Женю, рявкнул он.
Она вдруг врезалась ногтями в его кожу его и постаралась вырваться. Всю беспомощность как рукой сняло.
— Ром, ты не так понял. Отпусти меня, больно же!
— Не зови меня Ромой, кис. И все я правильно понял, хватит затирать, — огрызается он. Женя вновь пытается вырваться, и Малина позволяет ей это. Она тут же отлетает к дяде, морщится от боли в ноге и падает на стул, с испугом смотря на него. В таком бешенстве она его никогда не видела.
Пускай и запомнит таким.
— Что делать-то будем, Альберт Зурабович? — издевательским тоном спрашивает он. Ударяет со всей силы кулаком по стене, не дожидаясь от него ответа. Женя вздрагивает. Алик морщится. — ДЕЛАТЬ ЧТО БУДЕМ, Я СПРАШИВАЮ!
— Могу предложить только разговор, — ядовитым голосом отзывается Алик. Ледяной взгляд пронзает Малину, словно стрела, заставляя остановиться на мгновение. Но уже через секунду все тело опять охватывается огнем гнева. — Ведь о том, что ты вдруг соблазнил мою племянницу, я только узнал. Использовать против меня решил? — наклонив немного голову к плечу, уточнил тот само собой разумеющимся тоном. — Какая глупость. Не ожидал от тебя подобного.
Малине кажется, что у него дергается глаз. Подумать только, мало того, что этот ублюдок подослал к нему родную кровь, так еще и обвинить пытается. Скользкий лживый гад.
— А я от тебя не ожидал жертвы племянницей ради бизнеса! — рявкнул он.
— Да не следила я ни за кем! — повышая голос, встряла Женя, привлекая к себе всеобщее внимание. Она поднялась, прямо глядя на Малину. Больше никакого страха в глазенках не было. — Только вы тут всякими схемами балуетесь! А я ни разу тебе о дяде не говорила ничего, никогда ему о тебе не упоминала. Да я даже не знала, что ты бандит чертов! — вскрикнула она, нервно сжимая кулаки.
Малина почувствовал жуткое желание размозжить стену рядом с ним, снести Алику голову и заставить Женю признать свою вину и их игру против него, чтобы она наконец перестала смотреть на него. Даже сейчас от ее взора все внутри переворачивалось. И ему не нравилось, что тело продолжает так на нее реагировать. Что он не сможет поднять пушку при надобности и застрелить ее.
Потому что это Женя. С ней не прокатит.
Но все эти мысли не отражаются на нем внешне. Он лишь криво усмехается, сверкая глазами.
— Не пизди, кис.
— Малиновский… — снова начинает свою шарманку о переговорах, оправданиях или еще какой-то хуйне Алик. Делает шаг вперед. Сейчас он безоружен, да и не думает сопротивляться. Убить его и покончить со всеми проблемами. Всего лишь достать пистолет из-за пазухи и спустить курок. Выпустить всю злость на нем. Разве Малина не может себе этого позволить?
Взгляд нечаянно соскальзывает с лица Алика на Женю. Вообще-то, он оценивает обстановку вокруг, но она просто впрыгивает в поле зрения, делая несколько шагов вперед, хватая его за руку и призывая своими глазами остановиться. Чертов дурман, долбанный наркотик. Он ее отталкивает.
— Увижу еще раз, убью, — произносит грубо, после чего резко разворачивается и выходит прочь из квартиры.
Из него словно вырвали последние остатки человечности в тот момент, когда он решил отступить. Впервые отступить за всю свою жизнь.
***
Между семью неделями и двумя днями.
Женя сидела на лавочке в вечернем парке в теплом пудрово-розовом пальто, обшитым мехом на воротнике и рукавах, со стаканчиком мороженного в руках и серебряной ложкой. С неба, впервые за долгое время разверзнувшегося, пепельной пылью серых туч падал снег, не долетающий до земли и тающий. Она смотрела на снежинки, задрав голову и посасывая ложку. В сердце растеклось предательское тепло к Роме. Она была влюблена. А дядя, так волновавшийся об их встрече, все еще ничего не знал. Для него они расстались, не сойдясь характерами буквально после первой прогулки. Женя соврала, оставшись под впечатлением от попыток Ромы выглядеть галантно и даже порядочно (хотя несколько раз он чуть не провалился. Например, притянув ее за поцелуем, когда они вернулись в парк. Конечно, она ответила, но приличного было мало для них обоих), от того, что он обещал решить все проблемы с ее балетной школой, если ее это так волнует (она ведь не готова даже к короткой интрижке, правда-правда?). Конечно, Женя тогда ему и на миг не поверила (как и он ей), но буквально через неделю школу должны были открыть. Дядя участвовал минимально, отойдя в сторону и позволив попросившей племяннице самостоятельно решать все вопросы. Но абсолютно все шло как по маслу. Все в городе словно благоволили ей и балетной школе, сочувствовали травме и считали, что приезд такой образованной балерины (с крышей, как любила выражаться местная гопота) просто дар для маленьких детей, мечтающих о сцене. Женя всем улыбалась, благодарила и продолжала посвящать большую часть времени школе. А когда останавливалась, оставаясь в одиночестве, мысли о том, что Рома тогда не соврал, забирались в голову и занимали там все место. Сначала она думала о нем, не замечая, как щеки заливаются румянцем, потом пыталась вернуться к делам, но все вновь возвращалось на круги своя. Она вздохнула. Ковырнула ложкой еще мороженного и положила тающий пломбир в рот. То, что ей явно везет на проблемы, Женя уже поняла. Наверняка дядя не просто так не хотел, чтобы она связывалась с Ромой, но он не настоял, не объяснил, в чем проблема, даже не спрашивал больше. Просто попросил быть осторожнее и все, так что если она себя накручивает, то делает это зря. У Ромы бизнес, связанный с автомобилями, ничего криминального, не стоит и волноваться. А то, что все получается, может быть и делом удачи. Жизнь вдруг вспомнила, что отняла у нее мечту, и постаралась возместить тем, что работы по восстановлению балетной школы проходят легко. Повезло, что здание максимально сохранилось. Повезло, что люди хотят отдать детей учиться. Повезло, что, погрузившись в болото Катамарановска, Женя все еще не захлебнулась. Она со вздохом опустила взгляд на ведерко мороженного. Мягкое, с маленькими каплями воды на цветном рисунке, плавными линиями опутывающими упаковку. Крышка осталась где-то дома. Снег таял в рыжей копне волос. Рома был большим, наглым и самоуверенным. Все, что он говорил (или думал) в его голове считалось за правду, с пониманием чувств у него было туго, да и все свидания, на которые он почему-то таскался, было видно, что были ему непривычны. Жене, конечно, приятно было думать, что он ради нее менялся, но все же это казалось странным. Во время прогулок, как только ее болтовня переходила черту романтики, он, уверенный, что это незаметно, начинал мяться. Ей казалось, что он просто не привык к подобному: от женщин нужны были только несколько малоприличных вещей, никакой душевности. Но было что-то в ней, заставлявшее его отступать ненадолго от принципов и повадок. И Женя не уверена, что это было что-то хорошее. Может быть, он пробовал что-то новое. Может быть, развлекался. Может быть… Недалеко взревел мотор, сбивая с мысли, уцепившейся за что-то, похожее на правду, но соскользнувшей, словно рыба по гладкой наклоненной поверхности плюхнулась обратно в воду, так и не поняв суши. Женя оставила ложку в бочонке с мороженным и поставила его рядом с собой на лавку. Приподнялась, повела плечами, огляделась по сторонам. Фары остановившейся недалеко машины потухли, и из нее вылезла тень, направившаяся по затемненной аллее ко входу в парк. Повернув голову, Женя наблюдала за тем, как человек зашел на тротуар, огляделся по сторонам, остановившись и поправив воротник верхней одежды, после чего, заприметив ее, направился в ту же сторону. Сердце испуганно ухнуло, но она не подала виду, отвернувшись и уставившись прямо перед собой, стараясь создать на лице впечатление полного погружения в собственные мысли. Фигура приблизилась массивными тяжелыми шагами. Остановилась совсем рядом. Тень упала на лицо. — И чего ты шляешься так поздно, кис? — прогремел знакомый голос, после чего резко повернувшуюся в сторону Ромы Женю нагло вздернули вверх и буквально через секунду усадили на колени. — Маньяков всяких не боишься? Оказавшись в объятиях его лапищ Женя заерзала, стараясь устроиться поудобнее, после чего показательно фыркнула, положив руки поверх его замерзших кистей. Пахло знакомым одеколоном, аромат которого она, кажется, запомнила на всю оставшуюся вечность. По телу растекалось тепло, щекотавшее органы изнутри. Сердце, на мгновение переставшее быстро биться где-то в горле, затрепетало с новой силой. — А что ты тут делаешь? Нарушаешь мое личное пространство? Вместо ответа, который должен был дать любой нормальный человек (коим Рома, судя по всему, не являлся), он вытянулся и поцеловал ее. Губы к губам, кожа к коже, слиплись, сцепились, скрутились большим шариком и покатились по миру вместе. Ладони, уже не подчиняясь, переползли ему на шею, Женя повернулась и придвинулась к нему ближе. Что, что, а целовался Малиновский отлично. Приятно. Влюбленно. Только из-за его поцелуев и можно было сходить больше чем на одно свидание. — Уход от ответственности не поможет в избежании наказания, — оторвавшись от него, шепнула она. Весь мир вокруг словно замедлился. Тающие в воздухе снежинки закружились, так и не долетая до земли, редкие в это время люди вдруг резко разошлись в разные стороны, избегая даже того, чтобы зайти в парк, а все часы в Катамарановске встали. Момент растягивался, Женя разглядывала его лицо вблизи, легко оглаживая пальцами линию подбородка и слушая тяжелое дыхание Ромы. Она в него влюбилась. Мысли о травме и разбитом будущем вдруг потеряли былую яркость. Балетная школа стала постепенно замещать бывшие идеи о ее будущем. Все словно налаживалось. Она сидела в его объятиях, лоб ко лбу, над головами кружился первый снег за последние два месяца, и сердце в груди трепетало. Заместо испорченной мечты жизнь дала ей новую. И Жене почему-то казалось, что она даже рада такому повороту событий. В Москве не было Ромы. В Москве было одиноко. А здесь, рядом с ним, ей хорошо. Так почему бы не отпустить уже наконец то, что она потеряла? Разве не для этого она вернулась в Катамарановск? Не для того, чтобы встретить его? Чувствуя, как тело плавится в приливе нежности, она легко поцеловала его. Потом еще раз. И еще. Было плевать на все на свете. Было хорошо.***
Два месяца после прибытия.
Малина грузно вывалился из машины и со всей силы хлопнул дверью. Чуть стекла не посыпались, но ему было абсолютно плевать: в его душе, открывшейся кому-то настолько сильно, все летело и рушилось, пыль столбами поднималась в воздух и мешала сделать нормальный вздох. Женщина, в которую он позволил себе влюбиться, хрупкая хрустальная балерина, приехавшая в их захолустье открывать балетную школу, учить детей культуре и искусству, оказалась чертовой крысой. Сколько таких он уже переловил за всю жизнь? Постоянно был кто-то, желавший найти место потеплее. Жаль только, у них получалось успокоиться лишь в гробу. Он диким взглядом огляделся по сторонам. Тот дом. Квартира на третьем этаже. Двадцать пятый номер. Нанятый человек все нашел. И пришло же ему в голову беспокоиться о ее безопасности! За ней присматривали, докладывая ему, что с ней все хорошо. А потом оказалось, она связана с Позолоченными лампасами и даже неосторожно появляется в обществе под руку с их главарем. Чертов Алик подсунул ему фальшивку и радостно доил всю информацию с Малины. И хорошо еще, что Рома не нагружал Женьку своими проблемами и делами, а то все пошло бы наперекосяк. Он сам нашел на свою голову рычаг давления, они встретились по чистому совпадению, и главарь враждующего сейчас с ним ОПГ решил этим воспользоваться. Сборище чертовых крыс. Он чуть не срывает дверь с петель, до инфаркта пугая выходящую старушку в белоснежном платке, заохавшую, зашептавшую на него своим дребезжащим старческим голосом. Малина не обращает внимания. Огромными шагами поднимается по лестнице, переступая по несколько ступенек за раз. Слышно, как следом бежит водитель. Наверняка, видя неадекватное состояние хозяина, вызвал еще пару человек. Третий этаж. Малина делает тяжелый вздох. Сердце колотится в груди, болезненно отбивая ребра. На лестничной площадке ему чудится знакомый привкус цветочных духов, под ложечкой ноет старая привычка. Организм еще не успел перестроиться для осознания того, что Женю он больше не обнимет. Жени для него больше нет. — Звони, — кивая головой на дверь с цифрой «25», хрипло произносит он. Лёва делает несколько шагов вперед, одаривая его мрачным взглядом. Трещит трель. Аромат ее духов становится все более и более концентрированным. Дышать невозможно. В замке поворачивается ключ. Тяжелая дверь из темного дерева открывается, и из-за нее выглядывает рыжая голова Жени в растянутой домашней футболке и длинных штанах. Она удивленно смотрит на Леву, тот делает шаг назад, и Малина, схватившись за ручку, дергает дверь на себя, заходя в квартиру. Он видит, как в ее одурманивающих болотных глазах мелькает страх. Это единственное, что не позволяет ему вновь утонуть в ее взгляде. — Ну привет, киса. Поговорим? — ничего не выражающим тоном произносит он. Мельком оглядывает прихожую, огромный шкаф с зеркалом слева, разные пары обуви. Без приглашения заходит внутрь и скидывает на небольшой диванчик теплую куртку. — Я сейчас не могу, Ром, — сдавленным голосом отзывается она. Малина не слушает. Проходит вперед, Женя тут же вскакивает перед ним, преграждая путь. — Подожди меня немного, я оденусь и можем поговорить на улице. — Не хочу на улице, — пожимает плечами он. Лева за спиной захлопывает дверь квартиры. Поворачивает замок. — Здоровье тратить на тебя глупо. В ее глазах, все так же испуганно изучающих его, мелькает обида. Женя расправляет плечи, высокомерно вздергивает голову. Бледная кожа тонким бархатом обтягивает ее кости. Малина делает еще шаг вперед, хватает ее за плечи и отодвигает в сторону. Она что-то говорит, пытается вновь преградить ему путь, но он-то сильнее, так что ничего у нее не получается. Он заворачивает на кухню и утыкается взглядом в белоснежную спину. Полупрозрачный дым тонкой струей поднимается от сигары, которую мужчина держит в руке, усеянной перстнями. Малина облокачивается плечом на косяк двери, беглым взглядом осмотрев невыразительную кухню и вернув все внимание Алику, положившему недокуренную сигару в хрустальную пепельницу с резным узором и повернувшемуся к нему. Огонь и лед. Его глаза не выражают абсолютно ничего. Женя беспомощно стоит рядом: Малина чувствует тепло, волнами исходящее от нее, но не позволяет себе пойти на поводу у приятных ощущений, растекающихся внутри. Они сгорают под напором его гнева. — Значит, мои люди не ошиблись, — повернувшись и резко схватив балерину поверх локтя, он вытянул ее вперед, демонстрируя Алику его***
Две недели спустя Женя стояла на открытие балетной школы. Две недели спустя Женя улыбалась приветствующим ее. Две недели спустя Женя разрезала ленту, пока в ее душе царила пустота. Ничего не хотелось. Обретенный вновь смысл жизни грубо отняли, вырвали с корнями, выцепили, выдрали, бросили на землю и растоптали. В один день она потеряла желание что-то делать. И Катамарановск, казавшийся ей не таким уж топким болотом, сбросил с себя обманчивую шкуру жертвы и заглотил ее полностью. Он ее утопил. В тот день она рассказала дяде, что влюблена в Романа Малиновского и хочет их познакомить, что он не плохой человек, а готовый ей помочь, нуждающийся в ней, безопасный для нее. Она говорила с нервным воодушевлением, специально приготовив пирог (правда, подгоревший немного, но никто не заметил: в тот вечер к нему никто и не притронулся). А потом дядя Алик сказал, что Рома повязан на криминале и ничем хорошим их отношения не закончатся. Сама развязка не заставила себя долго ждать. Словно играя в глупом спектакле он явился прямо по времени, наорал на всех, разорвал зачатки мирных связей между бандами и плюнул в лицо Жене, не захотел ни то что поверить, выслушать. Он просто разрушил все мосты, уничтожив ее уверенность в том, что она могла для него что-то значить. Если человек дорог, связи так легко не рвутся. Но он просто отказался. Даже не захотел решить вопрос. Он бросил ее и полностью исчез из жизни, за две недели своего отсутствия превратив ее в пустыню уныния. Женя разлетелась на маленькие кусочки вновь. Только в этот раз собраться вместе, постараться склеиться обратно, не получалось. У нее просто не было сил. Она приветственно улыбается мэру, удостоившему ее коротким присутствием, и пожимает его руку. Механически отвечает на пожелания успеха, пару-тройку других скучных и никому не интересных вопросов, после чего с чистой совестью отходит в сторону, позволяя Григорию Стрельникову с низенькой блондинкой, с которой они встречались в баре в тот раз, когда Рома уговорил ее на первое свидание (сердце больно кольнуло) захватить внимание мэра. Она оглядывается по сторонам. Здание проветривалось последние два дня, но ей кажется, что до сих пор пахнет краской и новизной. Вымытые до идеальности полы, блестящие чистотой стекла, вычищенные люстры, все это было сделано. Она приехала в Катамарановск продолжить работать по профессии и давать знания детям. Она здесь, и эта цель осуществилась. Но на душе кошке скреблись. Женя запрокидывает голову и делает несколько глубоких вздохов, стараясь привести мысли в порядок. Сзади слышится шорох ткани, и холодная ладонь касается ее спины. Сквозь тонкую ткань темно-зеленого платья она чувствует бережное прикосновение дяди. Даже после той сцены он ее поддерживает. Единственный человек, который никогда не остается в стороне, для нее и дочери он просто дар небесный. Кстати об Инне: открывая глаза и даря слабую благодарную улыбку дяде, Женя замечает, как пятнадцатилетняя девушка с белокурыми аккуратно уложенными волосами, осматриваясь вокруг, идет в их сторону. Овал ее красивого лица, так не похожего на дядино, но скрывающего в себе все его черты, преображается, как только она находит их среди других людей. Пробирается через мэра и блондинку Стрельникова, осторожно придерживая юбку кремового платья тонкой рукой, окутанной, словно паутиной, тканью перчатки. Она придерживает кремовый клач с золотистой застежкой, в нежных мочках ушей шатаются длинные сережки. Инна выныривает из толпы, словно королева выплывает из массовки. Присущее ее пустым глазам (точно таким же, как у дяди Алика) высокомерие слетает надоевшей маской, и уголки ее губ дергаются вверх. Приблизившись, она осторожно касается руки Жени и заглядывает ей в лицо, стараясь прочитать все мысли и эмоции. Настоящая дочь своего отца. — Я и не думала, когда ты уезжала, что все получится так быстро, — говоря о балетной школе, произнесла она, не скрывая насмешки, после чего сверкнула глазами и смягчилась. — Ты умница, и вся эта работа достойна уважения. Женя наклоняет голову, пряча улыбку. Короткие рыжие волосы щекочут шею. Вчера она их обрезала, сожгла пряди в ванной и со слезами на опухших глазах заулыбалась новому отражению в зеркале. Началу ее новой истории. — Где ты понахваталась таких фраз? Это уже третий раз, когда мне это говорят, — с показным укором восклицает она. Инна обиженно ведет плечами и фыркает. — Я просто тренируюсь вести себя, не обращай внимания, — она прокашливается, приподнимая подбородок. Выражение ее лица тут же меняется. — Это все конечно неплохо, неплохо, ух, но кто денюжки на это все вам, ух, дал? — пародируя полковника Жилина, произнесла она. Женя не скрыла улыбки, и даже дядя, видно было, нашел это забавным. — Твоя учеба на актерском не проходит стороной, настоящий талант! — тут же не забывает добавить в похвалу кузине (ее взгляд явно дожидался именно этих слов), на что Инна пафосно расправляет воротничок и вздергивает нос. — Только не зазнайся теперь! Инна-акула, Инна-хищница, Инна-прекрасный-цветок. Кожа мягче лепестков розы, нежнее пуховых покрывал и ровнее поверхности жемчужины. Она сама как жемчужина, драгоценный камень с глазами гадюки, с детской неуклюжестью, мешающейся со взрослой самоуверенностью. Молчаливая королева, корона соскальзывает по белокурым кудрям, и девочка ловит ее тонкими длинными пальцами, с гордым видом водружая обратно. Маленькая и проворная. — О, не волнуйся, я умею фильтровать информацию, — обводя ничего не выражающим взглядом собравшихся людей, произнесла она. — Я безумно надеюсь, что у тебя уже появилось это умение, — вдруг встрял в разговор дядя. Женя повернула голову немного в его сторону и равнодушно расправила подол платья, после чего подняла глаза на лицо Инны, буквально засветившееся от того, что папа уделил ей внимание. — Во взрослой жизни важно будет отделять правду от лицемерия. — Разве вы, скучные взрослые, не мешаете все в этом лицемерии ради собственной выгоды? — тут же переспросила она. Дядя наклонился немного, чтобы продолжить разговор, и Женя почувствовала, что надо оставить их одних. Все же Инна большую часть времени проводит на учебе в Москве и не видится часто с родителем, так что им важно налаживать контакт. Уж кому не знать о том, как маленькая кузина ценила глубоко внутри минуты проведенные с отцом. Осторожно отступив, удостоверившись, что даже заметив этот жест, они не обратили внимания, Женя развернулась на каблуках и осмотрелась вокруг. Как только она вышла из поля семьи, внутри вновь что-то обрушилось. Стоя посреди балетной школы и не ощущая даже капельки радости, она задыхалась. Пошатнувшись, направилась сквозь беседующих друг с другом людей на улицу. Сбежала по ступенькам со второго этажа, в котором собрались пришедшие, прошла к гардеробу, стянув с крючка верхнюю одежду, осторожно набросив приятную пудровую ткань на плечи. За стеной вдруг завозились, и Женя, не обратившая внимания на то, что там кто-то был, нахмурилась, после чего тряхнула головой, теряя малейший интерес, и принялась засовывать руки в рукава. — Не расскажешь, о чем тебя просил Альберт Зурабович? — послышался тонкий женский голосок, и Женя, уже готовившаяся уйти, механически остановилась. — Помочь связаться кое-с-кем, — коротко отозвался мужчина. Интонации явно говорили о том, что разъяснять он ничего не собирается. Беспринципный голос, в котором мозг как-то узнал железный тембр Григория Стрельникова. Раздался короткий удар каблуков о плитку, Женя вздрогнула и осторожно сделала шаг назад. Нехорошо будет, если они подумают, что она подслушивала. Уцепившись за эту мысль, она потянулась к воротнику с капюшоном и принялась расправлять их. — По работе? — Нет. Девушка вздохнула. Каблуки стукнули еще раз, зашуршала чужая ткань. Она что-то замурлыкала совсем на другую тему, и Женя, так и не узнав ничего интересного, зря потратив время, вышла из-за вешалки и пошла в сторону двери на улицу, даже не обернувшись на говоривших. Весь интерес пропал. Ей просто хотелось дышать. Навалившись всем телом на тяжелую деревянную дверь, она выскользнула за порог, прищурившись из-за ветра, ударившего в лицо и тут же разметавшего волосы. Разгорячившуюся кожу защипало и закололо, Женя повернулась спиной к порыву, опустив взгляд на землю и летящий по ней коричневый давно сгнивший лист. Залезла в карман и достала белоснежную пачку сигарет и зажигалку, вытянула тонкую сигарету и подожгла кончик. Притянула к губам, язык обожгло горечью. Лист уткнулся в лакированные мужские туфли. Ничего не выражающий взор начал скользить вверх по выглаженным черным брюкам, водолазке и малиновому пиджаку на плечах. Глаза остановились на его лице. В руках у Ромы был букет цветов.
