When Pigs Fly

      Чонгук двигается. Красиво, черт возьми. Белая рубашка расстегнута до середины груди и заправлена в узкие брюки. А у него узкая талия. Тэхён не может не согласиться с собой, что Чонгук красавчик. С ним согласны и девушки, которые танцуют рядом с Чоном. Они почти все — иностранки, поэтому и ведут себя раскованнее. Европейцы в принципе проще относятся к таким вещам. Все-таки было самоуверенно думать, что у них много шансов: кореянок не проведешь дорогим костюмом, они за версту чуют подвох. Для них репутация — первое дело, поэтому с ними танцуют только две из Кореи. Все они приехали на свадьбу подруги, у них вроде девичник: у Тэхёна с английским проблемы, а землячки традиционно не стремятся с ними контактировать. А то мало ли. Ни одна наследница корпорации не хочет с утра найти у себя в постели бедного работника реабилитационного центра, даже если он и красавчик.       Это даже немного обидно. Ким усмехается в стакан и пьет. Он уже совсем не чувствует алкоголь в коктейлях и с трудом различает вкус. Девушка рядом с ним тоже сильно пьяная — английский у нее начал хромать, вся иллюзия диалога давно разрушена. Они с Тэхёном переглядываются и смеются в громкой музыке. Почти не скованно. Намерения барышни видны издалека, она пока еще держит себя в руках, наверняка начитавшаяся о национальной скромности корейцев, но уже не знает, как тактично намекнуть, что она не против экзотики. Тэхёну от этого смешно и грустно. Ему совсем не интересно, от этих иностранок по-настоящему дискомфортно.       — Чонгук, где пиджак? — он громко кричит Чону и машет рукой.       Тот оборачивается на оклик, естественно ничего не разбирает. Он неуклюже сцапывает прыткую ручку на своей заднице и с трудом возвращает ее владелице, улыбаясь и кланяясь. У Чона с английским тоже полный бардак. Он отбегает от девушек, которые громко расстраиваются и смеются, пытаясь неточными движениями поймать чужие руки.       — Фух. — Чонгук мокрый от пота, когда наконец пробирается сквозь людей. У него блестят лицо и шея, но выглядит все равно завораживающе. Тэхён молча оценивает и думает о том, выглядел бы он так же привлекательно после часа танцев? Наверное бы выглядел. — Пойдем со мной, Тэхён? Мне, если честно, уже немного жутко.       Он смеется, ему трудно стоять, поэтому Чонгук опирается руками о стол и опускает голову, переводя дыхание. От идеальной укладки не осталось и следа: волосы теперь в легком беспорядке и от чего-то вьются.       — Где пиджак, Чонгук? — повторяет с издевкой Ким и скалится.       Чон резко вскидывает голову, на лице второго инструктора написан мучительный мысленный процесс, который не приводит ни к чему хорошему.       — Я не знаю.       Он в стельку, где-то потерял пиджак. Часто умоляет на своем рычащем корейском вернутся на танцпол с почти реальным страданием, которое плохо вяжется с хитрым выражением лица. Тэхён осознает, ловит вайб, что Чонгуку также некомфортно, когда долго смотрит ему в глаза. Он почти уверен, что Чон хочет прикрыться.       — Ладно.        Тэхёна шатает, он запинается о собственные ноги, вклиниваясь в горячую толпу. Девушки встречают их радостным визгом и обступают редкой стеной. Они почти все одного роста с Тэхёном.       — Это действительно жутко. — смеется Ким, кидая взгляд на Чонгука.       — Я очень пьян. — признается, и он правда: взгляд поплыл, мажет алкогольной чернотой. Тэхёну этот взгляд хочется запить.       Вернувшегося Чонгука сразу берет в оборот бойкая шатенка, оказавшаяся слишком близко. Она трется о его ширинку сытой задницей, затянутой блестящим платьем, ладонями притягивая чужие бедра к себе. Чонгуку похоже нравится, он ловит с ней один ритм, оставляя свои руки на талии. Ее подруги смотрят на происходящее с восторгом. Одна, что ростом практически с Тэхёна на каблуках, подносит к его губам бокал, и он пьет, глядя на нее из-за сахарного края. Красивая, с ней могло бы что-то получиться в других обстоятельствах, когда Ким Тэхён — Ким Тэхён, а не забывший себя хрен пойми кто, утонувший в диабетической, сахарной пасти all inclusive. Она трогает свои длинные светлые волосы, гнется, ослепительно улыбается, а потом вжимает его собой в спину Чонгука. Он чувствует своей задницей его крепкую и напряженную и выглядит на сто процентов рассеянно, потому что девушка смеется, успокаивающе кладет ладони на его грудь и многообещающе облизывает языком блестящие губы. Куда делся бокал, Тэхён уже не замечает. Он куда более смелый, чем Чонгук — свои руки находит на бедрах блондинки, которая поощрительно гладит их и прижимает крепче.       На танцполе жарко, жарко. У Кима пьяно кружится голова, его таранит жаром от спины Чонгука, с девушкой они ведут себя уже реально неприлично. Она целует его в шею и что-то говорит на своем языке прямо в ухо. Его уверенно пытаются споить — надеются, что алкоголь поможет сфорсировать события: в его руках оказывается бутылка виски. Руку толкают выше, Ким прижимается губами к горлышку и чувствует кожей, как она улыбается. Через мгновение чужие пальцы крепко сжимают член через брюки, он захлебывается спиртовыми парами и на мгновение становится чуть трезвее.       — Ох, боже. — сдавлено выдает он и откидывает голову, находя ухо Чонгука. — Пора валить!       — Да! — голос Чона не лучше его, он тараторит своей партнерше что-то на корейском, машет руками, пока Тэхён перехватывает чужую, на удивление сильную кисть.       Ему снова летит на незнакомом языке, девушка ослабляет хватку, старается быть нежной. Ким мычит и морщится, мягко, но уверенно разжимая пальцы.       — Ай… Ай донт андерстенд ю. — он крутит пальцем у уха и, не дожидаясь реакции, стратегически отступает вслед за Чонгуком, выкручиваясь из чужих рук и растворяясь в толпе.       В туалете тихо. По сравнению с залом стоит оглушающая тишина. Мягкий свет не слепит, в этом отеле даже толчок красивый. Тэхён приваливается к холодной каменной стене и зарывает глаза, пытаясь перевести дух.       — Это что, нахрен, было? — Чонгук рожает нервный, пораженный смешок и закатывает сползшие рукава рубашки. — С ума сойти!       Он включает воду, и Ким слышит по звукам — Чон умывается. Сердце стучит быстро, тяжело: тело утопленное в алкоголе с трудом успокаивается. У Тэхёна реакция организма и эрекция.       — В Европе так и живут? — Чон стряхивает мокрые кисти в раковину и шумно выдыхает. — Мне кажется, их руки были у меня везде.       Дышать проще не становится, пульс только перестал частить, когда Ким наконец открывает глаза и ставит на столешницу рядом с раковиной полупустую бутылку, которую до онемевших пальцев сжимал в руке. Он разминает затекшую кисть и смотрит на себя в зеркало. Он даже выглядит пьяным: рубашка расстегнута, волосы в беспорядке, хоть и зачесаны назад, нездоровый блеск глаз и яркие, воспаленные губы. Он через отражение наблюдает за Чонгуком: тому очевидно досталось серьезнее. Чон вставляет расстегнутый ремень обратно в шлевки и затягивает его на талии. У него вздулись вены на жилистых руках, а Тэхён видит в первый раз его татуировки.       — Ого. — Чон поднимает голову и одобряюще кривит губы на виски. — Откуда?       Тэхён, до сих пор не сказавший ни слова, оборачивается и переводит плечами. Где-то тоже проебал пиджак. Наверное, на диване с девушкой: стоило там и оставаться. Он откидывает голову назад, изучает языком зубы, пожав плечами на вопрос Чонгука. Он бухой хрен пойми где, живущий словно не свою жизнь, он чувствует, как знакомо его настигает тупое, пьяное возбуждение, которое толкает на реальные глупости. Он правда держит себя в руках, и у него все еще эрекция.       — Проблема… — комментирует Чон, так просто выдавая себя, забыв прикусив язык.       Тэхён видит, как Чонгук переводит взгляд выше, смотрит теперь в лицо, сначала пьяно и расслабленно улыбаясь, а потом улыбка тает, когда замечает отчаянное выражение Тэхёна. Он смотрит ему в глаза и молчит. Тяжело, черно, долго, взгляд какой-то понимающий — это зудит под кожей Тэхёна. Чонгук напротив дышит медленно и очень глубоко. Ким читает его контроль, а себя чувствует так, словно куда-то проваливается. Он считывает всем телом чужой внезапный интерес, он готов поклясться: он знает, что это такое. Желудок делает кульбит, как на американских горках. От этого чувства сводит внутренности, Тэхёна палит огнем изнутри от близости Чонгука и ощущения запретного любопытства. Он с темным удовлетворением делает вдох, роняя глаза на сильную шею, и…       Дверь открывается, разрывая тишину туалета долбящей музыкой и голосами людей. Ким переводит дыхание в который раз за этот вечер и тихо смеется. Вошедший — кореец — не ожидавший встретить кого-то еще, смотрит на них с удивлением, которое быстро сменяется подозрением. Чонгук откашливается и отворачивается к зеркалу, пряча пылающее лицо в наклоне головы. Тэхёну и от этого смешно — он сегодня напрочь не чувствует стыд. Пальцы ловят бутылку за горлышко, и Ким жмурится, делая большой глоток алкоголя. На периферии сознания вертится красным: не пить! Но красные флаги остаются позади: он зажимает ладонью нос и морщится, облизывая соленые от пота губы. Руку на бутылке разжимают: Чонгук с какой-то отчаянной решимостью запрокидывает голову и пьет виски под аккомпанемент чужого облегчения за стенами кабинки. Чон стонет и трясет головой, давя позывы. У него мокрые от алкоголя и слюны губы, у него розовые скулы. За дверью слышится возня и смыв, кореец покидает уборную стремительно, не помыв руки и не оглядываясь. Четыре. Три. Два.       — Ты в порядке? — голос Чонгука хриплый, а вместо глаз две прожигающие бездны.       У Чона красивое тело. Красивое тело, которое с собой не справляется. Рубашка на груди мелко дрожит от ударов, грудная клетка тяжело расширяется и опадает. Сладко, у Тэхёна ноет так сладко, когда глаза скользят ниже талии и видят отчетливо очертания чужого члена в черных брюках. Он лежит на бедре красивой дугой, совсем не хочется спрашивать себя от чего это красиво. Ты сам-то, Тэхён, с собой справляешься?       — Блять, ты че?.. — вопрос Чонгуку получается грубым.       Еще более грубым выглядит Чон, который стреляет в упор черным взглядом, сбивает с ног, отстреливает мозг. Этот взгляд срывает лавину. Тэхён впечатывает ладонь в дверь, они двигаются синхронно, словно их бросает друг к другу. Ким не знает конкретно, что они будут делать. Шансы пятьдесят на пятьдесят: подраться до кровавых соплей или… Или? Его подбрасывает от этой дикости, голова кружится от нездоровой эйфории и азарта. К Чонгуку надо быть ближе прямо сейчас, неважно каким образом.       Две кометы летят на встречу друг другу, кажется, что столкновения не избежать. А дальше взрывы и искры, осколки уничтожают все на орбите, от пыли не видно ничего. В космосе нет звука, но звон в ушах инфернальный. Они замирают, вцепившись в друг друга, Тэхён крепко его тряхнул, намотав на кулаки влажный снег рубашки. Он чувствует хватку Чонгука на своих плечах и знает, что следующим движением ему сильно прилетит коленом под дых. Сладко, у Тэхёна тянет так сладко от жара, исходящего от крупного тела рядом с собой. Изводит, делает нездоровым, мучает, до сумасшествия так, что Тэхён уже не помнит, почему он с мужчинами ни разу не пробовал.       Тэхён уверен, что Чонгуку очень хочется целоваться, он чувствует кожей нужду его рта. Он медленно опускает взгляд и смотрит. Нижняя правильно больше верхней, пухлая, четкая, округлой формы, наверное удобно вкладывающаяся в чужой рот. Ким осознанно облизывает свою, пропускает ее между зубов, а потом возвращает взгляд глаза в глаза, а у Чонгука хватка на плечах усиливается до скрипа ткани. Короткий путь густой брови вверх и вниз, Тэхён делает микродвижение вперед, и…       Дверь открывается, разрывая тишину туалета долбящей музыкой и голосами людей. Ким переводит дыхание и отшатывается на ослабевших ногах от Чонгука, утыкаясь взглядом в раковину, сунув трясущиеся руки под кран.       — О-о, — парень, пьяный в дюбель висит на своем друге, который тащит его в кабину. — Мужики, не деритесь, не надо.       Его спутник одергивает его, и они скрываются за деревянной лакированной дверью.       — Почему они дерутся? Разве так сложно поговорить, выяснить все словами… — конец фразы теряется за рвотными позывами. — Отстой…       Тэхёна колотит, он не знает, что сейчас делает Чонгук, он набирает ладони шипящей холодной воды и умывает лицо. Парня в нескольких метрах от них выворачивает будь здоров, он хнычет под осуждающее шипение и звуки рвущейся туалетной бумаги. А Киму снова становится смешно, он тихо фыркает, стирая ладонями капли с кожи и бросает через зеркало взгляд на Чона. Тот выглядит уверенным, сложил руки на груди — само спокойствие, хотя глаза продолжают гореть углями. Они прожигают на коже дыры, а Тэхён наконец начинает думать.       — Здесь слишком громко. — Чонгук кажется уставшим и участливым. Он подходит и берет бутылку, наклонившись к алеющему уху. — Мы можем отсюда уехать.       Наверное, Тэхён оборачивается слишком резко от низкого шепота, он смотрит в глаза второго инструктора всего секунду — не выдерживает их черного магнетизма. Гораздо проще смотреть на гладкую, выпуклую грудь в прорехе рубашки и иррационально думать о том, насколько соленая его кожа. У него эрекция, и дела стали только хуже.       Бесконечная, отвратительная мигрень преследует его на протяжении нескольких недель. От нее не спасают ни суматриптан, ни анальгетики, ни спазмолитики. Голову сдавливает горящим обручем день за днем, час за часом. Тэхён разминает шею руками, пытается надавить на спасительную точку на затылке, но видимо это волшебство работает только в руках Хосока. Он почти в отчаянии, мрачнее грозовой тучи и неувереннее первокурсника. Он искренне ненавидит тот факт, что в аэробном зале кругом одни зеркала, от них он чувствует себя как под микроскопом, от чего вертится ужом и не может собраться.       Молодая мама рядом с ним озабоченно смотрит то на него, то на костюм «Адели», разложенный на маленьком мате. Время идет, а Тэхён несколько минут тупо пялится то в карту, то на резиновые жгуты и не может собрать пояс.       — Да, я сейчас, одну минуту. — он тяжело выдыхает и сдавливает пальцами виски, отчаянно жмурясь.       А на С, С на В, В на… У Тэхёна ледяные и мокрые руки, он нервозно вытирает их о форму и снова тупо пялится в карту. Он же может, он миллион раз это делал, в чем причина?       — Тэхён-ши, вы хорошо себя чувствуете? — женщина придерживает оживившегося карапуза за пояс и старается выглядеть спокойной.       — Да, все в порядке, я просто…       — Одну секунду. — Чонгук на второй половине зала мягко улыбается своим клиентам и поднимается с колен, передав недовольную трехлетку в руки бабушки.       Та участливо кивает и с обычным человеческим любопытством пристально следит за перемещением Чона и вторым инструктором. Тэхён хочет по-настоящему заорать, когда причина его многонедельной мигрени опускается рядом с ним и берет схему в руки. Ким только и может, что пялиться ошалевшими глазами на Чонгука со смешанным чувством облегчения и отторжения.       — Понимаете, я рисовал эту карту, мои записи иногда действительно трудно разобрать. И вот я снова подставляю коллег. — Чон смеется, и мама выдыхает вместе с ним.       Тэхёну страшно хочется его передразнить или хотя бы скривить презрительно рот, но вместо этого он сидит, засунув язык в жопу с видом побитой собаки. Чонгук справляется с костюмом меньше, чем за минуту, и даже ненавязчиво помогает упаковать в него с новой силой зарыдавшего малыша.       — Ну вот и все, не буду вам мешать.       Ким уверен, что скрип его зубов слышит даже улыбающаяся бабуля, а ему до ужаса хочется сорвать с инструктора его долбанный нимб и засунуть глубоко в глотку, чтобы он им поперхнулся. Ведь эту схему рисовал он сам.       Когда занятие заканчивается, Тэхён ослепительно улыбается ребенку и в особенности его маме, та оттаивает и мимолетно касается своей ладонью его руки.       — Не переживайте, Тэхён-ши, вы лучше всех. — она звонко хихикает, оглядывается на предмет свидетелей и уходит, оставляя ЛФКшника с мыслями о часовом перерыве и остывшей чашке с кофе.       Он определенно не может так работать, он не выдержит, это просто выше его сил. Одно дело, когда Чонгук где-то есть: в документации, в коридорах клиники, в университете на редких встречах. А другое — проводить с ним по 7 часов практически ежедневно. Тэхён чувствует, что под мышками у него мокро и холодно от стрессового пота.       — Чтоб тебя… — шипит под нос он, сгребая бумаги в кучу и хватая холодными пальцами такую же холодную кружку.       Кофе на вкус отвратительный, он старается прикончить его разом несколькими глотками, когда в зал возвращается Чонгук, с новыми картами. Тэхён косится на него из-за края чашки и сжимает пальцами стол.       — Не пей кофе. — голос у того спокойный, непробиваемый, раскатывается волнами, и это бесит, бесит, страшно бесит.       Потому что на фоне идеального Чонгука совсем неидеальный Тэхён, который не способен собраться и не плюется ядом благодаря чуду Божьему, не иначе. Ким шумно выдыхает и опускает голову, от чего пара непослушных прядей падает ему на лоб. Он с грохотом отставляет чашку и скрещивает руки на груди, даже не пытаясь как раньше делать вид, что его от Чонгука не тошнит. Взгляд исподлобья на вылете слишком амбициозный и быстро разбивается о неконтролируемую панику перед контактом глазами. Он бы уничтожил его взглядом, честное слово, только он не может двадцать четыре на семь крутить на повторе никому не нужные воспоминания, от которых ему хочется провалиться под землю.       Чон и без взглядов все понимает — достаточно было демонстративного швыряния о дерево. Он длинно вздыхает и как будто обмякает в плечах.       — Тебе не надо пить кофе, у тебя нервная система не заторможена, а слишком разогнана. Тебе не нужно ее еще разгонять. Лучше выпей успокоительное.       Тэхёна словно в зад ужалили, он весь подрывается, но молчит, кусает губы и отворачивается — наглядная презентация стыда и стресса. Чон, наверное, думает, что он жалок. Он хватает со стола телефон, старается не выдать то, как его трясет от напряжения, пока он впихивает айфон в карман штанов и проходит мимо, чуть ли не подлетая на каждом шаге и создавая воздушные вихри от своей стремительности.       — Спасибо. — натурально цедит он, потому что мама учила быть вежливым, а он хороший мальчик и быть еще большим психопатом не намерен.       Чонгук еще минуту будет стоять в зале с закрытыми глазами, выравнивая дыхание, после ухода Тэхёна, но никто об этом не узнает.       Еще через пятнадцать минут Тэхён находит себя в зале для стаффа, напинывающего грушу до отбитых костяшек, а еще через пятнадцать — у местной аптечки, достающего таблетки пустырника из шуршащего блистера.       — Вот же блять!..