Девушка с картины

      В свои двадцать шесть Марк Кондратюк был весьма известным московским художником и, пожалуй, мог бы назвать себя весьма счастливым человеком, с чем правда регулярно не соглашалась его семья. Общий семейный сбор по субботам был для него обязательством весьма приятным, но порой с неприятным последствиями. Несмотря на то, что мама в нем души не чаяла и каждый раз радовала огромной порцией булочек с изюмом (как только не потолстел еще от такой вкусной стряпни!), разговоры о необходимости жениться его весьма раздражали.       — Ну Маркуша, подумай, тебе уже не двадцать, — давила на него каждый раз она. — А как же внуки? Я очень хочу внуков.       Растерянно он смотрел на отца, который лишь пожимал плечами, подразумевая: «ну почему бы и нет».       В общем, крайне рад был Кондратюк сбежать с семейного ужина слегка пораньше, прихватив с собой пару одиноко лежащий булочек.       Ночью Марк долго не мог заснуть, ворочался с бока на бок. Капитулировав перед своей бессонницей где-то в три часа ночи, он пошел к мольберту, надеясь, что любимая работа позволит отвлечься от догоняющих его неприятных мыслей.       Мама, сама того не зная, давила безжалостно не первый год, пожалуй, на его самую больную мозоль. Марк не успел оглянуться и заметить за работой, как вся его студенческая компания внезапно превратилась во взрослых семейных людей с детьми и квартирными вопросами. А для него время летело слишком быстро — он не замечал его полета, проводя время за рисованием и погружением в свою собственную реальность, в которой Марк в конце концов окончательно потерялся. Кондратюк неожиданно быстро для самого себя достиг того, о чем всегда мечтал — получил признание и известность своими работами; ему всегда казалось, что успех не может накрыть его так быстро, он так далеко, что ему необходимо пахать и пахать, вкладывая в любимое дело всю душу.       Остановившись на миг, отвлекаясь от работы, Марк понял, как изменился мир вокруг него. С Сашей Самариным получалось встретиться не чаще, чем раз в месяц; друзья в сторис выкладывают не тусовки в клубе, а рабочие и семейные будни — простая повседневность, которой Кондратюк был напрочь лишен со своим внезапным полетом фантазии в 6 утра, неожиданными поездками в горы или на море и полным отсутствием необходимости вставать по графику и соблюдать режим.       Раньше с девушками у него все складывалось как-то очень легко — им всегда был интересен этот образ харизматичного юноши-художника, некого настоящего андерграунда тусовки. Но как они приходили, так и уходили из его жизни — быстро, почти моментально, не оставляя ни малейшего следа. Ему начало казаться, что он просто не создан для этого, не в том его предназначение. Правда, просыпаться одному в пустой просторной квартире стало для него мучительным занятием в последние пару лет. Он пил много кофе, рисовал и писал, вынужден был ходить на выставки и прочие полусветские рауты. И вновь, и вновь возвращаться в свою холодную просторную квартиру с отличным видом на реку.       Но сегодня Марк впервые взглянул на свое полнейшее одиночество с новой стороны. В своей жизни он рисовал много чего и кого, но никогда — женщин. И раз он не может встретить в реальности свою особенную, то почему бы не познакомиться с ней в своем внутреннем мире фантазии и вдохновения?       На улице было пять утра, он не спал и совершенно не осознавал, как порхают его руки над холстом, не думал о том, кого хотел нарисовать. Теперь он считает, что она просто пришла сама — открыла с ноги дверь в его жизнь и стала ее центром.       Обрисовав лишь овал лица, Марк уже знал, какая у нее улыбка — открытая, яркая, солнечная, по-детски озорная и притягивающая к себе внимание. Он видел ее почему-то сильные руки, слегка недовольный взгляд — неужели не рада тому, что Марк ее рисует? Но дольше всего он возился с волосами — огненными, длинными, почти красными, переливающимися на солнце и резко контрастирующими с летней зеленью деревьев и травы. Она не смотрела на него — наоборот, ее взгляд светлых глаз был устремлен куда-то вниз, будто сбегал от его внимания.       Марк не помнил, как заканчивал рисунок, как лег спать днем и встал ночью, забыв выпить кофе. С картины в спальне на него смотрела его яркая упрямица, не желающая даже глаз на него поднять. Тогда он нарисовал собаку — это был голубоглазый, как его хозяйка, хаски, выглядевший невероятно довольным вниманием рыжеволосой девушки.       Кондратюк еще месяц ходил, посматривая на незнакомку на картине, не понимая, как пришел к нему этот образ, прорисованный до деталей, будто увиденный в каком-то детском сне, запомнившемся на всю жизнь. Потом он убрал эту картинку к другим и не вспоминал про нее до новой выставки, куда ему неожиданно не хватало пару работ.       Организовывать выставки всегда было муторным делом, и Марк был искренне рад, что сейчас может доверить этот процесс команде, с которой работал уже не в первый раз.       — Может, реально, есть чего еще добавить, Марк? — спрашивал его Даниелян, которого Кондратюк позвал на помощь.       — Да есть, наверно. Пошли посмотрим, — позвал его художник в другую комнату, где они засели надолго.       — Марк, — позвал его откуда-то из дальнего угла комнаты друг, вытаскивая картину. — А это кто вообще? Первый раз такое вижу у тебя.       Кондратюк, вновь встретившись с портретом рыжеволосой незнакомки, со вздохом констатировал:       — Не имею ни малейшего понятия. Само как-то случайно получилось.       — Давай возьмем ее. Шикарно сделано, — отметил Артур, рассматривая девушку.       — Не будет сильно выбиваться из тематики выставки? — уточнил Марк, поднимая от неожиданности брови. Отдавать именно эту картинку ему резко расхотелось.       — Нет, отлично.

***

      — Алена, куда ты собралась меня тащить опять? У меня и так редкие выходные, — ворчала Саша, прогуливаясь с подругой и собакой Ланой в парке.       — Ты как обычно ничего не понимаешь, — возражала Косторная. — Это не просто какая-то выставка, это ж Кондратюка, его сейчас все знают.       — Какая разница, чья эта выставка, если я ничего в этом все равно не понимаю, — отмахивалась Трусова. Она любила Алену, конечно, как подругу, но вот эти постоянные желания ее вытащить куда-либо потусоваться, «покрасоваться», засветиться, ее исключительно не устраивали.       — Ты звезда конного спорта, вот ты и ходи на все мероприятия, пусть тебя фотографируют, разве не это тебе нужно? — продолжала возражать Саша. — Зачем кинологу идти на открытие художественной выставки?       — Саша, это же Марк, с которым я еще в университете на одном потоке училась. Я тебе рассказывала, ты что, забыла? — продолжала строить глазки Косторная, убеждая подругу.       — Не запоминаю все имена твоих парней, извини, — пожала плечами Трусова.       — Сашка, я тебя не спрашиваю, мы в любом случае идем, — разозлилась та.— Между прочим, ты мне в карты долг проиграла, а карточный долг — закон, — применила последний аргумент Косторная.       — Вот разве можно от тебя отвязаться? — пробормотала под нос себе Саша.       — Замечательно! Я так рада, что ты согласилась, — защебетала Алена. — Время и место напишу позже.

***

      «Что я здесь забыла», — спрашивала себя Трусова, только подъезжая к галерее, исподлобья глядя на непривычное ей убранство. Алена чувствовала себя в своей стихии: с ней постоянно здоровались, она позировала, отвечала на вопросы журналистов, а потом тащила ее к очередным своим знакомым, чьи лица и имена Саша забывала моментально, как они от них отходили.       Трусова чувствовала себя крайне неуютно в своем простом черном брючном костюме и аддидасовских кроссовках. Длинная рыжая коса выделяла ее из толпы, и она видела, как на нее оглядывались. Народу было много, поэтому Саша побрела в дальние залы, где визуально казалось намного свободнее. Алена все обещала ее познакомить с автором работ, но тот был все время занят, окружен очередными поклонниками, друзьями или журналистами, да и Трусова как обычно не стремилась к знакомству.       На картины она смотрела лишь мельком, абсолютно не понимая жуткой смеси граффити, авангарда и абстракции. Саша ничего не видела в этих работах — непонятная мазня, которой почему-то восхищается публика. В каком-то плане ей нравились сочетания цветов — ярких, запоминающихся, но смысл ускользал куда-то очень далеко. Обернувшись и проверив, что Алена все еще болтает с кем-то из знакомых, Трусова подумала, что сейчас мог бы быть отличный шанс сбежать из этого места, затеряться, а потом сказать подруге, что почувствовала себя не очень хорошо. Но ей нужно было еще минут десять времени, чтобы этот побег не выглядел совсем уж неприличным.       Наугад Саша выбрала направление, в котором, как ей показалось, было совсем уж минимальное количество народу. Все-таки проводя много времени с собаками, тренируя их, Трусова стала чувствовать себя максимально некомфортно с людьми. Она не заметила, как дошла до самой дальней работы в зале, и с удивлением обнаружила, что перед ней впервые не абстрактная композиция, а портрет…       Присмотревшись, Саша буквально потеряла дар речи, чувствуя, как бешено забилось ее сердце. Трусова была испугана и ошарашена, но не могла отвести глаз от картины перед ней. Ей казалось, что она просто смотрит в зеркало у себя дома — ее недовольный взгляд, длинные волосы, улыбка. Девушка с картины была не просто похожа на нее, она была ей — с этим прищуром глаз, грубоватыми пальцами, слегка спутанными волосами. И с Джеком — собака была буквально копией той, с которой Трусова возилась последние несколько месяцев.       Саша хотела верить, что это просто какой-то ужастик, страшный сон, мираж, и она сейчас проснется и поймет, что это все не на самом деле.       Она ненавидела фотографии. Всегда уворачивалась от любых попыток, закрывала камеру руками, поворачивалась спиной. Девушка на картине вела себя также, пытаясь скрыться от его создателя.       Но мираж не таял, даже когда она коснулась подушечками пальцев работы, не думая, что делает что-то неправильное. Саша была заворожена девушкой на картине, очевидно, более счастливой, чем она в жизни. И эта девушка была ей, в этом не было сомнений. Трусова не понимала, как могла быть написана каким-то московским художником, который ни разу не мог ее видеть.       Она не слышала, как кто-то зашумел за ее спиной, как ее окликнула Алена, пока та не перехватила ее за руку и не заставила отвернуться от работы.       — Что ты творишь, Трусова? — разъяренно набросилась на нее подруга. — Так делать нельзя, видишь, там даже ограждено, чтобы не подходили близко.       — Алена, ты не понимаешь. Посмотри на картину, это же я, — внезапно севшим голосом сказала Саша, пытаясь вновь обернуться.       — Этого не может быть! Просто твоего типажа, — отмахнулась Алена.       — Просто посмотри на картину, — разозлившись, сквозь зубы повторила Саша, сжимая запястье подруги и заставляя ее развернуться.       — О Боже… — пришла в ужас Косторная. — Почему ты не говорила мне, что знакома с Марком? Поэтому не хотела идти на выставку, да? Вы поссорились?       — Я не знакома с этим чертовым Марком, хватит, Алена! С меня достаточно, я пошла, — развернулась Саша и немедленно вписалась в чью-то клетчатую рубашку.       — Отпустите меня! — потребовала она, чувствуя, как чьи-то мягкие пальцы придерживают ее за запястье.       — Да отцепитесь же вы от меня, наконец, — прикрикнула Саша, поднимая глаза на мужчину.       — Извините, — хрипло сказал Марк, во все глаза глядя на девушку, которую раньше считал лишь фантомом, плодом его бессонницы. — Это я нарисовал… Получается, вас.       Ее брови от неожиданности поползли немедленно вверх, когда она поняла, что имеет в виду этот молодой человек. Саша была абсолютно уверена, что никогда раньше его не встречала, даже не видела на фотографиях Алены. Эти внимательные карие глаза она бы не забыла с взъерошенной, спадающей почти до бровей челкой. Он не улыбался, но Трусовой показалось, что ему бы она могла доверять. Саша почему-то поняла моментально, что ему было также некомфортно на этой выставке, как и ей. Он был смущен, ошарашен не меньше нее, но никак не мог отпустить.       — Я не могу поверить, что это действительно происходит, — сказал он, не отрывая от нее глаз. — Меня Марк зовут, а Вас?       Кондратюк во все глаза рассматривал это абсолютное чудо природы. Девушка, которую он нарисовал уже год назад, оказалась реальной — живой, радостной, улыбающейся также, как на картине. С тем же слегка недовольным и упрямым взглядом, сильным руками, которые он не мог отпустить, пытаясь поверить в то, что она существует, эта девушка его мечты.       — Саша, — сипло ответила она. — Просто Саша.       — Думаю, будет правильно убрать эту картину, Саша, — просто сказал Кондратюк, отпуская наконец ее руку и отходя на пару шагов в сторону.       — Не надо, — обернулась она на него, смущаясь. — Мне очень понравилось, правда. У тебя отлично получилось.       — Спасибо, — он первым опустил глаза, посматривая в пол, небрежно от волнения поправил челку. — Мне было важно услышать это именно от тебя. Я не рисую так обычно.       Саша понимала, что это ее шанс сейчас сбежать от ошарашенной не меньше их Алены, каких-то еще друзей Марка, подошедших за время их разговора. Но наверно впервые, ей не хотелось никуда уходить. Да, Трусова была ошарашена, удивлена, но ей было хорошо и спокойно, как будто она на работе со своими любимыми собаками. Ей было интересно, и она не могла определиться, как лучше поступить.       К счастью, Кондратюк решил все за нее, приблизившись, закрывая от взглядов знакомых своей спиной и смотря только на нее.       — Я не хочу тебе навязываться из-за того, что произошло, — он запинался, отводил взгляд, и вновь смотрел на нее, будто все еще не верил в ее существование. — Но буду очень рад, если мы сможем еще раз встретиться, Саша. Где тебе захочется, правда.       Саша улыбнулась, слегка покраснев, и снова посмотрела на нового знакомого.       — Я буду тоже очень рада.       Марк наощупь достал из кармана джинс его визитницу с номером телефона и отдал ей, мимолетно коснувшись пальцами ее руки.       — Я обязательно напишу, — пообещала Саша, скрываясь в толпе, но чувствуя, как теплый взгляд карих глаз провожает ее до дверей.       В судьбоносные встречи она верила.