RenkazaWeek [February 2022]

Из них двоих это всегда был Аказа, кто проявлял любовь сильнее. Увы, Кёджуро понял это только сейчас, когда едва его не потерял. Понял не потому, что вдруг ощутил леденящую пустоту там, где раньше был океан комплиментов, похабных шуточек и приятных мелочей, которыми Сояма так ловко и незаметно заполонил его жизнь: стикеры-записки в самых неожиданных местах квартиры, похищения с работы на ланч на ревущем байке, глупые, но неизменно вызывающие улыбку смс-ки посреди дня. Исчезли утренние объятия и бесконечные войны за право занимать бó‎льшую часть кровати, ревнивые бурчания, когда на горизонте возникал Тенген со своим длинным шлейфом полиамории, и затейливые (или не очень) домогательства, когда Ренгоку притаскивал работу на дом. Нет, осознание ударило по Кёджуро вовсе не поэтому. Отбойным молотком на него обрушилась вся тяжесть, весь гнетущий вес невысказанного и несделанного. Всё то, что он до сих пор считал само собой разумеющимся, не требующим ежедневного озвучивания и повторения. Аказа ведь знал, что Кёджуро его любит. Иначе были бы они вместе столько лет? А их вообще-то в следующем месяце набежит уже целых шесть! Он ведь знал, что им дорожат. Иначе разве стал бы Ренгоку терпеть его взбалмошный характер и буйный нрав? Он ведь знал, что Ренгоку примет его любым, со всеми недостатками, странностями и грехами. Иначе разве бы… А вдруг не знал? И вдруг больше никогда не узнает? Вместе с осознанием — а ещё с горечью, болью и всей палитрой переживаний за любимого человека — на него нахлынула вина. Он взял неоплачиваемый отпуск на работе. Он был готов дневать и ночевать в больнице, не выпуская безвольную руку Аказы из своей, и повторять, как мантру, все те важные слова, на которые по собственной глупости скупился прежде. Но часы приёма для тех, кто не являлся родственником, опекуном или законным супругом, были строго ограничены. Официально в глазах системы здравоохранения Кёджуро для Аказы был никто. Для Кёджуро Аказа был всем. А потому, когда Аказа очнулся спустя несколько недель комы, последовавшей за той страшной аварией, в которой байк раскурочило так, что оставалось только в чудеса поверить, гадая, как водитель уцелел, Кёджуро в одночасье померк. Словно душу вырвали. Янтарный взгляд Аказы, за теплотой и лаской которого всегда скрывалась дьявольская искринка, был лишён эмоций. — Простите, я не знаю, кто вы.

***

Он не стал его удерживать. Врачи разводили руками — на рентгеновских снимках никаких серьёзных отклонений. Хакуджи и Коюки старались мягко расшевелить в Аказе забытое или хотя бы привить ему мысль, что этот человек занимал в его жизни большую роль, имел для него большое значение, а потому неблагоразумно отказываться от его общества так сразу. А Кёджуро… Кёджуро пытался, правда. Сразу же заверил Аказу, что тому не стоит ничего опасаться. Навязываться и давить он не собирается, и вообще самое главное, что Аказа жив, цел и невредим, а ему, Ренгоку, и дружбы хватит. Даже простого приятельства, если и до дружбы не дойдёт. Это была, конечно, откровенная ложь, однако Кёджуро с уважением относился к резко расширившемуся личному пространству Аказы и к его состоянию. Понимал, что расставить всё на свои места сможет только время. Время и терпение с его стороны. Терпение, подвергавшееся жестокому испытанию в каждую их встречу, которых набралось на самом деле не так уж и много. Общение не клеилось, Аказе было явно некомфортно в его присутствии, и в один прекрасный день Сояма попросил его больше не приходить. Со смерти матери это был первый раз, когда Ренгоку, запершись в квартире, дал волю слезам. Если бы не работа, из-за которой нужно было поднимать себя каждое утро с кровати, а потом идти и вымученно улыбаться ученикам, которым твои проблемы не сдались, потому что у них своих хватало, Кёджуро имел все шансы одичать в четырёх стенах. И тронуться умом, потому что буквально каждый сантиметр в его доме заставлял тонуть в болезненной ностальгии. Ностальгии о том, что наполняло его жизнь ещё какой-то месяц назад, но с каждым днём отдалялось от него всё больше и больше. Временами он писал Хакуджи, от которого узнавал крупицы информации о том, как дела у Аказы. Дела были не очень. Вернуться к работе в додзё ему пока было нельзя по медицинским показаниям, из-за чего он постоянно был не в духе. Почти ни с кем не общался, вечно где-то пропадал, да и дозвониться до него было тем ещё квестом. Ренгоку несколько раз давил в себе порывы наплевать на всё и отправиться к Сояме, чтобы… Он не знал, зачем. Не знал, что ему скажет и что будет делать, как только окажется перед ним. На задушевные беседы с тем, кто тебя с самого начала сторонится, вряд ли рассчитывать стоило. На оказание эмоциональной поддержки тоже. Ренгоку погибал без него. И снова писал Хакуджи с вопросами. Временами он писал Хакуджи, а временами видел самого Аказу. Розовая макушка иногда мелькала то в потоке спешащих на работу людей (и Ренгоку недоумевал, что среди них забыл Аказа), то в их любимой кофейне, куда они регулярно заскакивали во время ланча (и Ренгоку ломило, крутило и беспощадно колотило изнутри при виде спешно отворачивающегося от него мужчины, торопящегося прочь), то через дорогу от главного входа в его школу (и Ренгоку не…) Кёджуро остановился, будто вкопанный. Взгляд прикован к родной фигуре в тени бульварного сквера. Янтарные глаза обращены прямо к нему, какое-то время буравя в нём дыру прямо там, под сердцем, после чего Аказа, встрепенувшись, повернулся, чтобы уйти. Снова. — Нет, постой! Ноги сами погнали Ренгоку вперёд, мозг едва успевал фиксировать происходящее. Для пешеходов светофор красный, но движение на дороге слабое. Слева несётся машина, но он успеет проскочить, успеет!.. Протяжный гудок, визг тормозов, взгляд янтарных глаз, в которых растянувшееся вечностью мгновенье запустило и тут же погубило с десяток галактик отчаяния, ужаса и облегчения. Прилетевшее ему в спину «Придурок!» от перепуганного и разозлённого водителя. Словно пробежав многокилометровый марафон, запыхавшийся Кёджуро почти влетел в протянутые к нему руки, если бы Аказа в самый последний момент их не опустил и не отступил на шаг назад. — Ты меня вспомнил! — выпалил Ренгоку, минуя все бессмысленные попытки прощупать почву своих догадок. Он не мог ошибаться. Не после того, что видел только что. Не после того, как видел Аказу столь часто в последнее время. Во всех этих местах. Во всех их местах. — Я и не забывал, — отведя взгляд в сторону, тихо произнёс тот, мгновенно ошарашив замершего перед ним Кёджуро. — Я… Но я вспомнил кое-что другое. Когда очнулся в больнице. До того, как ты пришёл. Понадобилось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не начать засыпать Аказу вопросами, а молча дождаться, пока тот продолжит сам. Это было важно. По глубоко сосредоточенному лицу, искажённому гримасой нерешительности и горечи одновременно, было видно, насколько это для Аказы важно. И трудно. — В прошлом, ты и я… Мы были другими, — всё ещё не смея смотреть на Кёджуро прямо, пробормотал Аказа тихо. Ренгоку сделал шаг вперёд, чтобы за шумом проезжающих мимо машин лучше слышать. — …и я убил тебя, Кё. Вот этими вот руками. Он слабо дёрнул ими, разворачивая ладонями кверху, и готов был бессильно опустить, но Ренгоку успел их поймать. Мягко, ласково, чуть сжимая и утягивая Аказу в свои объятия. — Мне не приснилось, — словно борясь с собственным телом, которое тотчас же разморило от охватившей его близости, воспротивился голосом Сояма. — И это не глюки! Это действительно было! — Я знаю, — Ренгоку прикрыл глаза и спрятал улыбку в розовых волосах. — Аказа, мы всё вспомнили ещё два года назад. И всё обсудили, всё решили. Но я готов сделать это ещё раз, чтобы ты не сомневался в том, что я к тебе испытываю здесь и сейчас. — Дело не в сомнениях, — глухо отозвался Аказа, хотя можно было отчётливо услышать, как часть терзаний покинула его мысли. — Я не хочу снова причинить тебе боль. — Пойдём, — Кёджуро нехотя отстранился, но тут же снова поймал ладонь Аказы, крепко её сжимая. — Пойдём домой и обо всём поговорим. Ему хотелось петь. Казалось, что вновь вспыхнувшее где-то между рёбрами солнце способно осветить и согреть весь земной шар, и Кёджуро не мог сдержать рвущейся наружу улыбки. — Но у тебя уроки вот-вот начнутся, — Аказа попытался пробудить в нём голос разума, что всегда был для Ренгоку превыше всего. — Плевать, — Кёджуро качнул головой. — Я позвоню и скажу, что заболел. — Но тебя наверняка уже многие успели увидеть. Ренгоку улыбнулся ещё шире и потянул Сояму за собой. Аказа столько раз безумствовал ради него. Настал его черёд.