10 секунд

Впервые это происходит через двадцать три дня после того, как Дилюк исчезает из Мондштадта. Стоит жаркий майский день, солнце греет зеленеющую сочную траву — в городе свободы вообще всегда зелено — и опускается ближе к горизонту. На тропе несколько рыцарей шумно переговариваются и смеются, встречая обоз с провизией из деревни, и Кэйа вторит их смеху как новоиспечённый капитан. И он чувствует резкую боль в плече. Он оборачивается, но не видит сзади никого, призрачные тиски продолжают сжимать его плечо, будто к нему хорошенько приложились лезвием меча плашмя, а после с другой стороны начинает болеть ребро и бок, и он пошатывается, безумно оглядываясь. Спустя десять секунд боль затихает, и на всклоченного капитана недоуменно смотрят рыцари, перешептываясь. Кэйа тяжело выдыхает, переводит на них взгляд и усмехается: — Ах, всё хорошо. Не обращайте внимания — показалось. — Капитан, вы так скривились… — Показалось, Свен. Показалось… Фигура капитана удалялась сквозь городские ворота в глубину Мондштадта, обволакиваемая яркими полуденными лучами. Кэйа знал точно — не показалось. / Спустя неделю боль повторяется в районе запястья, а после отдаёт ударом рукояти в живот. Кэйа лежит на кровати, тяжело дыша, пытается спросонья сдержаться и не покрошить всю спальню в щепки призванным мечом, и выравнивает перебитое ударом дыхание. — Да чтоб тебя, Люк, — шипит он через зубы. Спустя ещё несколько тычков и ровно десять секунд боль стихает. / Дилюк вытирает грязной перчаткой кровь с лица и презрительно осматривает тело, проверяет пульс. Его враг мёртв, запястье саднит, вывернутое в суставе, в животе что-то ноет, но на его пути будет такое ещё много и много раз — он знает. А потому журит себя за непрофессионализм и беспечно прожитые в Мондштадте годы. Он хороший воин, но хотел бы быть ещё лучше и будет. Кэйа на другом краю мира крепко затягивается сигаретой, кляня Каэнри’ах на чём свет стоит, и обещает себе никогда не испытывать собственную физическую боль — у Дилюка и своей более чем достаточно.

***

Одним хмурым дождливым утром Дилюк резко просыпается от внезапной боли в колене. Он удивлённо приподнимается в кровати, оглядывается недоуменно и потирает ушибленное место. Через десять секунд боль проходит, как будто ничего и не было. Он хмыкает и снова ложится, греша на слабые суставы. Где-то на другом краю мира капитан кавалерии потирает ушибленное место. Он опаздывает на службу, у него перегар, головная боль и рассеянность, и впредь он обещает себе так сильно не напиваться, чтобы с утра не сшибать коленями столы в собственной квартире. / Капитан кавалерии иногда ведёт себя очень странно — это замечают те немногие, кто оказывается с ним рядом в тот самый момент, но скидывают причину на недавние события, смерть Крепуса и много чего ещё. У Кэйи травма, может, даже нужна психологическая помощь — потому что как иначе объяснить внезапные болезненные стоны или сбитое дыхание, зажмуренные глаза просто так, ни с того ни с сего. Но никто не заостряет на этом внимание, с кем не бывает, когда недавно умер отец и ушел названный брат. Быть может, у Кэйи боли в сердце от пережитых событий. У Кэйи дыра в сердце и неизменная улыбка на лице. У Кэйи ледяной глаз Бога на поясе поблескивает невероятным горем, и никто не вмешивается, никого это не касается. Спустя несколько месяцев, может, чуть больше, они привыкают. Привыкает и Кэйа. К чужой боли — не своей. Себя он бережёт. Себя ли? Иногда ему кажется, что он ненавидит Дилюка за то, что тот просто сумасшедший — так нещадно ломает себя снова и снова: рёбра, запястья, бока, пальцы — а потом вспоминает — Дилюк потерял всё, и ему попросту плевать. И Кэйе тоже становится плевать: какая разница, если это всего на десять секунд — он может и потерпеть. Делай что хочешь, хоть сдохни где-нибудь, там, где Кэйа и понятия не имеет. Правда ведь? Правда? / Дилюк сплевывает кровь и смотрит на новое тело убитого им где-то в самом центре Фонтейна члена Фатуи. Тот оказался сильнее, чем он ожидал. Глаз Порчи того гаснет, оставляя пустую серую блестяшку в остроконечной оправе. Дилюк смаргивает тёмные мушки перед глазами и, качаясь от полученных травм, идёт в сторону постоялого двора, в котором остановился, залечиваться снова бессчисленный по счету раз. / На другом краю света Кэйа Альберих вновь затягивается сигаретой. Десять секунд острой боли в руке, десять — по спине. Открытая рана стальным лезвием в районе предплечья. Несколько ударов затылком о твёрдый пол. Десять секунд, помноженные на десять раз за всё течение боя. У Дилюка не десять — у Дилюка все несколько дней или недель, пока не заживёт. — Идиот, — шепчет он в открытое окно. Первый год подходит к концу, и Кэйа всё чаще чувствует боль, пропорционально продвижению Дилюка к Снежной. Ему нравится в данной ситуации только одно — Дилюк предпочитает работать ночью, когда Кэйа уже дома, и никто не видит, как космическая связь опутывает две такие разные души. Но иногда бывает и днём. Будто Дилюк на войне пробирается в стан вражеского государства ежедневно, ежечасно встречает на пути отряды солдат, а война на самом деле только в его дурной голове, и Кэйю это невероятно бесит. Кэйа никогда не хотел, чтобы так вышло, сначала даже не понимал, почему их связали и зачем. А потом понял. / — Кэйа, с тобой всё хорошо? И снова сломанное ребро, удар в живот, так ещё и пинают ногами. Кэйа смаргивает слезы, шаткой походкой выходя за пределы кабинета действующего магистра. — Просто… шш, ах, просто тошнит, я сейчас. Он скрывается за дверьми и идёт быстро в свой кабинет, задыхаясь от удара в солнечное сплетение и нескольких по голове, молясь, чтобы Дилюк выжил. Когда на город опускается тьма, и в штабе ордена оказываются всего несколько сонных стражников, Кэйа Альберих незаметно пробирается на склад, вскрывает комнату с особо важными артефактами и похищает огненный глаз Бога. И опустошенно сползает по стене, задрав голову к потолку, потому что Дилюк жив.

***

Через пару месяцев после этого случая Кэйа начинает ощущать неприятную боль в запястьях и плечах, но лишь усмехается — Дилюк, кажется, нашёл мастера меча. Может, хоть теперь боли станет меньше, а мозгов прибавится посреди густого желе в черепушке. Себя же Кэйа бережёт, избавляя родственную душу от дополнительных мук, а потому работает чужими руками, интригами и головой. Оказывается, у него к этому весьма неплохой талант. Джинн хвалит его успехи как капитана, повышая до своего главного советника и правой руки. Теперь от Кэйи зависит спокойствие всего Мондштадта, а не только своего отряда рыцарей. Ему смешно. Ему кровь горячая в голову стучит жаждой битвы и опасности. Каждый пропущенный Дилюком удар отзывается чувством мести и желанием открутить голову собственной родственной душе, чтобы неповадно было использовать так своё тело. Для Дилюка тело — машина. Сборник винтиков и механизмов. Плоть заживёт, лишь бы органы были целы. Синяки сойдут, растянутые связки лишь укрепятся. На его пути нет слабости, лишь сила, превозмогавшая боль и усталость. Его цели не добиться без этого, ведь его путь в одиночку. Он не догадывается, как на другом краю света его соулмейт чувствует каждые десять секунд от его пропущенных ударов и каждый раз судорожно сжимает в руке огненный глаз Бога, мысленно посылая силу: сожги их всех, Дилюк, сожги к чертям ради нашего отца. Дилюк на войне. Дилюку ни к чему знать, как тёмными ночами этот огненный артефакт освещает пустую комнату капитана кавалерии, и тот, не отрывая взгляда, проводит тонкими пальцами по нему, чувствует исходящее тепло — почти жар — и восхищается безграничным мужеством одного человека. Он прижимается губами к артефакту, прежде чем заснуть, каждый раз последние несколько месяцев. Дилюк не знает жалости к себе, поэтому пожалеть его остаётся только Кэйе, отказывающемуся от сомнительных заданий и посылающему вместо себя отряды обученных рыцарей. Но он всегда рядом, готовый в любой момент заслонить собой каждого из них, просто дело в том, что Кэйа не проигрывает никогда, и даже чужими руками. Кэйа ведёт дела со всей присущей ему хитростью, чем удостаивается восхищения, уважения, зависти… / Дилюк замечает боль в пальце, словно прорезанном тонкой свежей страницей приятно пахнущей книги. Дилюк замечает боль в лодыжке, внезапно взявшуюся, будто он оступился на ходу, хотя в этот момент сидит в кресле, попивая чай. Дилюк замечает слабую боль в затылке, будто его приложили на спарринге о пол, несильно так, но удачно. Дилюк замечает, но… он не может догадаться, откуда это всё берётся, да и как он может, ведь души связываются только у давно забытых и потерянных в огне людей, которые когда-то жили в цветущем и богатом государстве. Ему невдомёк даже представить, что эти ощущения не его на самом деле. Дилюк часто ощущает боль на губах, будто вредная привычка прикусывать зубами появилась с уходом из дома, но, каждый раз подходя к зеркалу, он не обнаруживает на них ничего — привычки такой дурной у него нет. Тогда откуда боль? У него в голове, душе и сердце её столько, что ему, честно говоря, плевать на такие мелочи, и он не обращает на это никакого внимания. У него травма — почему бы не быть и фантомным болям? Так, вроде, говорят эти самые психологи? / Однажды вечером молодой Рагнвиндр прогуливается по далёкому городу, осыпанному светом фонарей и обласканному шёпотом влюблённых пар. На его голове широкий капюшон, бордовые волосы тщательно спрятаны в тугой хвост под лентой, под перчаткой порченный глаз холодит кожу презренной магией. Он ищет их, выслеживает каждого, кто может что-то знать и рассказать, указать путь, точку отсчёта, которая может хоть как-то пролить свет на произошедшее. Но он до сих пор не узнал ничего. Имя Крепуса Рагнвиндра будто кануло в небытие, Фатуи слышали о нём только общедоступную информацию, и никто никогда не видел его в других странах, никто даже подумать не мог. Дилюк кусает губы, неосознанно заразившись этой привычкой от человека на другом конце света, и отчаянно думает. Идёт третий год. Внезапно он чувствует боль в спине, поставившую его на колени прямо посреди улицы. Он разворачивается резко, призывает меч, намереваясь разрезать наёмника пополам, но лезвие задевает только воздух. На него испуганно смотрят прохожие, а он тяжело дышит и вглядывается в толпу, бешеными глазами следя за каждым. Сильная боль, прошедшая в лёгкое, через ребро, со спины, тонким и острым кинжалом. Опасная для жизни боль. А спустя десять секунд она исчезает. Дилюк в шоке плетётся до своего временного пристанища, невидящим взглядом смотрит в зеркало, закатывает рубашку, изучает тело, покрытое полосами розовых шрамов, но не видит ничего. Одежда цела, плащ, кожа — ни следа от лезвия. Магия? Тогда почему он сейчас чувствует себя в порядке? Через неделю он забывает об этом инциденте, списывая всё на стресс, старость, может, межреберную боль, которая бывает у тех, у кого кривая спина, и на много чего ещё — вариантов предостаточно. Особенно когда у тебя проблемы с головой и камень вместо сердца, а руки по локоть в чужой крови — почему бы и нет? Может, он псих? Через неделю на другом краю света в себя впервые приходит капитан кавалерии в окружении медсестёр и врачей, бережно залеченный целительной магией. Несколькими днями назад в подвале ордена был передан казни его неудавшийся убийца — влиятельный разбойник. За свою недолгую карьеру Кэйа Альберих успевает принять под своё властное крыло покровительство над Тёмными воронами в Мондштадте, и не все этому рады, безусловно.

***

В полдень Дилюк Рагнвиндр едва не умирает. В полдень Кэйа Альберих едва не сходит с ума. Долгий и тяжёлый бой он переживает в туалете ордена, вжавшись в стенку кабинки, и закусывает губы, чтобы не скулить. Вряд ли Дилюк скулит — Дилюк в это время рвёт мышцы и связки, вскидывая меч каждый раз как в последний. Дилюку в голову лошадиные дозы адреналина затмевают боль, он бьётся на смерть, он не желает умирать так просто, ему ещё так много нужно сделать, так много ещё нужно узнать. Но в этот раз — единственный раз — он проигрывает. Три по касательной и одно ножевое прямо внутрь, в живот, в мякоть лезвием. Он соскальзывает с него безвольным мешком и теряется во тьме. Кэйа дрожит. На едва гнущихся ногах он добирается домой, падает на кровать, сжимает пальцами чуть тёплый глаз Бога и впервые молится огненной богине, которую ненавидел и ненавидит до сих пор, чтобы помогла его возлюбленному. Он знал, что рано или поздно Дилюк наткнется на противника сильнее него, но никогда не мог представить, как будет неделю засыпать, едва дыша на тусклый огненный артефакт, и молиться. Он обещает себе, что если Дилюк вернётся, он придушит его голыми руками. И запрет в подвале без окон и дверей. Посадит на цепь неуемного идиота. Он злится на него, хочет ненавидеть, отчаянно желает смерти, а потом молится за жизнь снова и снова, и огненный артефакт постепенно наливается жаром. / После этого случая Кэйа не чувствует боли. И, казалось бы, это очень тревожный сигнал, но в небольшой сумке на бедре огненный глаз Бога приятно обжигает ногу теплом, и Кэйа знает, что всё хорошо. А спустя три месяца возвращается Дилюк. В его глазах ненависть и презрение, он проходит мимо, лишь цепляясь взглядом за крио артефакт на бедре Кэйи, и многозначительно фыркает. Кэйа в этот момент понимает, что… видит совершенно чужого ему человека. Он проводит его мимо равнодушным взглядом, лишь слегка сузив глаза и задержав дыхание. Дилюк другой и внутри, и снаружи, от него прежнего совсем ничего не осталось, как и от Кэйи. Он чужой, и этот взрослый мужчина вызывает в Кэйе противоречивые чувства. Они чужие — каждый своей дорогой, но теперь их снова связывает многое, и Кэйа не знает: радоваться этому или нет. Особенно когда в ночной тьме Кэйа мельком видит мужчину в длинном плаще, а после — ощущает фантомную боль с непривычки тяжёлого двуручного меча в запястьях. Без сомнений, это Дилюк. Они притираются долго, неохотно, острые углы сглаживает Джинн и, как ни странно, Розария. Дилюк чувствует с ней необъяснимое родство, особенно когда на привычные (несмешные на их общий взгляд) шутки Розария, в отличие от остальных завсегдатаев таверны, синхронно с Дилюком закатывает глаза. А после хмыкает в высокопарной манере и закуривает сигарету. И Дилюк ясно видит, что между ними с Кэйей что-то есть, может, было. А может, и до сих пор — иногда. Дилюку на это всё равно, но становится тепло от того, что не он один так реагирует на Кэйю, у него есть холодная невозмутимая поддержка. Летят дни и месяцы, периодическое общение состоит из колких фраз, издёвок, но Дилюк уже не чувствует той ненависти, как в первую встречу. Сплетни-слухи в таверне гуляют ежедневно и еженощно, правдивые и нет, они все говорят об одном — город капитана Альбериха хоть и воспринимает экстравагантным и не от мира сего, да только ценит и любит, а главное — уважает. И уважает настолько, что Дилюк, осознав это, пребывает некоторое время в замешательстве — они равны по почтению горожан. Более того, Кэйа как капитан может отдавать ему, Дилюку, как гражданскому, указания. Что, несомненно, бесит. И они, как и следовало предположить, рано или поздно сталкиваются в темноте ночи в одной из подворотен города. Полуночный герой смотрит на улыбающегося всеведущего капитана из-под соколиной маски равнодушно, цепко, но проходит мимо, а Кэйа усмехается и кидает в спину знаменитости напоследок лишь: Будь осторожен. — Давно ты узнал? — С первого же взгляда. Дилюк игнорирует слова про осторожность, предпочитая не вдаваться в мысли о всевездесущем капитане, не понимает, какой в них подтекст и с чего бы вообще Кэйе за него волноваться. / Дилюк болезненно морщится и резко вскидывает голову на громкий возглас: «Ай, упс, мои извинения. Кто понаставил здесь столько стульев?» и теряет дар речи. Кэйа обаятельно смеётся собутыльникам, потирает ушибленное левое колено и присаживается пьяной тушкой за скамейку снова, но отводит взгляд. Дилюк смотрит на него долго, внимательно, потирает левое — левое! — колено и ждет. И когда Кэйа мельком переводит на него взгляд, Дилюку больше не нужны ответы. Кэйа прячет испуганные глаза в кружке вина, теряясь, и отворачивается. Дилюк с яростью ударяет тыльной стороной ладони о твёрдый массив деревянной стойки, смачно так, от души, и из руки Кэйи едва не падает кружка. Кэйа смотрит на него недолго, возмущённо, а затем ставит кружку на стол и поднимается. Когда он подходит к стойке и бросает оплату за выпивку, взгляд его обращён в пол, лишь рука сжимает сумку на бедре, и Дилюк гадает, что тот сейчас выкинет, как объяснит. И сколько, чёрт возьми, это всё длится, и почему, и зачем, и как, и… — Будь осторожен, — тихо шепчет Кэйа и кладёт на стойку сумку, — Давно хотел отдать, но ты такой вредный, Дилюк. Он уходит быстро, тихо прикрывая дверь, провожаемый недоуменными взглядами коллег. Дилюк тупо пялится на сумку десяток секунд, берёт её в руку и тут же забирает со столешницы, прижимая к себе крепко подарок, который по праву вообще-то принадлежит ему. Это жжение на кончиках пальцев он никогда не забудет. «Будь осторожен» принимает совершенно другое значение. / Поймать Кэйю удаётся не сразу. Ни день и ни два, а приходить к нему домой Дилюк не решается. Он настигает его в подворотне, идущего домой из таверны «Кошкин хвост», и с силой прижимает локтем по горлу к стене, и тут же морщится от боли в затылке — приложил он Кэйю неслабо. — Мазохист? — шипит Кэйа, но вырваться не пытается. — Как это выключить? — спрашивает Дилюк гневно и приближается ближе к Кэйе, заглядывая в звёздчатый глаз, старается выцепить там ответы, которые Кэйа пожелает умолчать. Кэйа ожидаемо молчит, тяжко сглатывая — пытаясь сглотнуть, — и Дилюк давит сильнее до шума в ушах. — Отвечай! — Дилюк наваливается на него всем телом, опасно сдавливая горло. У него самого фантомная боль в шее и голове, лопатках. — Это связь… — Я не спрашивал, «что» это! Я спросил, «как» это выключить! Кэйа с трудом фокусируется на Дилюке и хрипит: — Не... знаю. Дилюк всматривается в зрачок, полуприкрытый пушистыми ресницами, старается найти ложь, но никак не находит. В конце концов убирает руку, и Кэйа рвано вдыхает поглубже, прокашливается в ладонь, смотрит на Дилюка, резко отводит взгляд, но медленно возвращается к Дилюку… на губы. Он шумно сглатывает и закрывает глаза, обмякая, запрокидывает голову к стене. Десять секунд Дилюк молчит, гневно всматриваясь в постыдно близко расположенное лицо. Десять секунд он осознаёт своё положение, продолжая прижимать Кэйю к стене всем телом. Десять секунд дышит чужим сбитым тихим дыханием, ласкающим кожу губ, будто просящим о чём-то, будто перед ним вовсе не мужчина... прежде чем торопливо и пораженно отстраниться. Кэйа открывает глаза и смотрит так болезненно, с тоской, с чувством упущенной возможности, и Дилюк выдавливает только краткое: «Ты..?» Кэйа резко отворачивается и уходит, понимая, что проиграл, раскрыв все карты, и что его будут отныне ненавидеть ещё сильнее, чем прежде. / Теперь Дилюк видит это. Его не интересуют мужчины, он равнодушен к каждому из них, так же останавливает взгляд на городских красотках неосознанно, его так же влечёт мягкость тела и изящность изгибов. Дилюк знал много женщин, стран, людей. Дилюк может похвастаться богатым жизненным опытом да и кошельком. Он знает сотни взглядов: пошлых, страстных, душных, жадных, обреченных и жалких, скользких и гадких. Но такого взгляда он не видел никогда в своей жизни. До невозможности простой, до возмущения прямой и до покалывания пальцев мягкий. Кэйа просто смотрит. Просто. Смотрит. Поверх кружки вина или мимолётно проходя мимо. Смотрит издалека, заприметив высокую фигуру в темном сюртуке. Ненавязчиво, обычно, незаметно. Не часто и не так, чтобы кто-либо другой мог заметить, что это вообще что-то может значить. Кэйа. Просто. Смотрит. С другими Кэйа может быть пошлым, может игриво приоткрывать вырез рубашки, может изящно изогнуться и наклониться над столом переговоров, может раздевать взглядом, в котором пляшут демоны, совокупляясь в сумасшедшей оргии, и Дилюку от всего этого ровно ничего — это не для него, не ему. Другое дело, когда внимание Кэйи обращено Дилюку. И Дилюку от его взгляда горячо так, как ни от одной женщины не было горячо в самый разгар близости. Потому что Кэйа смотрит так, как на него, только на него одного, будто он что-то особенное и драгоценное, возвышенное, и в этом взгляде Дилюк видит искренности с бескрайнее море, затягивающее с головой, будто Кэйа знает о нём слишком многое, и Дилюк чувствует себя оголенным проводом под напряжением. Теперь он замечает, как неловкие взгляды блуждают по его телу неосознанно, но совершенно не пошло, когда он собирает волосы в высокий хвост, как скользят такие взгляды почти целомудренно — если знать — по талии, обернутой в белый узкий жилет. Он видит, как Кэйа теряется, когда отточенными движениями Дилюк смешивает ему коктейль и ставит бокал на стойку. Он едва останавливается касанием на длинных пальцах, обтянутых перчатками, на несколько секунд, так, что не заметно никому, но не Дилюку. Показушно откровенный и экстравагантный Кэйа может быть кротким и мягким, совершенно ненавязчивым, и это так странно — осознать его настоящего таким. Потому что для Кэйи всё серьёзно. Дилюку не нравятся мужчины, но Кэйа не вызывает в нём дискомфорта, и это кажется ему странным. Дилюка не привлекает его тело, обернутое в вызывающую одежду, ошейник, так и манящий придушить (может, чуть-чуть от злости) но когда он сталкивается с его глазами, то по спине ползут мурашки, смешиваясь с холодным потом, словно кубики льда в стакане с охлаждённым виски оставляют на стекле капельки влаги от разницы температур. Будто внутри что-то остывает, заземляется и покрывается испариной. У Кэйи холодный взгляд, но с тем же невозможно горячий, и Дилюк не понимает, что ему делать с этим. Как это выключить? Когда началось? С ним самим. Они видятся редко, Дилюк заменяет Чарльза пару раз в неделю, но каждый раз Кэйа приходит в Долю Ангелов именно в эти дни. Потому что ему больше нет смысла быть не подозрительным, Дилюк всё прекрасно понял — Дилюк никогда не был дураком. И, казалось бы, мог бы заметить и раньше, но раньше нечего было замечать. Это появилось только сейчас, когда они повзрослели, изменились и познакомились заново. Это нечто новое, неизведанное ему. Очень тонкое и притягательное, одновременно пугающее. Он не знал такого Кэйю — руководителя и опору города, главного помощника действующего магистра. Он не видел его таким высоким и уверенным в себе. Они чужими были, просто связанными тонкой ниточкой общей боли, и… Кэйа пронёс его, Дилюка, боль сквозь эти годы. Он хранил глаз Бога у себя. Он определённо чувствовал, что случилось в тот день, когда в живот Дилюка вошло лезвие Предвестника, как и Дилюк однажды ощутил посреди улицы нож в спину. Он расспросил Розарию, что тогда произошло. «Береги себя» И если боль у них одна на двоих, то почему Дилюк так редко чувствовал чужую боль? Дилюк никогда не видел такой взгляд, потому что настолько сильно его никто никогда не любил. / Однажды в полдень после обеда Кэйа чувствует сильный удар по голове, что оседает на дорогу прямо посреди улицы. Кажется, будто череп сейчас расколется, в ушах звенит церковным колоколом, а спустя десять секунд это резко прекращается. И он смеётся. Дилюк сейчас определённо без сознания. Он встаёт, усмехаясь, и отряхивается, уверяет горожан, что всё хорошо, и спешит в дом. Зелье для усиления элемента, взрывное зелье, его любимый самый лучший меч и… Кэйа надевает под рыцарскую куртку кольчугу впервые в жизни. Потому что боли Дилюку и так хватит, и добавлять, если его ранят, не хочется. Мастер Дилюк сегодня сопровождает обозы с вином в Ли Юэ до перевала, до границы, это не секретная информация, и уж тем более Кэйа знает всё, что связано с вином. И Дилюком. Это не необходимость — у Дилюка просто шило в заднице — рисковать собой он привык, и тоскует по былым временам — это видно, — а потому и заделался Полуночным героем, и продолжает периодически попадать в различные передряги. Кэйе от этого сводит челюсти, но он ничего поделать с этим не может — его соулмейт не имеет мозгов, похоже, раз решил умереть молодым и неженатым. Кому достанется «Рассвет»? Какое безрассудство. Плевать на Кэйю, так хоть город бы пощадил. Кэйа подходит к развилке на дороге и видит развороченные обозы, в которых нет уже вина. Кровь стекает с дорожки лужицей прямо в реку, из которой берут воду для ремесла, и как же это противно, если честно, такую чистую воду портить. Поэтому Кэйа оттаскивает тела двух убитых стражников с дороги (точно поэтому, не из-за жалости, да, хотя кому он врёт?) и усаживает у камня, прикрывает им глаза. Дилюка среди них нет. Два стражника всего и ты третий, Дилюк, ты совсем с ума сошёл? Неудивительно, что на вас напали. Кэйа редкий умелец видеть потоки элементов, и, сконцентрировавшись, он замечает тёплый след, тянущийся по дороге, а там и следы копыт и людей. Это слишком просто, и ему было бы скучно, если бы не было так страшно. Рука по привычке тянется к сумке, в которой носил огненный глаз Бога, но её нет. Дорога к разбойничьему гнезду занимает немного времени, на следы, которые замели, в принципе, достойно, Кэйа не обращает внимания — его интересует элементальный след, а значит, пока он есть — Дилюк был жив на этом пути. В полуразрушенной хибаре несколько комнат, пара охранников на входе, непрофессионально расслабленных, и тощая, привязанная к дереву кляча. На ней — решает Кэйа — они поедут обратно, а потом он откормит эту красавицу и никому не отдаст. После того случая, когда словил перо в бок, Кэйа выучился и сам обращаться с кинжалом, а именно его интересовало умение убивать тихо и незаметно. Чтобы не вступать лишний раз в открытый бой. Поэтому дождавшись, когда один охранник пойдет в кусты по нужде, его остро заточенный маленький ножик перерезает горло сначала одному разбойнику, а затем и другому, совершенно бесшумно. Пока Кэйа методично оттаскивает тела глубже в кусты, Дилюку ломают нос. Ничего — думает он, шмыгая носом, пока боль не проходит — Дилюк крепкий, и не такое переживал, а вот вам, ребята, осталась пара минут максимум. И он входит внутрь. / Разбойник смотрит на Дилюка жадными глазами, осматривая богатого аристократа придирчиво и победно. — Как тебя зовут? — выдыхает он, опаляя Дилюка смесью табака и перегара с гадким запахом гнилых зубов. Он из Ли Юэ и явно мало вообще знает о Мондштадте, такие, как он — падаль. Считаются отбросами и не живут долго в принципе, потому что мозгов мало в черепной коробке. Но это не мешает периодически пакостить на границе и иногда — вот как сейчас — сорвать большой куш, хоть и призрачный, в мечтах. Дилюку боль не в новинку, когда его, ещё сонного, с тяжёлой головной болью, хлещут по щекам, а после кулаком бьют в нос, сильно — похвально — так что переносица издаёт противный звук и кровоточит из ноздрей, стекая по подбородку. — Имя твоё, аристократ. Говори, а то ещё прилетит. Мы за твой выкуп больших денег возьмём. Как тебя зовут? Смазливый тип явно любит поиграть с добычей, потому что говорит медленно, наслаждаясь мучениями мужчины, привязанного к стулу. И далеко бы пошёл, если бы не был таким тупым. Дилюк отвечает, улыбаясь уголком губ: — Дилюк Рагнвиндр я. Владелец винокурни «Рассвет». Он наслаждается тем, как вытягивается лицо разбойника сначала удивлённо: тяжелый мыслительный процесс отражается на его лице, в конце концов сменяясь осторожной опаской. — Пиздишь. Дилюк качает головой и сразу жалеет об этом — что там было: дубина или рукоять меча — но удар был сделан на совесть. Разбойник подходит в упор, шаря у него в карманах сюртука, во внутреннем находит накладные на товар и договор на поставки. Дилюку кажется, что тот плохо умеет читать — так пристально всматривается в буквы — или просто не может поверить своей удаче. Скорее все же второе. В это время Дилюк оглядывается в поиске вариантов побега. Хибара настолько шаткая, что, возможно, сильным ударом ноги сможет сложить её, как карточный домик. Его глаз Бога лежит вдалеке на столе. Да и вообще, ему даже немного стыдно за то, что попался такому отродью. Позор да и только. Его мысли в последнее время очень сильно туманили рассудок. Двойственные, они вились в голове пчелиным роем, мешая концентрироваться. Дошло до того, что он не заметил слежки, ну надо же. Спасибо, Кэйа, за это. В соседней комнате Дилюк слышит голоса двух разбойников. Возможно, несколько ещё снаружи. Главарь откидывает бумагу Дилюку в ноги и садится на корточки, доставая из засаленного портсигара самокрутку. — Очень интересно, господин Рагнвиндр. Признаться, я не ожидал встретить на наших дорогах тебя лично. Поэтому ты при въезде не положил под камень плату за проезд? Не знал, как дела у нас делаются? Дилюк вскидывает брови и таращится на разбойника. А ведь пошедшие с ним рыцари хотели о чём-то намекнуть, но перечить воле мастера, отмахнувшегося от них устало, не решились. — Мне казалось, что на этих дорогах давным-давно никого нет. Да и не вышли мы ещё из Монда толком. Эти места под контролем Ордена. Разбойник тяжко затягивается, выдыхая отвратительный дым в лицо: — Времена меняются. Он прохаживается по комнате вальяжно, подцепляет пальцем ремешок глаза Бога, но прикоснуться боится — обожжет. Ухмыляется, прикидывает сколько выложат за Рагнвиндра деньжат. Дилюк молча наблюдает за ним. Пока в соседней комнате не слышится возня. Раздаются возгласы и шум падающих тел, что не успели даже толком встать со стульев. — Это за мной, — довольно скалится Дилюк. Эту магию он научился чувствовать корнями волос на затылке и мурашками по спине. Разбойник резко подрывается на ноги, швыряет бычок на пол и испуганно смотрит на Дилюка под аккомпанемент смазанных предсмертных хрипов его друзей, а после шарит в кармане, вытаскивая из того нож, и бросается на Дилюка, но путь ему преграждает ледяная стена. — Что это! — орёт он, стучит кулаками, но стена прочная. Дилюк широко улыбается. Кэйа позëр как всегда. Набравшись храбрости, мужик распахивает дверь, с диким рёвом скрывается в коридоре. Дилюк жалеет лишь об одном — что самостоятельно не придушит эту тварь голыми руками. Возня в соседней комнате не долгая, слышатся размытые возгласы разбойника и завораживающий до дрожи маниакальный смех Кэйи. Он играется. Потому что не слышится лязга стали от соприкоснувшихся лезвий — у Кэйи нет даже меча. У него есть своя магия, примораживающая к полу ноги врага, которые в луже крови других, и, возможно, что-то ещё. Громкий задушенный вскрик оповещает о конце представления. Кэйа медленно входит в комнату и опирается о дверной косяк, смотря на Дилюка исподлобья. Прозрачная ледяная стена испаряется лёгким облаком снежинок. — Я говорил, чтоб ты был осторожней? — спрашивает он, приподняв бровь. В руке его блестит нож разбойника, обагренный кровью, с него капает ещё горячая, и Кэйа смотрит вниз пару секунд и в отвращении метко швыряет тот в стену прямо в центр пожухлой дешёвой картины. Он невероятно зол. Вокруг искрится иней. Дилюк молчит и просто смотрит на него, будучи крепко привязанным к стулу. — Вот и зачем мне всё это, Люк? — вскидывает он руками. — А тебе? Голова болит, должно быть. И, блять, что они сделали с твоим носом? Кэйа резко дергает из стены кинжал и проходит наконец сзади Дилюка, чтобы перерезать верёвки. Путы падают вниз вместе с окровавленным кинжалом. Кэйа стоит сзади не шевелясь, смотрит куда-то в потолок, пока Дилюк разминает затекшие запястья. — Мы связаны, знаешь? И ничего с этим не поделаешь. Только если сдохнет один из нас, и ты, видимо, захотел меня от этого дерьма избавить. — Это с твоей родины штучки? — хмуро спрашивает Дилюк, потому что, честно говоря, Кэйа прав, что отчитывает его за глупость. Такую позорную глупость. Но Дилюк не признается, что косвенно в этом виноват сам Кэйа — мысли о нём. — Ага. Я душу твою привязал к своей. Прости, я не хотел. Это вышло случайно. Дилюку больше нечего сказать. Он тяжко вздыхает, откидываясь на спинку стула, и смотрит на Кэйю снизу вверх абсолютно спокойно и доверчиво. Если бы тот захотел, то перерезал бы Дилюку горло, не встретив сопротивления. Но Кэйа не стал бы. Не после всего, что сделал. — Почему ты один? — Чтобы самому, — тихо выдыхает Кэйа.       Убить тех, кто посмел поднять на тебя руку.       Я мечтал об этом столько лет.       Я ненавидел каждого из них. Альберих опускает голову вниз, встречаясь со взглядом Дилюка, и что-то в его глазах меняется. Это интимно — осознаёт Дилюк. Так стоять. Они одни, Кэйа слишком близко, Дилюк смотрит так, снизу вверх, совершенно открыто. Кэйа мог бы дернуть рукой и коснуться — всего пара сантиметров, тепло чувствуется от чужого тела. Но Кэйа шумно выдыхает, откидывает волосы со взмокшего лба, обходит и садится на корточки перед Дилюком. В его руке появляется платок, и он легонько фиксирует пальцами лицо Дилюка за подбородок, чтобы аккуратными движениями стереть кровь, которая уже успела подсохнуть. Он бережно касается кожи над верхней губой, проходит по ней влево и вправо. Дилюк медленно облизывает губы. Кэйа прикрывает глаза, замирая на пару секунд. Дилюку интересно. Кэйа продолжает стирать кровь с подбородка, перемещает руку на щеку, придерживая, гладит большим пальцем незаметно для себя самого, и, когда от крови остаются одни только разводы, швыряет платок в сторону. — Тебе бы умыться, — говорит он тихо. — Болит? Их связь на десять секунд, а что после — никто не знает. Дилюк качает головой: «Нет» и слегка, незаметно притирается щекой в ладонь Кэйи. Но Кэйа замечает, и зрачки его становятся ещё шире, хотя, кажется, шире уже некуда. Дилюк закрывает глаза и совершенно не двигается, давая немое разрешение. Ждёт, не торопит, не отталкивает, позволяет… что? Да ему уже всё равно — его дыхание глубокое и тяжёлое, а сердце бьётся так, будто он бежит. Такого Кэйю он не видел никогда ранее — смертоносный и быстрый, безжалостный до защиты тех, кого любит. И бесконечно уязвимый для всего, что касается Дилюка. Он не против, если… Чужое теплое дыхание мажет по коже. Его губ — потрескавшихся и солёных от крови — касаются нежные и мокрые — Кэйа наверняка облизал их перед поцелуем. И это так невесомо и аккуратно, чтобы не задеть сломанный нос. Кэйа дышит сквозь приоткрытый рот, языком чертит дорожку по нижней губе, где кровь собралась в уголках. А после мягко заставляет Дилюка приоткрыть рот, переместив пальцы с щеки снова на подбородок. Он вылизывает уголки его губ медленно, всё так же бережно, опаляет дыханием, и Дилюку кажется, что он задыхается — насколько это чувство ему незнакомо. Такое… эфемерное, воздушное, но в то же время стягивающее узлом все внутренности. Дилюк понимает, что возбужден, и впервые в жизни причиной этому — мужчина. Но если это Кэйа — только если это Кэйа — он не против. Кэйа отстраняется и оседает на пол, кладет голову Дилюку на бедро, тяжело дыша, и сцепляет пальцы на плаще. И это подстегивает Дилюка ещё больше до рваного шумного вздоха и напряжения всего тела. Альберих молчит, тянется руками под плащ чтобы крепко обнять и прижаться сильнее, наслаждается близостью. Жизнью. Тем, что не умер, не посмел бы умереть. Не здесь — на его, Кэйи, территории. Он никогда бы не простил себе, да и произошедшее, если честно, тоже не прощает. Совсем с приходом Дилюка расслабился. И внезапно начинает тихо смеяться. — Это ещё что такое? — шепчет он ласково и притирается щекой к бедру Дилюка. Точнее не бедру, а к тому, что к нему прижалось под штанами. — Эй! Дилюк хочет оторвать его от себя, но не получается — тот вцепился, как пиявка. Кэйа смеётся с этого ещё пуще прежнего, а после резко кладет ладонь на напряжённый член, и Дилюк давится воздухом. — Не смей после всего, что сейчас произошло, отвергать меня, Дилюк, — он поднимается на ноги и широко счастливо улыбается. — Не смей. Я не поверю. Ладони его перемещаются на ладони, и он переплетает пальцы, ожидая ответа. Ему позволяют. — Не буду, — хмуро отвечает Дилюк. Просто и легко. С лица Кэйи тут же пропадает улыбка, и он наклоняется ближе, нос к носу, но тут же вспоминает, что Дилюку от этого может быть больно. Он оставляет на щеке лёгкий поцелуй и тянет встать. — Пойдём отсюда. — Кэйа, — окликает его Дилюк, когда забирает глаз Бога, и они выходят из дома. Он вертит артефакт в руке, представляя в чужих — неожиданно оказавшимся тёплыми. — Ты же знаешь, что я чуть не умер тогда? — Конечно. Ты такой идиот. Терпеть тебя не могу за это. Залезай, — он седлает лошадь и протягивает руку Дилюку, тепло улыбаясь. Они возвращаются в город на худой несчастной кобыле. Кэйа всю дорогу гладит её, обещает откормить и обласкать, ухаживать, пока Дилюк смущённо отводит взгляд, ощущая грудью спину капитана кавалерии, и обнимает его за талию, чтобы не упасть. О, ему даже немного страшно, что будет дальше. И интересно.