Моя милая пустота

      Тишина. В мрачной квартире не было слышно ни единого лишнего звука. Лишь редкий скрип кровати и чужие вздохи давали понять, что площадь в данный момент не пустует.       Освещаемый холодным светом, проходящим сквозь практически зашторенные окна, вырисовывается парень, безвольно сидящий на смятой постели. Хоть он и окружён тишиной, его посещают очень даже громкие мысли. Они бьют по вискам, заставляя вновь и вновь чувствовать себя никчёмным и брошенным. Заставляют пережить прошедшие события ещё раз.       Он ерошит свои золотистые кудри и, завалившись назад, не сдерживает обреченного стона. Он хочет задать слишком много вопросов, хочет кричать, жаловаться на несправедливость этого чёртового мира, но сил уже не хватит ни на что. Да и смысл возмущаться, если ничего уже не исправить?

•••

      Слишком душно и громко.       В небольшом зале собралось достаточное количество людей. Все желали расслабиться, отбросить будничную рутину и прочие недуги, которые могли давить на них последние дни. И они с этим отлично справлялись: выплёскивали свою энергию на танцполе, коллективно выкрикивали слова любимых песен, либо же просто изливали душу своему товарищу, запуская в себя очередную порцию алкоголя.       Олли не мог себя отнести к числу расслабленных и беззаботных. Он продолжал сидеть за столиком, пока остальные разбежались и проводили вечер по-своему. Матела тоже хотел расслабиться, возможно даже присоединиться к кому-нибудь в танцах, и он надеялся, что крепкие напитки помогут ему в этом.       Но всё было совсем наоборот. Алкоголь действовал на него в противоположном направлении, и вместо позитивного настроя он лишь чувствовал некое уныние. А оставшись в одиночестве он абсолютно раскис, ведь продолжал накручивать себя и представлять всё самое худшее, что может произойти в определённой ситуации.       Одним глотком осушив стакан, он чуть морщится, а после бросает взгляд в зал. Среди всех басист выискивает Йоонаса и невольно засматривается на него. Растрёпанные светлые волосы чуть колыхались при каждом движении парня, губы растянулись в расслабленной улыбке, а голубые глаза, отражающие в себе свет разноцветных ламп, чуть ли не искрились новыми безбашенными идеями.       Олли даже не сразу замечает, что плод его фантазий начинает приближаться к нему. Басист мгновенно отмирает, опуская голову вниз, и утыкается в пустой стакан, на дне которого перекатывалась одинокая янтарная капля.       Матела понимал, что не должен бросать на своего друга такие томные взгляды, но внутренние желания и неподдельные чувства вновь и вновь заставляли его тайно любоваться парнем.       Олли слишком часто думал о том, как бы сознаться в своей влюблённости, открыться Йоонасу и услышать такой ожидаемый ответ.       Но он продолжал бояться.       Изначально он боялся своей симпатии, боялся, что однажды утонет в ясных глазах своего лучшего друга. А потом он уже просто не смог отрицать факта того, что это произошло.       А теперь его сковывал страх при попытке рассказать об этом. Реакция старшего могла быть абсолютно любой, этого предугадать басист не мог. И каждый раз, когда он был готов сознаться, он либо отступал, либо какие-то внешние факторы мешали истине вырваться наружу.       И, по-хорошему, сейчас Олли представилась отличная возможность. Они одни, Порко навеселе и не выглядит как человек, который может причинить какой-то вред.       — Ты чего один тут сидишь? — прикрикивает Йоонас, обращаясь к парню, и останавливается около него.       — Я просто не хочу танцевать, не переживай, — Матела пытается оправдаться, и чуть не падает, когда его хватают за запястья, вытягивая из-за стола.       — Танцевать он не хочет… А чего кислый тогда такой? — гитарист стал говорить чуть тише, но из-за этого приблизился к младшему, заставляя того стушеваться.       — Всё хорошо, правда, — Олли пытается отстраниться, но его намеренно не отпускают, а светлые глаза с подозрением осматривают его.       — Да ладно тебе, я ж никому не скажу, — улыбается Порко, даже не подозревая, в какой ступор он вгоняет младшего.       — Ну, я… — его пробивает лёгкая дрожь, ведь всё происходит слишком резко, совсем не так, как должно было. По телу расползается жар, а слова перемешиваются в голове, не позволяя выразить целостную мысль. — Я просто сказать хотел, что люблю тебя. Сильно люблю.       Слова сами слетают с его уст, а глаза мгновенно зажмуриваются, оттягивая неизбежное. Сердце бешено бьётся, а пальцы, удерживающие его, стискиваются, заставляя вновь испытывать страх.       — Я тоже люблю тебя! Вы мне все как братья ведь, как вас не любить. А с тобой так мы особенно давно дружим, — Йоонас продолжает улыбаться, он буквально светится от счастья. И он даже не подозревает, что за пару секунд успел дать Матела ложную надежду, а после самостоятельно же растоптал её.       — Друзья, да, — горько усмехается басист, поднимая тяжёлую голову, и поражается, что парень напротив него настолько оптимистичен. Порко выглядит так, будто и не допускал никогда мыслей о большей близости, чем братские отношения. И, вероятно, ему очень хорошо живётся без лишних размышлений и переживаний.       Олли хочет отстраниться, упирается руками в чужую грудь и отталкивает, но сил у него совсем уже нет, поэтому это практически никак не отображается на старшем. А тот резко подаётся вперёд, смазано касаясь губ басиста, оставляя быстрый поцелуй. Это ведь Йоонас, ему ничего не стоит поцеловать своего друга.       А Матела остаётся совсем другого мнения. Он понимает, что этот поцелуй не имеет для гитариста абсолютно никакого смысла. И от этого становится обидно, неприятно, что-то изнутри противно скребётся, сводя с ума окончательно.       На что Олли надеялся? На счастливый финал? Он настолько забылся в своих мечтах, что сейчас реальность отрезвляющей пощёчиной возвращает его на место, заставляя понять, что ничего между ними не будет.       Они друзья. А друзья не должны переходить грань близости отношений.       Йоонас вновь уносится в толпу, а оставшемуся парню приходится ухватится за край стола, дабы не рухнуть безвольным грузом на пол.

•••

      Олли не помнит, как именно он добрался до дома, как много времени это заняло — всё это прошло мимо него.       Он помнит лишь, что дома ему стало совсем плохо. Сил хватило лишь на то, чтобы доползти до спальни, в которой он обессилено завалился на мягкую постель. Стоящая в квартире тишина вновь напомнила ему, насколько он одинок, и обжигающие слёзы покатились по его щекам. И он даже не пытался остановить их.       Матела бился в немой истерике, чуть ли не задыхаясь от резких всхлипов, с силой сжимал свои волосы, пытаясь заглушить боль, с каждой минутой всё сильнее расползающуюся по телу. Его охватила слабость, у него не было сил ни на какие действия, и всё, что он мог сейчас делать — содрогаться от очередного потока слёз.       Было ли ему больно? Определённо. Он пытался бороться с этим, пытался заглушить в себе самые худшие мысли, но они каждый раз возвращались с новым усилием, ударяя с новой силой.       Было ли ему обидно? Безумно. Олли чувствовал, что его буквально добили, вонзили нож в спину и с гадким смехом удалились, не оставив надежды на спасение. Парень задыхался от собственной любви, он желал сказать слишком многое, желал избавиться от терзающих чувств, но его никто не стал слушать, и от этого становилось лишь хуже.       От этого он чувствовал себя жалким. Всё, что он мог сейчас, это угнетать себя ещё больше, хаотично сжимая в руках собственную одежду. Парень проводил руками по раскрасневшемуся лицу, размазывая солоноватую влагу, но она сменялась новой, не менее обжигающей.       И теперь Олли просто лежал пластом на кровати, желая провалиться куда поглубже, уехать куда подальше, банально исчезнуть.       С трудом собравшись, он принимает сидячее положение, и столь резкое движение отдаётся пульсирующей болью в висках, а по телу расползается слабость и усталость.       Ступая босыми ногами по полу, он продвигается к ванной, дабы смыть следы прошедшего несчастья.       Яркий свет заставляет его сморщиться, а холодная вода приятно обволакивает кожу, снимая неприятное жжение. Взглянув на своё отражение, Матела невольно дёргается. На лице вырисовываются тёмные тени, кудри небрежно разбросаны, а раскрасневшиеся глаза не выражают никаких эмоций, кроме застывшего ужаса.       Выключив шумящий кран, он пошатываясь выходит из комнаты, следуя на кухню. На ней он хватается за стакан и, плеснув в него воды, жадно осушает его, избавляясь от застрявших в горле неприятным комом криков.       Желая окончательно взбодриться, он выходит на балкон, который встречает его морозным ветром. Обнажённые ступни быстро промерзают, и пальцы хаотично поджимаются от холода. Но Олли на это, вероятно, уже совсем всё равно.       Он наблюдает за разливающимся вдали закатом, потирая плечи руками. Новый день он встречает с мыслями о том, что теперь всё будет совсем по-другому. Он зарекается, что отбросит все свои глупые и терзающие чувства, перекроет к ним любой доступ и будет жить как раньше, не мучая себя лишними размышлениями и переживаниями.       Он будет душить свою неразделённую любовь, не позволяя ей овладеть им вновь и наделать ещё больше глупостей.       Он просто забудет всё, что было раньше, забудет свои чувства, отдаваясь пустоте, которая не позволит ему оступиться ещё раз.