Дом там, где Мэри

Мейсон с трудом заставил себя подняться с кровати. В квартире был полный беспорядок — надо было хотя бы выбросить осколки разбившейся вчера бутылки, но сил не было ни на что. Ужасно болела голова. Он налил себе стакан воды, жадно осушил его и снова опустился на кровать. Машинально достал из кармана ключ, который оставил отец, и стал вертеть его в руках, как будто это могло помочь ему принять решение. Вернуться домой? Он не думал, что выдержит их сочувственных взглядов — отца, Идэн, Тэда. Он сорвётся, наговорит гадостей, его опять вышвырнут из дома, как приблудного пса… Хотя отец и обещал, что не сделает этого, но Мейсон слишком хорошо знал цену его обещаний — стоили они примерно как пыль и песок, не больше. Он плохо помнил дни… недели, прошедшие с дня похорон. Кажется, пару раз в квартире появлялась Джина, пыталась что-то говорить и даже прибраться в квартире — он выгнал ее, не хотел, чтобы она прикасалась к вещам Мэри. Она даже не обиделась, потому что на другой день пришла снова с какой-то едой… и снова говорила о том, как ей жаль. Еще приходила Идэн. С ней Мейсон даже попробовал поговорить. Почему-то ему это показалось важным. Что-то про то, что как-то он сказал Мэри о том, что в его жизни всегда существовал некий баланс — каждая большая победа сменялась огромным проигрышем, но теперь, когда она со ним, он больше не боялся этого, потому что понял, что обрел главное в его жизни. Повторив это Идэн, он рассмеялся бесцветным смехом: — Если бы я только мог тогда знать, что именно приготовила мне судьба. Идэн обняла его и сказала: — Мейсон, возвращайся домой. Пожалуйста. Я не думаю, что тебе сейчас нужно быть одному. Но он покачал головой. — Я не думаю, что мне сейчас хоть что-то нужно. Кроме одного — того единственного, что было ему дороже всех, и что у него отняли навсегда. Счастья просто быть рядом с ней. Мейсон осознал, что так и продолжает вертеть этот дурацкий ключ в своей ладони. Оставаться здесь, в этой квартире, становилось все более невыносимо с каждым днем. И бесконечное пьянство не делало ничего яснее. И лучше тоже. Как когда-то сказала Мэри, панцирь — это просто панцирь. Но сейчас даже этого не было. Она обнажила его догола, сорвала все покровы, вытащила на свет его настоящего, дала ему почувствовать тепло своей души на его обнаженной коже… и как ему теперь жить без этого? Он не знал. Пьянство точно не помогало — он отчетливо видел, как проваливается все глубже и глубже в бездну, и что его ждало там, на дне? Вечность без Мэри? Он не хотел этого. Мэйсон поднялся, положил ключ на стол, и тут его внимание привлек листок бумаги, на котором было несколько раз выведено «прости» — почерк был его, правда, довольно неровный. После какой по счету бутылки это было? Он не помнил, как брался за ручку. Мэри когда-то заметила, что он хорошо владеет словами, и предположила, что он мог бы заняться писательством. Ее догадка была верна — искушение взяться за бумагомарание несколько раз посещало его, но было отброшено как лишнее, отнимающее много времени и не приносящее пользы занятие. По крайней мере, так как-то раз заявил отец в ответ на преподнесенную Мейсоном в подарок сказку собственного сочинения. Си Си заметил тогда, что он уже слишком большой, чтобы заниматься подобной ерундой, и предложил ему лучше писать школьные сочинения — по которым, между прочим, у Мэйсона и так были лучшие оценки в классе. Это отбило у него охоту к сочинительству надолго — до самого университета, где попытка влиться в новую среду, тоска по дому и ощущение какой-то свободы толкнули его к попытке написания той самой повести, о которой он говорил Мэри и которая до сих пор валялась где-то в глубине коробки с памятными вещами, привезенной как-то на каникулы. Он достал из ящика стола чистый листок и ручку. «Мэри, — он вывел ее имя на листке бумаги, и словно поток невысказанных слов захватил его. — Ты знаешь, я кажется, собираюсь в ад. Но я этого не хочу, потому что тебя там не будет. Я надеюсь… я знаю, что ты в Раю, и даже не смею надеяться… нет, хочу надеяться, что увижу там тебя в конце моей жизни. Я не знаю, зачем мне жить без тебя, но знаю, что если есть хоть малейшая надежда, что я после своей смерти встречу тебя, то я готов ждать сколько угодно». Мэйсон продолжил писать, рассказывая листку бумаги все то, что давило на него все эти недели — как он винил себя в произошедшем, как обвинял в ее смерти остальных и даже грозил пистолетом… отцу за то, что не успел на эту треклятую крышу хотя бы парой минут раньше… Джулии за то, что позвала ее на эту встречу. И как ему больно оттого, что стал причиной ее слез. «Мне на самом деле некого винить в твоей смерти, кроме самого себя. Я не должен был давить на тебя, я не понимал, что мое стремление защитить тебя убило тебя. Все продолжают твердить, что это был несчастный случай, но я не могу перестать думать о том, что если бы не наш последний разговор, то ты бы не стала пытаться договориться с Марком». Он закончил письмо, аккуратно сложил его, написал на внешней стороне «Для Мэри» и положил в нижний ящик стола. Снова взял в руки ключ от дома, крепко сжал его в кулаке. Конечно, отец не будет долго его терпеть, но возможно, это даст ему хоть какую-то передышку. Потому что он больше не мог находиться здесь в полном одиночестве. Эта квартира, где все напоминало о Мэри, одновременно и убивала его, и давала призрачную несбыточную надежду. Ее вещи, кофточка, брошенная на диван — как будто Мэри просто вышла ненадолго и вот-вот появится в дверях, и он сожмет ее в объятиях и никогда больше не отпустит… все это просто сводило с ума. … Идэн была первой, кто встретил его в резиденции Кэпвеллов. Она выглядела обрадованной и пылко обняла его. — Мейсон! Наконец-то ты решил вернуться! — Не торопись, сестренка, а то очень скоро будешь радоваться обратному. Как ты думаешь, на сколько хватит терпения отца на этот раз? Держу пари, что у него уже где-то припасен очередной камень в мой огород. — Мейсон! — Голос Си Си, спускавшегося по лестнице, прозвучал укоряюще. — Отец, ты как всегда, вовремя. И, судя по твоему выражению лица, я уже успел тебя расстроить. — Я рад, что ты здесь, — неожиданно искренне сказал Си Си, так что Мэйсон даже почти поверил. По крайней мере, ему вдруг захотелось в это поверить. — Доброта тебе к лицу, отец — жаль, что ты редко ее носишь. Ну что ж, надеюсь, моя комната не занята? Боюсь, в последнее время я не очень-то приятный собеседник, так что вы должны меня простить, если я не буду участвовать в теплых семейных посиделках у камина. — А они у нас когда-то были? — спросила Идэн. — Нет, но ничто не мешает иметь иллюзии по поводу нашей далекой от идеала семьи. — Я пойду спрошу Розу насчет ужина, — Идэн удалилась в сторону кухни, и Мейсон остался наедине с отцом. Казалось, никто не знал, что еще сказать. — София будет рада, что ты здесь, — наконец сказал Си Си, нарушив затянувшуюся паузу. — И мне кажется, это хорошая идея поужинать вместе. Мейсон покачал головой: — Я лучше побуду один. — Как скажешь, — Си Си развел руками, немного помедлил, словно не знал, что еще сказать, потом неловко обнял Мейсона. — Добро пожаловать домой, сын. … Прошла еще пара недель, и Мейсон все еще оставался в доме отца. Они даже почти не ссорились — впрочем, причина этого, скорее всего, заключалась в том, что Мейсон почти не пересекался с отцом. Он взял отпуск, как и обещал — работать все равно не было ни малейшего желания. Иногда он подолгу гулял по пляжу, или проводил время в конюшне, если был трезв — лошади не любили запах спиртного — или запирался в своей комнате и писал письма Мэри. В них было все то, что предназначалось только ей, и никому другому. Когда-то она попросила его показать ей ту повесть, и он так и не решился, а теперь он просто хотел рассказать ей все о себе на этих листках бумаги, которые она никогда не прочтет. Зачем? Он сам не знал, но ему словно становилось легче в эти моменты. Как будто она действительно когда-нибудь могла прочесть эти письма. Он продолжал писать ей — не каждый день, но достаточно часто. Иногда это просто были воспоминания об их коротких моментах вместе, иногда он просто писал о себе — выискивал те моменты в своем прошлом, над которыми она бы посмеялась или искренне порадовалась бы за него, или, что было чаще, разочаровалась бы, но это было неважно, потому что он хотел довериться ей полностью, без остатка — ведь когда-то именно этого ему и не хватило смелости признать… нет, когда-то именно этого он и боялся — разочаровать ее. Но теперь ее уже не было на этом свете, а что думают ангелы о простых смертных? Им и так все известно. Что он мог скрыть от нее? Иногда он просто записывал для нее свои любимые стихотворения… все равно он бы не смог сказать лучше о своих чувствах, чем Шекспир в своих сонетах. Он продолжал писать ей — потому что это были единственные моменты, когда он что-то чувствовал. Продолжал писать, зная, что она никогда их не прочтёт. Письма с трудом помещались в ящик — Мейсон думал их сжечь, но так и не решился. Возможно, когда-нибудь ему удастся заставить себя сходить на ее могилу и окончательно попрощаться с ней… когда-нибудь. … Он спускался по лестнице, когда в дверь особняка Кэпвеллов позвонили. Мейсон открыл дверь. На пороге стояла матушка Изабель. Он не видел ее очень давно. Наверное, надо было навестить монастырь, поговорить о Мэри… нет, он не мог этого сделать. И сейчас тоже — просто стоял и смотрел на неё. — Кхм, — она нарушила неловкое молчание, — мы так и будем стоять на пороге, Мейсон Кэпвелл? Он сглотнул и отошёл в сторону. — Проходите, матушка Изабель. — Я рада, что ты дома — я как раз с тобой хотела поговорить. Мейсон провел ее в гостиную. Он совсем не знал, что ей сказать, но был рад, что хотя бы был сегодня трезв и даже принял душ, так что представлял из себя не такое жалкое зрелище, как обычно в эти дни. — Дело в том, что я улетаю на миссию… — начала она. — На полгода, и не могла не попрощаться. И сказать, что мне очень жаль. Мэри… очень любила тебя. Не забывай этого. — Я никогда ее не забуду, — грустно улыбнулся он. — Я поклялся в этом. Ни о чем не сожалеть… ничего не забывать. — Господу не нужны наши клятвы, Мейсон. Достаточно просто слов. Они немного помолчали, и потом она вздохнула: — Я до сих пор не могу представить, что ее больше нет с нами. Хотя, казалось бы, мне следовало бы смириться с этим, по своему положению. Но мне все равно трудно понять это… Что ж, неисповедимы пути Господни. — Наверное, вы думаете, что если бы Мэри не ушла тогда из монастыря… — Ничего такого я не думаю! И тебе не стоит так думать! Это порочный круг — думать, что было бы, если… — Если бы она не встретила меня, если бы не покинула монастырь, если бы не вышла замуж за Марка… Как я могу об этом не думать? Если бы я не… — Мейсон, кто бы тебе что ни говорил, что бы ты сам себе не говорил — это не твоя вина, — резко оборвала она его. — Мэри была счастлива с тобой. Я знаю, как она любила тебя, и видела, как ты любишь ее. Он спрятал лицо в ладонях, не отвечая. — Я до сих пор помню, как Мэри пришла к нам в первый раз, ещё почти ребёнком, несмотря на свое почти совершеннолетие, — улыбнулась матушка Изабель. — Расскажите мне о ней. Пожалуйста, — попросил Мэйсон. — Она всегда была такая упрямая. Доказывала мне, что Богу абсолютно все равно, когда человек встает на молитву — главное, чтобы молитва была искренняя. Любила читать допоздна, и вовсе не всегда это была Библия, — матушка Изабель улыбнулась своим воспоминаниям. — Как-то она с сестрой Рут задержались в клинике — произошла авария, и было много пострадавших, и было уже поздно, когда они стали собираться обратно, а машина сломалась, поэтому я посоветовала им подождать до утра, но когда я перезвонила узнать, как они устроились на ночь, выяснилось, что Мэри уговорила Рут добраться до монастыря автостопом! Как же мы волновались, несмотря на молитвы, и когда наконец часа в три ночи под окнами монастыря раздалась громкая музыка из салона какого-то потрепанного форда, я думаю, даже самые строгие из нас вздохнули с облегчением! Я была готова отругать ее как следует, но у нее было такое виноватое лицо, что я просто не смогла это сделать. Просто была благодарна Господу, что Он благополучно привел ее домой. Они проговорили еще долго — точнее, матушка Изабель говорила, а Мейсон слушал, жадно ловя каждое ее слово. Что-то он знал из рассказов Мэри, большую часть же слышал в первый раз — Ей было сложно привыкнуть к порядкам в монастыре, но ей нравились покой и та размеренная жизнь, которую вели монахини. Хотя, мне кажется, в глубине души она всегда чувствовала, что эта жизнь не совсем ей подходит. Но она любила служить людям, общаться с ними. Она выбрала изучать психологию и сестринское дело, потому что видела в этом свое призвание — работать с теми, кто нуждался в помощи. — Она всегда считала, что каждый заслуживает второго шанса, — пробормотал Мейсон. — Даже те, кто этого на самом деле не заслуживает. — Она вовсе не была ангелом и ошибалась, как и все мы, — заметила матушка Изабель, — но в ней было много любви. И она любила тебя, всегда, даже когда не хотела этого признавать. Она встала и приготовилась уходить. — Мне пора, а то я опоздаю в аэропорт. До свидания, Мейсон. Я буду за тебя молиться, — пообещала она. — Боюсь, матушка Изабель, в моем случае стандартный ответ Господа на любые молитвы — это «нет». Она посмотрела на него, и на секунду ему показалось, что она хотела отругать его, и к этому он был готов, потому что прекрасно знал, что заслуживает этого, но в следующую секунду выражение ее лица смягчилось. — Знаешь, Мейсон, я думаю, что гораздо чаще Господь просто говорит «подожди». Я уверена, что у Него обязательно приготовлено для тебя что-то очень хорошее. Он обнял ее, поддавшись внезапному порыву. Спасибо, — искренне сказал Мейсон. «Мэри, знаешь, сегодня приходила матушка Изабель. Казалось бы, она должна знать ответ, почему это все произошло, но мне показалось, что она сама не понимает, и это помогло мне в какой-то мере. Я не один, кто скорбит по тебе, и я не один, кто не понимает смысла этого, хотя она и пытается скрыть это. Мы говорили о тебе, и я просто хочу сказать, что я люблю тебя. Я надеюсь, ты знала, как сильно я тебя люблю…»