Дом там, где Мэри

Марк окинул подозрительным взглядом бар. Где-то наверняка сидят соглядатаи Мейсона… — вон тот парень за столиком выглядит подозрительно, хотя нет — к нему подошла девушка. Как он ей улыбается, словно перед ним принцесса! Интересно, сколько понадобится времени, чтобы она начала ему изменять… — Ещё виски! — Марк поставил перед барменом пустой стакан. — Парень, мне кажется, тебе уже хватит. Может, вызвать такси? — участливо обратился к нему мужчина, сидящий за барной стойкой чуть подальше. Марк покачал головой. Потом подозрительно окинул взглядом говорившего — кажется, где-то он его уже видел. Возможно, он за ним и следит. — Да, такси, — проговорил Марк. Ему пришла в голову идея. — А знаешь, ты прав. Что-то я перебрал. Наверное, пора домой и на боковую… Спасибо, приятель. Тот кивнул и поднял трубку телефона. Садясь в машину, Марк громко продиктовал свой адрес, чтобы ни у кого из случайных наблюдателей не осталось сомнений, что он направляется к себе, но закрыв дверь, он сказал водителю: — Я кое-что вспомнил… жену надо навестить. Она, наверное, соскучилась. — Тебе бы проспаться сначала, дружище, — водитель взглянул в зеркало заднего вида и поморщился. — Нет уж, успею. — Марк махнул рукой и назвал адрес. — Поехали. … Мэри сидела в кресле с книгой в руках. Остаток дня прошел без происшествий. В центре всё было тихо и спокойно, и сейчас все уже разошлись по комнатам. За окном давно стемнело. Мэри бросила взгляд на телефон, борясь с желанием позвонить Мейсону, чтобы услышать его голос — она успела соскучиться даже за эти несколько часов. Она покачала головой. «Джинни бы сказала, что я веду себя как влюбленный подросток». Наверное, не стоит отвлекать его перед рабочим днём… они увидятся завтра. «Я люблю тебя», — прошептала Мэри, поудобнее устраиваясь в кресле. Раздался звонок в дверь, и Мэри вздрогнула от неожиданности. Джинни должна была вернуться только утром, к тому же у нее был ключ… Мейсон? На пороге стоял Марк. От него разило перегаром, он слегка пошатывался, а глаза были злыми, как у отчима, когда тот перебирал. — Ну что, вернулась от своего любовника? Как мало тебе, оказывается, нужно, чтобы разом перечеркнуть всё, что у нас было. Ты мне снова изменила, так ведь? «Есть две категории пьяниц, — говорила мама. — Одних алкоголь делает добрее, и они, перебрав, просто ложатся спать и никого не трогают, другие же становятся злыми и слова им поперек нельзя говорить, а то нарвешься на неприятности». Отчим относился ко второму типу. Марк, внезапно осознала Мэри, тоже. — У нас с Мейсоном ничего не было, Марк. Мы просто поговорили. — Перестань мне врать! — закричал он. — Ты всегда мне врала, всегда! С самого начала, когда говорила, что он тебе безразличен, что между вами всё кончено! И потом, когда убеждала, что любишь только меня! Мэри вздрогнула. А ведь он был прав. Почему она врёт? Хорошо, нет, не врёт… недоговаривает. Да, физической измены не было, но это ничего не меняло. То, что она собиралась ему сказать, было совсем не тем, что она сказала. Увидев её растерянность, он продолжил: — Что, нечего возразить? Я всегда знал, что святой ты только прикидывалась. — Марк, не надо… Послушай… Наш брак был ошибкой с самого начала. — Не думал, что для тебя брачные клятвы священнику — это ошибка. — Ты не сказал мне, что ты был при смерти, когда я выходила за тебя замуж! — Какое это имеет значение? Ты клялась мне в любви! — Марк, выслушай меня, — Мэри на секунду зажмурилась. Она надеялась поговорить с ним, но не когда он в таком состоянии. И всё же отступать было поздно, давать ему надежду на сохранение брака было бы обманом… — Я знаю, что это меня не оправдывает, но это не меняет того, что нашего брака больше нет. Я приняла решение. Я не вернусь к тебе. — Ну, если тебе дороже продолжать путь греха вместе с Мейсоном, то потом не говори, что я тебя не предупреждал. Ты… — он поднял руку и потряс перед её лицом, — ты в ответе за путь, который ты выбрала, перед Богом. — Марк, с каких пор тебя стали волновать мои отношения с Богом? Ты не мой духовник. — Но я твой муж! И мне не всё равно, что вся Санта-Барбара будет знать, что Мейсон Кэпвелл живет с моей женой. Думаешь, газетчики проглотят наживку о великой любви? — Марк хихикнул. — Ничего подобного! Представляю, что о вас будут писать! — Марк, уходи, ты пьян! Он резко схватил её за плечи и тряхнул. — И кто же в этом будет виноват, Мэри? Думаешь, я? Ты действительно думаешь, что я виноват в том, что ты оказалась не той, кем я тебя представлял? — Марк, отпусти… — Мэри испугалась не на шутку. — Хорошо, я виновата в этом, ты доволен? Мне некого винить, кроме самой себя, в своих ошибках! Но к тебе я всё равно не вернусь! Что бы ты ни сделал, что бы ни сказал — между нами всё кончено! У нашего брака никогда не было никаких шансов! Она вырвалась и отскочила назад. Её трясло, и она отчаянно пыталась понять, что ей делать. Дверь была прикрыта, но не заперта. Надо позвать охранника… он должен быть внизу. Вряд ли он услышит её из-за закрытой двери. Марк сжал руку в кулак и с размаху ударил по стене так, что какая-то декоративная картина — Мэри даже не обращала на нее внимание раньше, — грохнулась вниз от сотрясения. — Уходи, или я позову охранника! — Мэри пыталась говорить спокойно, скрывая свой страх. — Как ты вообще смог пройти мимо него? — Должно быть, он вышел перекусить… или кого-нибудь подцепить… — Марк осклабился, и Мэри передернуло. «Он смотрит на меня, как тогда Стив», — внезапно осознала она. Лицо сводного брата явственно всплыло перед глазами, и она вспомнила и страх, который испытала тогда, и смятение. Ей было всего восемнадцать… Она так давно об этом не вспоминала — казалось, эти события были надёжно погребены там же, где и весь прошедший год. Мэри с трудом сосредоточилась на действительности. Надо позвать на помощь… вряд ли Билли отлучился надолго, Джинни говорила, что он парень надежный…вот только услышит ли он её с первого этажа? Марк стоял чуть поодаль от двери, и нужно было либо кричать сейчас — а если он захлопнет дверь? — либо выбежать в коридор. Мэри ринулась к двери, распахнула её и закричала изо всех сил: — Билли! — Что-то случилось, Мэри? — раздался голос снизу, и Мэри облегченно вздохнула. Она осталась в коридоре, глядя на то, как Билли — молодой широкоплечий парень, которого Джинни (слава Богу!) всё-таки наняла пару дней назад, — торопится наверх. — Билли, проводи, пожалуйста, мистера Маккормика к выходу, — сказала Мэри, стараясь, чтобы голос не дрожал. Билли кивнул и шагнул к Марку. — Пойдемте, сэр. Марк, к счастью, не стал сопротивляться — вероятно, даже в пьяном состоянии понимая, что это бесполезно. Он только обернулся на секунду и бросил ей, прежде чем пойти по направлению к выходу: — Я вот только одного не понимаю, Мэри… Что ты в нём вообще нашла? Марк не стал ловить такси. Он просто шёл по улице и думал о том, что почти проиграл. И что такого было в этом Кэпвелле, что Мэри была готова на всё, лишь бы остаться с ним? Деньги и привлекательная внешность? Хорошо подвешенный язык? Умение обольщать? Он не готов был так просто сдаться. Не готов был чувствовать себя круглым дураком, которого обвели вокруг пальца. Если он сейчас оставит их в покое, то всю жизнь будет чувствовать себя проигравшим, неудачником, не способным ни на что. А он, Марк Маккормик, вовсе не неудачник, от которого ушла жена. Сначала Венди, теперь вот Мэри… И если в отношениях с Венди была поставлена точка, то с Мэри всё сложнее. Она ранила его гораздо больнее, чем кто-либо в его жизни. И он просто пытается донести это до неё. Он не может позволить им сломать ему жизнь. Он не неудачник. Он — успешный врач, которого ждала блестящая карьера впереди, и так и будет. Они не смогут ему помешать. … Мэри закрыла дверь на ключ и медленно сползла вниз, на пол. Её трясло. Перед глазами всплывали картинки из прошлого. Стив. Его взгляд, когда он смотрел на неё в тот день… и раньше, когда он ударил её, а потом извинялся и пытался загладить свою вину. Она вспомнила, как почувствовала себя тогда — что она была каким-то образом неправильная, не такая, как все остальные девушки… — снова ощутила то, что заставило её тогда сбежать из дома, а потом уйти в монастырь, где она могла забыть о себе и погрузиться в служение, стать частью чего-то большего, обрести смысл… Мэри встала, с трудом сделала несколько шагов и опустилась на пол перед кроватью, поджав ноги под себя и склонив голову на покрывало. Поднесла руки ко рту, кусая пальцы и губы в попытке заглушить рыдания. «Кристи — красавица, а Мэри — умница»… «Мэри всегда поступает правильно»… «Ты у меня самая послушная»… «Я всегда полагаюсь на то, что ты примешь правильное решение»… Мама всегда считала её взрослой и умной, считала, что Мэри твёрдо стоит на ногах. Но это было не так. Она вовсе не была умной. Она только и делала, что совершала одну ошибку за другой… хотела, чтобы её любили, но не справилась ни с семейными трудностями, ни с жизнью в монастыре. Не смогла защитить сестру… не смогла противостоять Стиву… и Марку… Что с ней не так? И зачем она Мейсону? За что он её любит? Она и так почти разрушила его жизнь… Мэри снова и снова перебирала в голове события прошлого года. Её поспешный брак с Марком — да, в больнице перед постелью умирающего, но все-таки она должна была хоть как-то любить его, чтобы согласиться выйти за него замуж. Согласиться наплевать на чувства Мейсона. Потом ребёнок… Даже в самом страшном сне она не могла представить себя скрывающей правду о возможном отцовстве. Она бы не поступила так с человеком, которого любила больше жизни. И её нежелание идти в суд, приведшее в конце концов к несчастному случаю. Мэри слишком хорошо знала, к чему приводит безнаказанность. Перед её глазами снова встало лицо Стива. Если бы она только не оставила тогда Кристи одну! Зная о том, что произошло в её собственной семье, как она могла повести так себя в ситуации с Марком? Мэри знала, что любой девушке, которая обратилась бы к ней с подобным, она сказала бы только одно — зло должно быть наказано! Избитое лицо Кристи всплыло у нее перед глазами… Стив… то, с каким страхом смотрела на него сестра. И слова Кристи: — Тэд… Это сделал Тэд. Мэри вспомнила ярость, которую испытала в тот момент. Боже, да она убить его готова была… Мэри вздрогнула. Она развернулась и прислонилась спиной к кровати. Прижала колени к груди, пытаясь совладать со своими эмоциями. Неудивительно, что она ушла из монастыря… Как Тэд вообще мог её простить после такого? Она видела его, он показался ей добрым и открытым юношей, и Мейсон отзывался о младшем брате с любовью. А она была готова его убить… Возможно, это стало точкой отсчета новой Мэри, которой она не помнила и которая ей совсем не нравилась. Она сидела не шевелясь, зажмурившись, боясь вспомнить что-то ещё. Не сейчас… Она не была готова столкнуться с той Мэри, которую она не знала… не хотела знать. Она все равно не вернётся к Марку. Она проживёт одна, если понадобится, — подумала Мэри и тут же одёрнула себя. «Сбежать от своих чувств, потому что не можешь пойти против своих принципов, и обречь любимого человека на страдания — прекрасный образец добродетели, Мэри! — с грустной иронией заметила она самой себе. — Боже, я ещё и лицемерка!» Слова Марка снова прозвенели в ушах. «Что ты в нём нашла?» Мэри всхлипнула. Всё было наоборот. Это она не понимала, что Мейсон в ней нашёл. Она не была ослепительно красивой, она часто не знала, что сказать, она всегда смущалась в больших компаниях, она, как оказалось, практически ничего не знала о жизни и о любви… У неё была масса недостатков, упрямый характер и привычка убегать от сложных ситуаций. Полный набор… И это всё в добавление ко всей той лжи, которой она окружила себя за этот год. Мэри снова всхлипнула, и её руки сами потянулась к тумбочке. Она достала стопку писем и положила на колени. Погладила рукой. Схватила письма в охапку и прижала к себе, пытаясь успокоиться. Руки все ещё дрожали, но ощущение свернутых листков под пальцами действительно подействовало успокаивающе, словно этот контакт был невидимой связью с Мейсоном. Она обещала себе, что не будет читать то, что явно было слишком интимным, слишком личным для Мейсона, ей казалось неправильным присваивать себе то, на что, казалось ей, она не имела право, но сейчас ей отчаянно нужно было подтверждение его любви. Она развернула первое попавшееся под руку письмо… слёзы мешали ей, и она моргнула несколько раз и вытерла глаза тыльной стороной руки и перечла ещё раз первую строчку. «Мэри, я не знаю, зачем я продолжаю писать тебе… ты знаешь, я так и не смог произнести речь на твоих похоронах — все слова казались такими неправильными… Как можно описать тебя? Твою улыбку, твои глаза, когда ты смотрела на меня так, что я был готов полюбить этот мир только потому, что в нём жила ты. Ты помнишь нашу прогулку верхом? Тебя приводили в восхищение такие простые вещи — природа, океан, пляж… А я просто смотрел на всё твоими глазами, словно видел в первый раз, и это было прекрасно. Как можно выразить словами всё, что ты дала мне, что ты заставила меня открыть в самом себе? Я люблю тебя. Я до сих пор не знаю, как мне жить без тебя… я пытаюсь, и буду продолжать пытаться, но я знаю, что никогда не смогу смириться с тем, что потерял тебя. Ты скажешь, что это горечь и обида, и будешь права. Прости. Я бы всё отдал за то, чтобы изменить тот проклятый день… только бы ты жила, только бы иметь возможность ещё раз прижать тебя к себе…» «Ты снишься мне по утрам иногда — ерошишь мне волосы, говоришь, что пора вставать… я просыпаюсь и понимаю, что живу только ради этих моментов… снов. Мне страшно, что когда-нибудь я перестану видеть тебя во сне, и весь мир погрузится в вязкий туман». «Наверное, я законченный эгоист, потому что я знаю, что ты обрела покой и счастлива, но не могу смириться с этим. Говорят, что тяжелее всего тем, кто остался на земле — мы плачем о себе, а не об ушедших. Если бы я мог поменяться с тобой местами, то я бы не хотел, чтобы ты плакала обо мне. Я бы не хотел, чтобы ты испытывала горе. Почему тогда я не могу не думать о том, что с радостью отдал бы свою жизнь, чтобы ты жила?» Она прочла их все. Просто не смогла остановиться. Она читала бессвязные признания, написанные вперемешку с шекспировскими сонетами и другой любовной лирикой, — и слёзы текли у неё из глаз. Она читала его признания в своей вине, его обещания всегда помнить и ни о чём не сожалеть — лгун! Его сожаления были чёрным по белому на этой бумаге! — его молитвы о том, чтобы она обрела покой на Небесах, его признания в любви, снова и снова — «Мэри, я не знаю, знала ли ты, как сильно я тебя люблю? Ведь ты же знала это, правда?» Ей было горько оттого, что она — та, прежняя, — заставила его сомневаться в этом каким-то образом, заставила его винить себя и сомневаться в себе. Почему она так поступала? Как она могла так поступать? Любила ли она его на самом деле или же ей просто льстила его любовь? Она поняла, что где-то в глубине души она боялась. Боялась своих воспоминаний. Боялась, что станет кем-то другим. Боялась, что окажется, что она действительно не испытывала глубоких чувств к Мейсону. Она хотела, отчаянно хотела, чтобы это было не так, но не могла отрицать того, что такая возможность была. Она любила его, она безумно его любила. Ей было страшно, что память вернётся, и окажется, что всё это мираж. Что её чувства изменятся, что она очнется от этого сна, что она — та, какой она была сейчас — исчезнет… Она перечитывала письма в попытке найти хоть слово осуждения или сомнения, или чего-то, что подтвердит её мысли о себе, но ничего даже отдаленно напоминающего сомнение там не было. Мэри снова и снова пробегала глазами по строчкам, из которых — в каждом слове, в каждом признании — веяло такой любовью, что она просто не могла этого выносить. Она снова прижала письма к груди и зарыдала, уже не сдерживая себя. Она должна рассказать всё Мейсону, прежде чем станет слишком поздно. Она должна сказать ему, что любит его, и пусть потом она и вспомнит что-то ещё или станет кем-то ещё — сейчас она любит его, и он должен это знать. Почему-то сейчас во всём мире не было ничего более важного, чем успеть сказать ему о том, что она — та Мэри, которой она стала сейчас — любит его больше жизни… Прежде чем вернется та Мэри, которая совершала все эти поступки, которым у неё не было объяснения.