Половое воспитание

В действительности Сынмин любил в своей жизни три вещи: альтернативный кофе, тишину и вышивание. Тишину особенно. В общем-то, это было самым настоящим смыслом его существования – прожить жизнь в тишине и спокойствии. Оттого нередко по утрам он спрашивал себя – зачем он на это подписался? Сынмин перешагивает порог университетского корпуса и включает уведомления на телефоне, бережно стаскивая с шеи подаренное мамой кашне. На весь холл - километровая колокольчиковая дрель из общего чата «Damn boyzzz». Название, конечно же, придумал Хан Джисон. Сынмин сообщения не смотрит, раздраженно пихая телефон в карман кейса. - Доброе утро, сонбэ! – Совершенно незнакомая девушка кивает как собачка на автомобильном бардачке, лопоча бесконечной новостной строкой что-то про благотворительную кампанию. Сынмин проходит мимо так быстро как может, не отвечая ничем, оставляя за спиной нарочито громкое цоканье.

«Грубиян» «Пижон» «Серебряная ложка» «Наглая выскочка» «Надменная сука» «Чебольщина»

По новому прозвищу на каждый день. Даже переезд в общежитие не сильно помог настрою контакта с окружающими. Справедливости ради, он не сильно и пытался. И все чаще вместо такси вызывал Им Човона – водителя их семьи, чтобы тот отвез его прямиком в родной, пахнущий лоском и свежими простынями, дом. - Ой, Сынмин-а! Ты как обычно рано. – Профессор предпринимательского права, господин Пак, говорит одно и то же каждое утро пятницы. – Вот это любовь к будущей профессии. Понимаю, в молодости я тоже горел этим: справедливость, честь, достоинство… А теперь вот преподаю здесь. Интересная все-таки жизнь, но скоротечная…

И бла-бла-бла. А ведь профессор даже не старый.

На образ защитника униженных и оскорбленных походил больше другой человек. С широкой грудной клеткой и дикими перепадами настроения. Сынмина же не интересовало ничего, кроме собственного спокойствия. Упиваясь безмолвием, он проходит и садится за первый ряд. Божественная симфония это когда утренняя полутьма, запонки, подходящие к галстуку, горячий кофе и капли инея на деревьях. - Был снег? - Сынмин делает глоток и достает телефон. Джисон не прекращал хвастаться новой обувью с распродажи, Чанбин сетовал на отсутствие сна, а Минхо отправил фотографию ночной панорамы с пожеланием доброго утра. Сынмин поправляет очки на переносице, разглядывая снежную сеульскую дымку. – Друг фото скинул. - Стало быть так. – Профессор отворачивается от доски, неловко облокачиваясь на трибуну. Ким Сынмин был не из тех, кто задает вопросы о погоде. – Зима приближается. Сынмин жмет плечами, молча открывая ноутбук перед собой. Еще более потерянный, чем до этого, Профессор Пак кашляет для точки, стирает рукавом пыль и возвращается к цитированию тезисов. Вращение в социуме давалось Сынмину с трудом. Общение с людьми наука непростая, особенно если привык проводить время в одиночестве. Когда за плечами у тебя неплохой капитал – отвыкаешь иметь друзей. Учишься понимать, что их у тебя настоящих нет. Привыкаешь искать в окружающих подвоха. Когда в школе кто-то звал в караоке, Сынмин знал наверняка: попросят либо об услуге, либо денег. Либо захотят что-то узнать через него. Либо вовсе, по просьбе родственников, закидают расспросами о нагретом месте в компании отца. Да. Быть богатым - хорошо. Быть чертовски богатым - отлично. Но имея почти все необходимое, Сынмин тоже мечтал. «Банда неудачников» - общепризнанные жестоким подростковым обществом изгои, что были в каждой школе. Смеяться в такой, обсуждая старый американский ситком или хотя-бы просто сидеть за одним столом, не делая ничего. К выпускному классу Ким Сынмин делает только один вывод - он настолько неудачник, что не заслужил даже этого. А потом как гром среди бела дня - в первый же день в университете алкогольное пари с громким парнем, с которым они почти что дерутся из-за симпатичной студентки. Теперь почти каждый день он вынужден терпеть первого, а второй каждый вечер желает по видеосвязи доброго утра. Ким Сынмин был скуп на выражение чувств. Но билет на самолет до Нью-Йорка в Рождество, вложенный в ежедневник, заставлял его изредка приподнимать уголки губ. Меньше чем через два месяца они наконец… ~ka-talk! Чат «Damn boyzzz»: Новые сообщения Д: «Хен, хен! Свитер или джемпер? Думаешь, Сэра меня заметит в этом?»

- «Все равно не заметит.»

Ч: «Эй! Мы же забились на покер сегодня?!» Ч: «Ты же помнишь?» Ч: «да?» Ч: «ДА или ДА» - Да что он так завелся?! Чанбин ворвался в его жизнь с кулаками и просроченным примирительным пивом. Плевать хотел на нелюдимость парня с воротниками рубашек под самый подбородок, таская за собой того повсюду и крича в ухо каждый раз, стоило кому-то признать в нем артиста. Подначивал азартность Сынмина в настольных играх и спорил по совершенно любой причине. Закармливал по вечерам свиной шкуркой и самгепсалем, потому что «мой долг старшего заботиться о младших, даже о таком чванливом пиздюке, так что молчи и ешь», хотя только сам он продолжал болтать без умолку. Он и Со Чанбин были из тех, кого всегда окружали люди, и все же сохраняли дистанцию. Они были совершенно разные, но могли понять друг друга так, как не мог никто. В конце первого курса Сынмин впервые сам зовет его поесть. Чанбин весь вечер молчит, и эта тишина такая непривычно странная, как будто что-то да рванет. - Эй, Ким Сынмин. Каково это было – быть так долго одному? Сынмин не поднимает головы, сжимает сильнее палочками лапшу. Полуночный летний ветер остужал горячие спины, сгоняя жар куда-то ближе к переносице. Защипало. - А тебе? - Знаешь, в гуманитарном корпусе пустует литературный кабинет. – Скрестив руки на груди, Чанбин смотрит куда-то в сторону, далеко за пределы навеса пластикового зонта. Машины перекликались фарами с фонарными столбами и исчезали в темноте. – Может откроем клуб на следующем курсе? - И какой же? - Без разницы. Хоть тот же литературный заебашим. - И что там делать будем? - Ты – учиться, я видимо спать. Ты же не любишь библиотеки. А мне понравился диван. - Звучит очень скучно. - Нам подойдет. Такая вот банда двух скучных неудачников. Сынмин не замечает, в какой именно момент начинает плакать. Чанбин вид делает, будто не видит, укрываясь расправленной на коленке бумажкой с текстом песни. Вытирая красные щеки, Сынмин плакал долго, молча принимая вежливо протянутые салфетки, еще не подозревая, что припоминать это ему будут следующие полгода. ~ka-talk! М: «Хен, я нашел нитки мулине, о которых говорил! Какие цвета тебе нужны?» Д: «Че? Мулан?»

*Пользователь «Ли Минхо» удалил сообщение*

М: «Ой, прости хен, не туда отправил….» Ч: «Сынмин-а~~~ жду от тебя вышитых на платочке котят на рождество, брат»

- «……….»

Д: «ТАК СВИТЕР ИЛИ ДЖЕМПЕР?! Я ЕБАТЬ КАК ОПАЗДЫВАЮ!» И так весь день, пока он не отключит уведомления на ночь. Весь их литературный клуб - такая бесполезная мелкая суета. Но Сынмину нравилось. Он никогда не признается об этом вслух, но эти трое и еще более неугомонная четвертая на другом конце света, помешанная на брюках карго и драпировке, делали его спокойную и идеальную, но скучную и расписанную по минутам жизнь краше. Университетский быт тоже грозился стать лучшей версией себя. Джисон все реже чистил комментарии про Ли Минхо. После поездки в штаты Сынмин переедет в новую квартиру, подтянет лунного принца литературного клуба к себе и Чанбин наконец перестанет играть роль невыносимой приемной матери. В лекторий один за другим, шаркая по паркету, заходили спящие студенты. - Йоо, Ким Сынмин! – Староста группы юридического трет опухшие с похмелья глаза, тыча в младшего пальцем. – Выглядишь так отлично, что тошнит! Разве ты не пил вчера со всеми? Сынмин почти улыбается и отворачивается к окну, неспешно протирая очки. В это утро он был действительно не такой раздражительный. Возможно это все кофе. Сегодня он был выше всяких похвал. Перед тем как начать есть в столовой, Ли Минхо всегда зачем-то осматривает содержимое подноса добрые пять минут. А как закончит есть - закидывает рюкзак на плечо только после того как щелкнет по значку с котиком, разминающим тесто. Может по дороге в аудиторию вдруг начать напевать что-то под нос и даже пританцовывать, слабо дергая кулачками, зарытыми в рубашку или какую-нибудь огромную толстовку, не обращая ни на кого внимания. Хенджин неосознанно продолжал ходить за ним по пятам, позволяя лихорадке разрывать грудь. Ли Минхо за крохотным окошком двери горбится над тетрадью, не поднимая глаз выше горизонта. Другие студенты вокруг него быстро печатали на клавиатуре, и он, не поспевающий за остальными, иногда слабо вздыхал, огорченно перелистывая на новую страницу недописанный текст.

«Идиот, почему ты не пользуешься ноутбуком как все?»

Хенджин злобно кусает губу, думает прокусить, разжевать до крови, только кишка на такое тонка и вместо этого он мнет нежную кожу ногтями. Минхо трясет рукой, выворачивая кисть и вдруг глазами хлопает скоро, толкает дрожащими пальцами обратно в органайзер торчащий бочком круглый леденец. Смотрит по сторонам и выдыхает, сминая толстовку у груди. Хенджину не нравится. Нет. Нет. Нет.

Что такого в простом леденце?

Для кого? Что в нем такого?

Голос в голове смеется, перекатывается злобным шутом.

Почему Минхо сбегает почти сразу после пар?

Почему так легко оправился после пожара?

Почему такой счас-тли-вый?

Почемупочемупочемупочемупочему

Хенджин пытался удалить фотографии несколько раз. Цветы смеялись над ним, собираясь, перетекая из одной иконки в другую. Минхо в аудитории сонно зевает, укрываясь ладонью, и Хенджин видит свои пальцы во рту, слышит как обрывок сладкого дыхания гремит по перепонкам развязным стоном. Розы Минхо проникли глубоко в грудь, царапая стенки сосудов, разрастаясь к горлу удушающей болью мифической хвори ханахаки. Обернувшись по сторонам, Хенджин прижимается к дверному косяку, тянет локоны на лицо и все еще смотрит, не в силах отвести глаз. Он вот-вот выплюнет еще один лепесток. В подворотне пахнет сигаретами и отстоявшейся гнилью. Он не может перестать трястись. Все как тогда. Все повторяется и ему страшно вдвойне, мерзко, а незнакомые руки какого-то парня из приложения касаются ткани толстовки. Хенджин чувствует их под кожей, как они скребутся по костям. И только роза в пальцах такая красивая, он держится за нее крепче, умоляя не смотреть на смрад, необходимый ему как доза. Доза. Доза. Он получит и забудет. Только раз. А дальше возвращение в норму. Только один раз. Обсидиановые глаза. Нежные черты, робкие руки и сильные ноги. Фальшивый образ жмет Хенджина в стену, больно протирая кисти о выцветшую краску. Трется пахом, ищет губы и Хенджин стонет, роняет на язык имя, сладкой болью скручивающее желудок. - Какой еще Минхо?! Земля переворачивается. Хенджин в ужасе глаза открывает и реальность обрушивается с удвоенной силой. За спиной незнакомца мерещится Со Чанбин, а еще дальше озверевшая толпа, растянутые до ушей драные улыбки и руки в больничной рубашке у самой шеи. Кровь из порезанных вен фонтаном брызжет вокруг, заливая глаза.

ХЕНДЖИН-А-А-А!

Глаза сбегают на другую сторону улицу и стекленеют. Настоящий Минхо. Смотрел на них, не двигаясь с места. Смотрел на него. - Отвали от меня… - Чего? – Парень от удивления таращится беззлобно, только пальцы угрожающе щелкают, одергивая крупную бляшку на ремне. – У тебя биполярка или ты из тех, ссыкунов? - ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ! – Хенджин вслепую бъет и ныряет под руку, натягивая на голову капюшон. - Ссыкло блять! Толкаясь плечом с кем-то по дороге, он бежит, пока не спотыкается, врезаясь в игровой автомат. Роза выпадает из рук и Хенджин хватает ее с асфальта скорее, только тогда видит, что она уже сломана. Он сломал ее. Сломал.

Он бы ее все равно выбросил.

Ведь он же ее все равно бы выбросил. Как и остальные.

Но так горько. Хенджин прижимает розу ближе, баюкает тихо и ласково треплет покрытые уличной пылью лепестки. Пальцы пели, изрезанные шипами. Еще немного. Совсем чуть-чуть. Один раз. Только один раз. Он справится с этим навязчивым чувством и, если надо, сожрет этого глупого первокурсника за то, что смотрит, куда не надо. Хенджин дерет бедро ногтями, упиваясь через стекло слабыми венами на нежных руках. Он больше не справляется.

***

Смарт-часы отмерили три сотни шагов. Минхо все еще был в ванной. - Малыш, ты что - там туннель решил выкопать? – Чан подходит к плите последний раз, мешает крахмалистую лапшу, присыпая семенами кунжута. Вода за плотно закрытой дверью лилась неровным шумом. Чан смотрит на часы и идет обратно. Нетерпеливо стукается бедрами о прижатые у стены ладони. Он надеялся, что понятно объяснил и показал Минхо как пользоваться шлангом от душа, и тот не натворит чего. Хотя-бы не сделает лишнего. Душ наконец выключается. Чан ждет, буравит глазами гладкую ручку двери, пока та не открывается. Минхо, белый как смерть, смотрит только в пол. Выходит и закрывает за собой, хлопая глазами. Вода стекала с плохо отжатых волос в разложенное на плечах футболки полотенце. - Так, ну… - Чан гладит живот под майкой, покачиваясь у стены. – Получилось? Минхо тяжело вздыхает и наконец поднимает глаза, горестно жалуясь сведенными бровями. - Да. - Добро пожаловать в жестокую реальность. – Со смехом сгребая под руку воробьиный ком, Чан бережно растирает влажные пряди. – Ничего, малыш, потом будет гораздо проще. Ты привыкнешь готовиться, если тебе понравится результат. - Результат? Чан подтягивает мягкое тело ближе, нарочито низко шепчет в ухо: - Анальный оргазм. - Х-ХЕН! – Минхо кулаками отбивается, отворачиваясь спиной, быстро моргая пушистыми ресницами. Ужасный, ужасный хен. – Пусти! - И когда это ты такой громкий стал? - Чан смеялся, не раскрывая рук. Воробей, прижатый к груди, беспомощно хлопает крыльями, разрастаясь красными пятнышками на шее. Чан недолго думая облизывает короткие клыки и впечатывается губами под пятым позвонком. Застигнутый врасплох Минхо коротко вздрагивает и замирает. Родинки напоминают крохотное созвездие вроде Пояса Ориона - Чан успокаивающе целует те, до которых дотягивается, проминая пальцами ткань. – Твоя одежда сырая, балбес. Забыл про большое полотенце? Минхо жмет плечами, подсматривая носки ног. Его ступни на фоне чужих какие-то неловкие, маленькие. Короткий клевок в плечо приятно зудит на кончиках пальцев. - На сегодня с тебя хватит, эрекция такой кислой мине точно не грозит. Скажи спасибо, что клизму делать не заставил. – Мальчишеский смех в затылок. - Разве не этому учат твои новеллы, а? Минхо иногда не понимает, как он еще терпит этого несносного учителя. - Насколько маленьким был твой дом? - Очень. Когда только приехал в столицу, долго не мог привыкнуть так много и часто спускаться и подниматься. Я думал - лестницы в высоких домах бесконечные. Поэтому, иногда, когда не могу что-то описать - в голове у меня водоворот лестничных пролётов. – Минхо толкает Чана от себя дальше, оценивающе разглядывая. – Хен, приподними голову. Вторую по счёту субботу они проводили шутливый обряд. Чан раскладывал на обеденном столе косметику, все свои кисти и красивые коробочки, а Минхо брал первое попавшееся, размазывая по лицу Чана чем придется: спонжем или пальцами. - Бохи точно меня убьет сегодня. – Чан подсматривает в маленькое зеркальце на подставке, щуря в улыбке глаза. – Это жесть полная. - Тихо. – Минхо шикает, хмуро поворачивая лицо на себя. Выкручивает щетинистую кисточку из прозрачного геля и методично зачесывает подкрашенные брови. Чану нравилось видеть его таким сосредоточенным. Это было похоже на то, как тот кучкуется за стопкой тетрадей или старым ноутбуком как библиотечный клерк. Минхо чешет кончик носа и вертится снова, осматривая вкруговую. Матовая помада делает губы на бледном лице еще больше, кровяными подтеками собираясь в продольных бороздочках. Минхо сглатывает, когда показываются зубы в оскале ухмылки. Ох. Заметил. - Так, мы отвлеклись. Давай завершим нашу лекцию вот этим. – Копаясь рукой в чащобе выпотрошенных между кремов и увлажняющих сывороток презервативов и смазок, Чан вытягивает цветастую пачку с неоновой окантовкой. – Видишь их? Полное дерьмо. Рвутся постоянно, так что просто забудь вот эту марку, если не хочешь залететь однажды в венерологию. Бери презервативы, да и остальное тоже, в секс-шопах. Никто на тебя косо не посмотрит. В аптеках тебе малыш точно не помогут с размером или плотностью, да и выбор так себе… погоди-ка, ты что, конспектируешь? - Ч-что? Нет, нет! – Минхо прячет телефон дальше за спину. Чан дотягивается, но вместо телефона лишь играючи царапает костяшки. - Холодный лжец. – Чан тянет руку ближе, согревая дыханием. – И как долго ты пишешь заметки? - Мм… - Минхо сжимает телефон так крепко, что костяшки начинают ныть почти сразу. – С начала. - Ты так сильно не старайся, будь проще. Я, кажется, говорил, чтобы ты не относился к сексу так серьезно. - Ага. - Минхо трясет головой, пряча глаза за отросшей челкой. - Тебе нужно к парикмахеру. Походишь на терьера. - А хен похож… - Ты говорил. – Чан отмахивается, поправляя не уложенную посветлевшую от шампуня копну. - Лиса, все такое. - Вообще-то я хотел сказать, что на обгоревшую болонку. Руки щекочут всюду, под ребрами, у шеи, крадутся за шиворот и щипают живот. Минхо смеется, в истерике хлопаясь руками на все что видит, жмурится, оголяя ряд милых кроличьих зубов, и Чан убеждается окончательно. Он попал. Обычно люди "попадают", когда придают даже таким простым вещам слишком большое значение. А воображение рисовало картины: мягкие смешки Минхо подошли бы утреннему покрывалу и мерзнущим ногам; высокий, скачущий смех клочками - переулкам и пятнам кофе на джемпере, внезапная волна хохота - тишине двоих и чистому небу над головой. А робкие и щекотливые выдохи улыбки - тесноте прижатых у стола тел и кончикам носов, зарытых в чужой ворот. Минхо легонько водит холодными пальцами вдоль опустившихся по бокам рук, и смущенно жмется ближе. Ладони приятно зудят. - Малыш, могу я- Минхо кивает ещё до конца фразы, охает, ухватившись за спину, когда руки подхватывают крепко и усаживают на стол, сметая бардак на пол. - Хен, там…упало… - Минхо ноги чуть поджимает, но Чан не опрокидывает его на спину и уши горят от ужаса, что подобные мысли из ниоткуда в голове. Чан водит глазами по лицу, дышит до жути медленно. Минхо не понимает почему. Не знает, не понимает, теряет последнюю нить, когда сигаретное дыхание мешается со сладковатой мягкостью губ. Полных, горячих почти как язык. Сердце, как и прежде - литаврами бьет, гремит, дрожа в груди. Чан не напирает, тянется дальше, мягко утыкаясь носом в щеку. Руки сами по себе ложатся на грудь - по одной на них обоих. У Чана сердце стучит не так. Чужой стук под ладонью бьет скоро, но ровнее, старше, волнительно укалывая мурашками на затылке. Минхо сбивчиво выдыхает. Солнце приятно греет одну щеку, с приоткрытой сковороды позади тянется запах тушеных овощей, а у Чана ресницы такие светлые светлые. Марафон в груди подходил к концу, разрастаясь теплом. Так волнительно и так...спокойно. - Я осторожно, хорошо? – Чан прижимается лбом, обгладывая руками хлопковую клетку пижамных брюк. Тянет бедра врозь. – Не бойся. Минхо смотрит глазами, полными звезд. - Не боюсь. – Но рука робко сминает ткань у самой груди. - Ты даже не знаешь о чем я, малыш. - Чан жмурится. Бархат щеки ластился у самого уха. – Хотя о чем я, ты у нас знаток во всем. Покажешь свою любимую секцию в порно? Возмущенный писк тонет в жаре дыхания. Чан стискивает рукой талию, проталкиваясь между ног, укладывает податливое тело на стол. Разбросанные по стеклу чернильные волосы и румянец точеных скул, освещенных последними осенними лучами, обещали красивые сны. Ох. Во-первых, шея Минхо точно может краснеть до уровня ключиц. Во-вторых, он достаточно гибкий, чтобы сложиться пополам. В третьих…Минхо боится щекотки слишком сильно. - Хе-хен! Ха-ха, подожди! – Минхо жмет колени ближе к груди, стукаясь головой о столешницу. – Я…Я больше не могу! Ха-ха-ха! Чан сдается, отпускает ягодицы и прячет лицо в сложенных на столе руках. Так стыдно не было ему уже очень давно. - Хен, п-прости… Чан стоял на коленях между красивых худых бедер, но думал только о том, каким красным должно было быть его лицо сейчас. Минхо смущенно поднимается со стола, натягивает белье с брюками обратно и ежится от холода, потирая открытые под футболкой руки. - Замерз? – Чан со вздохом поднимается, притягивая его ближе. - Я сделал что-то не так? - Нет, малыш. Просто римминг тебе не подходит. - Ох… - Минхо звучал немного расстроенно, накручивая спутавшиеся пряди на пальцы. - Зато с поцелуями сейчас...уже лучше. Все же ты учишься. Минхо теряется на минуту, а после легковерно улыбается, прижимая руку к груди с радостью хорошиста получившего "отлично". - У меня почти встал. - Чан со смехом зачесывает волосы и кивает на телефон поодаль. - Следовал инструкции? Минхо беззлобно пихает его в грудь. - А что за книгу ты положил на полку? – Чан пробует перевести тему, улыбаясь в маленькую родинку на крыле носа. – Увидел случайно, пока готовил. - О, это тебе, хен. - Минхо застенчиво мнется, втягивая шею в плечи. - Я не очень люблю читать. Не то чтобы не читаю вообще, просто… - Она для другого. - Для чего? - Гадание. – Минхо забавы ради водит пальцем по линии выступающих мышц, рисуя лабиринт. – Знаешь, задаешь книге вопрос, потом страницу, строчку, и получаешь ответ. Иногда Чану кажется, что он почти понимает, что такое Ли Минхо. - Звучит хорошо. – На часах десять. На работу не хотелось совершенно. – Только быстро. - Отлично! – Спрыгивая со стола, Минхо идет за книгой, но хлопает себя по лбу и быстро возвращается обратно. – Только сейчас подправлю. Немного…смазалось… - Блять, мейк! – Чан хватает зеркало, выброшенное с остальной косметикой на пол, и на скорую руку складывает этажерку ругани. Минхо посмеивался рядом. Отирая остаток с губ, Чан скалит зубы, расплываясь широкими ямочками. – Смешно тебе? А где по-твоему сейчас вся помада? От шока Минхо забывает даже краснеть.

***

Влетая с хлопком в комнату общежития, Джисон с досады пинает первое попавшееся. Цветок в высоком горшке покачивается по линии эллипса и с грохотом разлетается по полу. - FUUUUUUUUCK!

Ебаный день. Ебаное все. Ебаная жизнь!

Джисон идет к зеркалу, крутится, жмет руки, закатывая рукава рубашки. - «Вау, Джисон-и, у тебя такие тонкие руки!» – Давит скупые холмики мышц, причмокивая губами. – Почему они не растут? По-чему? Иногда из зависти хотелось попросить Чанбина, который мог задушить его одной левой, садиться от него где-то на расстоянии километра. Но оказываясь на одной линии с Ким Сынмином он быстро возвращался на свое законное место. Джисон упирается руками в бока, буравя взглядом потолок. - Эй, ты там! А почему ты не мог хотя-бы плечи нормальные мне дать?! Holy-molly, да даже у Минхо они шире! И хотя Минхо напротив, всегда смущающе открыто восхищался подтянутым телом лучшего друга – Джисона бесило все. Начиная с огроменных щек, заканчивая девчачьей узкой талией. По расписанию вечера – пара проходок для настроения, заказ курочки, потом тестинг игры, может быть пара баночек соджу – дальше этого свой выходной график он еще не определил. - «Неудачное свидание?» - Mr.Robot звучит в наушниках мягким баритоном. - Забей. – Джисон громко втягивает остатки газировки, бросая куда-то за спину в разметанную по полу почву. Тетка убьет его, если увидит, что стало с ее подарком на поступление. – Сам-то небось даже с места не сдвинулся в деле с алфавитным парнем? - «Что?» - Парень Б. Я просек, что А это ты, «снимайте портки»! - «Не удивлен, что со свиданиями туго идет.» - Эй-эй! От вопроса не увиливай! Молчание. Джисон ставит игру на паузу и тянется к остывшему свертку с бурито. - Ты не спеши, у меня весь день и вечер свободен. Может даже ночь, но dude, тебе придется потесниться с моими вайфу. - «Я вернул долг и….этот Б лучше, чем я думал.» - Ого! – Слизывая с пальцев соус, Джисон весело подпрыгивает, забираясь на стул ногами. День прожит зря, пока не услышишь последние вести из чужой жизни. – Так он тебе нравится! - «Не знаю.» - В смысле не знаю?! Тут только два варианта – нравится или нет! - «Бывает по-другому. Дело не только в этом.» - А в чем? - "Он натурал". - Фигня, ты даже меня латентным сделаешь. Ты бы моего хена видел! Вот это натурал! Блять, мне бы его тело…И почему Чанбин такой здоровенный?! - «Как…его зовут?» - Чанбин-хен! Знаешь его? Он нефиговая такая звездочка на уличных музыкальных площадках. Станет знаменитым – продам тебе автограф по самой низкой стоимости! - «Мне на работу пора.» - Эй, эй! А кто говорил, что ночью работает?! – Джисон хлопает по столу наушниками после уведомления о выходе игрока. – Вот же! Без сокомандника играть не уперлось. Джисон вертится вокруг себя, подбрасывает теннисный мячик, копаясь в случайных папках. Сборник видео боксерских матчей для Минхо раскрывается на двух экранах, мигая натянутыми цветастыми канатами. - Чего он так внезапно попросил меня об этом вообще? - Колесико под креслом лениво вращалось по оси. Джисон потягивается и шлепает себя по щекам, разворачиваясь обратно к столу. Пальцы быстро щелкают по клавиатуре, отвечая выскакивающими окнами. - Ну-ка, мутный сексуальный мужик, поведай-ка мне, зачем ты сдался моему бро. Как же здорово купить хороший сладкий перец. Пинать жухлую листву, протирая пяткой по асфальту. Чувствовать щекотку холода на носу, взбираясь по пригорку, и не мерзнуть совершенно. В наушниках пели о запахе чужого тела, но Минхо вдыхает из воспоминаний что-то более родное, совсем немного сладкое, с примесью фимиама, какой разносит церковное кадило.

«Шершавый лес. Шершавый лес. Шершавый лес. Шершавый лес.»

Перепрыгивая разбитую ветром лужу, он останавливается, делая вид, что читает размазанные по столбу рекламки. Снег шел все чаще, беспощадно растворяясь в тусклой суете улиц. «Дорога по ту сторону обрыва крутая. Сразу с камней тянется колючая дикая вязь до ощетинившейся в темноте хвои. А где-то там ещё чернее, чернее и сердце бег ускоряет, несется вскачь. Бездна глядит издалека. Смеётся. Вилами рубит под колени. Страсть какая. Коснувшись румяной коры старого древа, пекарь поворачивает обратно. Ещё не примятая свежая трава тут же кланяется, стелится под ногу: «Проходи». Деревня оставалась покойна, дожидаясь знакомых шагов. Пекарь всегда возвращался. Возвращались все.» - Надо будет записать. Вчера они с хеном нагадали разное. Чан собирался, впопыхах растирая стрелки на веках, выкрикивая наобум цифры. Гадали по Гете. «Фауст» ни разу не врал Минхо в литературном клубе, вот только предсказания его строк всегда несли с собой холодок. Потому так важна была правильная трактовка содержимого. Чан отвечать прочитанному отказался, поделившись только, что решил узнать свою прибыль за смену. Минхо ворчал под нос, что нельзя говорить о том, что загадал. Чан улыбался, выглядывая из коридора, затягивая шнуровку на берцах. Часть новых подарков стояла у входа, готовая к отбытию в клуб. Минхо никогда не зарился на чужое, но не мог понять, почему Чан, имея огромные материальные ресурсы, ничего не делал. Работал тот почти каждый день, а если отдыхал – из раза в раз проворачивал одно и то же: тренировался на шесте или уходил в спортзал, изредка крутил виниловые пластинки и часами мог смотреть в окно, вторя пустому лицу с видеозаписей, которые Минхо старался скорее забыть. Словно застыл во времени. Пустая квартира все больше походила на клеть. А строчка Гете не увязывалась с вопросом Чана, выстреливая коротким и грубым ответным вопросом:

«Скажи, ты сам тут для чего?»

Минхо не знал чего спросить у книги. Но когда настала его очередь - на ум пришло то, от чего нехорошо тянуло в груди. Минхо спрашивал, удерживая руку на потрепанном переплете: хватит ли ему смелости выиграть битву за свою любовь? Скажи он кому вслух – тот, другой, вернее всего бы посмеялся. Но ему было совсем не до шуток. Чан открыл для него страницу, провел пальцем по пожелтевшим строкам, и прочитал:

«Пускай разляжется он попросторней

И отдохнет, пока не рассвело.

Не пожалейте сил, чтоб душу эту

Вернуть окрепшею святому свету.»

Минхо прочитал в этом напутствие, подталкивающее крупицы его смелости сдвинуться с места. Создание нового сообщения Кому: Хван Хенджин «- Сонбэ, это Ли Минхо. Последнее время я вел себя глупо. Знаю, тогда, на крыше, ты сказал мне все что хотел, но можно…пожалуйста, можем ли мы поговорить? Только один раз и если после этого не изменится ничего, я отступлю. Клянусь.» Минхо не дописывает сообщение, стирая так быстро, как убегал упавший в ноги желудок. « - Сонбэ, это Ли Минхо. Прости, что без спроса сидел у твоих картин. И прости, если напугал.» Снег превратился в мелкий, неприятно царапающий макушку, град. Минхо прячется от него, запрыгивая на автобусную остановку, тяжело опускаясь на скамью. Пульс стучал, и как бы ни старался Минхо удавить его обратно, норовил прорваться наружу. Эта тревога беспокоила его, растормаживая и без того неровную кладку мыслей. Бабочки внутри него порхали или бились в агонии? Мост над рекой Хан кажется больше обычного, отсвечивающий в сумерках металлическими тросами. Канитель попоек тянулась последние дни без конца. Ублажить нужно было всех и срочно: старших, младших, одногруппников, а теперь и команду концертной площадки. Чанбин устало выдыхает, шлепая по раздувшимся от марева щекам. В парке в это время были только они да редкие пешеходы, выгуливающие собак. - Пиздатая же у меня страна. - Господи, он че, опять речи толкать будет? - Коллеги по рэперскому цеху переглядываются и быстро с кортов поднимаются, прижимая в подмышках по доброй бутылке макколи. Мужчина с остро выбритыми усами над тонкой губой не прекращал цокать, пытаясь языком достать застрявшее в зубах мясо. – Все, парни, расход. Чтоб на последнюю репу все пришли, ясно? Не подводите нас с Бином. - Да, хен! - Так точ-но… - Чанбин думает, что встает, падая сильнее в траву, проливая из чашки рисовое вино. – Ен-ааа, ты видел звезды когда-нибудь так близко? - Ебать тебя развезло. – Мун Ен, напарник по будущему концерту, старший и по возрасту и опыту, тащит его выше. Чанбин заплетается ногами, но встает твердо, еще не вусмерть пьяный. Попадись кто нужный – он бы еще пару-тройку бутылок осилил. - Звезды ведь не пропускают репы, особенно генеральные? - тчщщщ, чшшш-чшшш…… - Чанбин шлепает рукой по вытянутому лицу, закрывая болтающий рот. - Ты когда блять руки мыл последний раз? Они жирные как мать моя! - Ен, ты это, про мать…лишне дал. Остальные парни подхихикивали, перестукиваясь друг с другом неваляшками. В нормальном виде из них всех домой вернется только Мун Ен. Его так часто узнавали на улицах, что тот решил как следует следить за имиджем. - Ты прекращай фамильярничать уже, балабол. А то отхватишь трезвым. - Слуш-юсь, мадам! - ДА ТЫ НАРЫВАЕШЬСЯ! - А, ой! Хен! Прости, это все работа! А-а! Ну только не новую куртку! - Чанбин-хен? Со Чанбин? - Эй, это тебя. - Мун Ен одну руку от грудков убирает, сжимая за черепушку вертит свинцовую голову. – Знаешь этого кента? Чанбин чмокает губами, взбираясь выше по ногам. Смуглое лицо с высокими скулами и синяки под глазами. Руки, которые кровавым месивом цеплялись за его рубашку, быстро шарят по карманам парки и достают водительское удостоверение. - Ты наверное меня не помнишь, я… Окатило ледяным душем. Отрезвить сильнее может только удар под дых. - Пак Хаджун. – Чанбин смотрит, но глазам верить отказывается. Протягивает руку. Дружелюбное рукопожатие с другой стороны тремором кусает позвоночник. - Сто лет тебя не видел. Здорово…. - Хаджун улыбается, прячет документы обратно и шапку сильнее тянет на уши. – Раз так вышло, может...будет минутка поболтать? У меня через пару часов посадка на электричку. - Хен, я пойду. – Чанбин подрывается с места, отряхивая облепленную травой задницу. Быстро стукается кулаками с остальными и пошатываясь идет по следам человека, отпечатавшимся в его воспоминаниях страшной тенью. Земля – планета круглая, а походит скорее на угол, в котором встречаются все, кто встретиться даже не думал. Со Чанбин и тот придурковатый геймер. - Из всех людей….знакомы именно эти двое. – Феликс льет второй ряд шотов, снимает с трубочки пробу и щелкает официанту пальцами. В клубе по выходным жуткая давка, к сцене так и вовсе не протолкнуться. Феликс ничего дальше трех метров не видит, но каждый раз, когда поднимается волна визга и пошлых речевок – он считал, сколько еще на Чане осталось одежды. Пожалуй сам он не влюбился в него только по двум причинам: первое – просто не влюбился, второе – до неожиданного целибата длиной - по подсчетам Ян Чонина в месяцев семь - Чан занимался сексом так часто как дышал. Неудивительно, что Чонин когда-то встречался с ним – такое либидо выдержит не каждый. Знакомый охранник с щербатой улыбкой прижимал у входа в вип-зону совсем зеленого транса, проталкивая тому в карман маленький зип-пакет. Феликс качает головой, отворачиваясь к сиропному ряду. Ян Чонин всегда ступает на одни и те же грабли. - Фел! Тут тебя! - Я похож на стриптизера? – Феликс бросает в форму лед, сжимая края, пока на свет не рождается идеальный прозрачный шар. Официант машет руками, перегибаясь через стойку, потому что от шума слышно только звуки умирающих перепонок. - Нет, я серьезно! Вон там, наш диджей! – Тычет в другой конец барного полукруга. Обставленный стаканами, Чанбин почти лежал, сцепив пальцы замком над растрепанной макушкой. Феликс дотошно поправляет ворот рубашки и карабины подтяжек. - Спасибо, сейчас подойду. – В полутьме пытается привести в порядок непослушную копну выбеленных волос и быстро собирает последний заказ. - У тебя все хорошо, хен? - Это я должен спрашивать тебя об этом. Хаджун принимает протянутую сигарету, прижигает и медленно выдыхает в ноги. - Совру, если скажу, что в полном порядке. – Подбрасывает надутый рюкзак на плечах. – Но на терапию не хожу уже год. - Вот как. Оба молчали. Чанбин смотрел на него как на привидение, не понимая, что должен чувствовать. Не знал, что говорить и вообще стоит ли. Хаджун подкусывает коротко остриженные ногти и медленно затягивается, останавливаясь у самого края реки. Вода короткими густыми гребнями лизала мелкий щебень. - Ты не знаешь случайно, как там Хван? Чанбин давится воздухом, кашляет в сторону, сплевывая на асфальт. Ошалело смотрит, но Хаджун только щелчком сбрасывает сигарету и обтирает о карманы остатки никотиновой пыли. - Ты сейчас серьезно? - Так знаешь или нет? - Мы в одном универе. Он поступил на год позже. – Холодно. Очень холодно и погано. – Мы не общаемся…с тех пор. - Так и думал. Ну ладно, другого я- - Он все еще прячется, Джун. Живой призрак трет покрасневший кончик носа. - Так и не смог, значит. Забавно. - Смеётся скрипуче, жутко. Медленно выдыхает, выпуская баллоны в легких и губы кусает, пока наконец не говорит подвисшее на языке. – Знаешь, в чем ирония? В каком-то смысле все это случилось из-за тебя. В глазах темнеет. - В каком смысле? – Интуиция под алкогольной коркой орала молчать, но Чанбин лезвия хватает голыми руками. Он вытерпит все, если только это поможет наконец достать их из груди. Если бы не чертов Ким Сынмин и остальные – как паршиво ему было бы до сих пор просыпаться по утрам? - Ты ему так нравился. Такой крутой, сам по себе. Многие правда считали, что ты станешь бандитом. Знаешь, мне тогда тоже кое-кто нравился. – Уголки губ дрогнут. Хаджун делает короткую передышку, щипая подбородок. - Но нам с Джинни было пиздец как страшно. Мы боялись любить, поэтому держались друг за друга еще крепче. Хенджин… просто не выдержал. Ведь ты был к нам слишком близко. Какого-то хрена подошел и заговорил с нами, прилип как банный лист. Мы сидели на крыше вместе каждый день… Чанбин опускается ниже, тянет бейсболку на лоб, чтобы спрятаться, ненадолго исчезнуть. В голове гудит. Нравился. Хван Хенджину. Насколько слепым он тогда был, если не замечал? - Я знаю, ты его видел, в том переулке. И не ты один. Помнишь? У нас с Джинни все было одинаковое: одежда, обувь, прически, серьги, галстуки. Мы были с ним как две капли воды… Он в тот день так боялся, жалел, что вообще установил приложение, но еще больше боялся просто смотреть тебе в глаза. Поэтому решился откупиться от своей природы малым. Как будто блять это так работает. - Прости, Джун. - За что? Не ты пустил слух, что кто-то из нас сосется с мужиками в подворотнях. Кто знает, найди меня эти сволочи первыми с той размытой фоткой – может я бы поступил точно так же. - Ты бы не выдал его. - Как и он бы меня никогда не подставил, да? – Хаджун кисло морщится. - Все мы мним из себя героев, пока жизнь раком не ставит. - Твою мать… - Чанбин трет лицо, сминая до боли. – Твою мать, я должен был сказать, что это не ты на фото. Должен был сказать, что Хван соврал. - Мы оба знаем, почему ты так не сделал. – Голос наверху даже не дрожал, отпечатывая в воздух его собственные мысли. - Потому что это значило бы лишь поменять жертву. Ты же не думаешь всерьез, что примерная учеба старосты Хван спасла бы его спинами грозных учителей? Что такое трое парней против толпы, просящей зрелищ? Дышать становится почти невозможным. Чанбин подтягивается вверх медленно, перекатывая на плечах камень за камнем. - Никогда меня, блять, не прощай, понял? – Но хотя бы теперь он точно знает все. - И этого несчастного труса тоже. - Ты спас мне жизнь, хен. Тогда я хотел умереть и каждый день в палате мешал ваши имена с дерьмом. Но сейчас, стоя здесь, все, что я чувствую к тебе это благодарность. – В худой улыбке Чанбин видел смирение и покой. И только одного этого Чанбину было достаточно. Один короткий вздох покинул грудь, забирая с собой клочок застоявшейся тяжести. – Хван Хенджина я не прощу. Никогда. Но передай ему: если не будет нормально жить - на том свете прокляну. Оба тихо рассмеялись как в те времена, когда они втроем прятались на чердаке. Хенджин ворчал, что схлопочет от учителей, Чанбин был тем, кто терял ключи и тянул голыми руками на себя дверцу, а Джун стрелял фейерверками из глаз, ухватив их обоих под локти. Пальцы не слушались, продолжая дрожать. - Должен сказать… - Феликс неловко отводит прядь волос за ухо. – Ты пугаешь больше обычного. - Голди…нет…хен, он… - Чанбин сильно моргает, заплетаясь в словах. – Какой он…хороший? - Смотря с какой стороны. - Минхо… Феликс, этот мелкий… он такую глупость сделал… Феликс отставляет стаканы и глядит по сторонам. Шоу закончилось и народ медленно утекал прочь. - Он хороший…он хороший….Бан Чан, он же…он может прекратить встречаться с ним? - Спроси их. Я не лезу в то, что меня не касается. - А ты знаешь зачем они встречаются? – Чанбин смотрит осуждающе из-под век. – Вижу же знаешь…Минхо другой… он..Глупый…он такой глупый и добрый…Знаешь, Минхо ведь… - Прекрати болтать о том, что я не должен знать. – Феликс устало отмахивается. Но отвернуться не получается. - Ликс, я блять боюсь за него. – Чанбин плакал, вжимая ладонями припухшие веки. - Он так напоминает мне Джуна…ебаный свет, я не хочу, не хочу, чтобы он тоже пострадал из-за такого, как этот придурок, и других ебучих говнарей. Чтобы его затравили, пока он так же вот вены не порежет. Почему он вообще влюбился в Хенджина, сука… Феликс дрожащие руки берет в свои, гладит, не спуская глаз. Он и представить не мог, что такой как Чанбин мог так плакать. - Успокойся. – Не думал, что будет вот так легко держать его в своих ладонях. - Дыши. - Хенджин идиот, ляпнул что-то вроде, что не встречается с целками...Блять, какой кирпич ударил Минхо когда он решил лечь под мужика, только чтобы подходить этой мрази… Так. Это плохо. Очень-очень плохо. - Прекрати так громко болтать. У тебя от слез глаза скоро исчезнут. – Феликс объедает тинт с губ в попытках выжать улыбку. - Хенджин трус, Хенджин глазами его ебет, но скорее резиновую куклу трахнет, чем осмелеет хоть на грамм. Он снова сделает больно…сделает больно Минхо. Я знаю. Я блять знаю. Если Хенджин ляпнет в универе хоть кому-то, что Минхо стал ради него идеальной сукой на выебон…это…это… - Не уходи никуда. Я принесу успокоительное. Феликс оборачивается на склад позади, открывает дверь и подскакивает на месте. Насквозь сырой под полицейской формой, Чан стоял, облокотившись о стену. Капли медленно собирались в углу небольшого пакета со льдом, приложенного к свежим гематомам от ремешков. Кап. - Напугал… – Феликс выдыхает, хватаясь за сердце. – Давно здесь стоишь? Кап. Чан не отвечает, задумчиво перекатывает лед между пальцев. Феликс отмахивается от него, хватая аптечку с верхней полки железного шкафчика, и спешит обратно. Пиликанье входной двери. Тихие шаги по темноте. Короткий звон ключей от машины и скрип кейса, звенящего розовым значком. Чан смотрит на него, в густой синеве утра примечая лишь очертания кошачьих ушей. Надо будет вернуть его на полку, чтобы не потерять. Минхо спит чутко, ворочаясь от любого шелеста проминающих паркет ног. Чан подходит и садится на краю. В конце смены он был рассеянным настолько, что забыл снять с себя костюм полицейского. Плотная гладкая ткань давит в плечах, а перетянутая на одно лишнее деление кобура врезается в живот – Чан отстегивает ее, перебирая пальцами кромку искусственной кожи. Он все не мог решить, как поступить. Мог бы просто накричать, но находил это без лишнего повода глупой опрометчивостью. Минхо упирается коленями ему в поясницу и недовольно жмурится. Причмокивая губами, в полудреме открывает глаза, бессознательно протягивая руки.

Что же мне с тобой делать?

- Минхо, - Чан нежно мнет мягкую ладонь, чтобы тот не упал обратно в сон. – Минхо, надо поговорить. - Мм… - Потягиваясь кулачками, Минхо садится лениво. – Хен, что случилось? Начинается гроза? Чан не может удержать улыбки, хочет пригладить смешные пряди торчком, но только отсаживается дальше, отпуская руку. - Нет, совсем нет. – Протирает пальцами уголки губ. – Я только хочу задать вопрос. Минхо мычит, промаргивается, пожимая плечами: - Какой? - Почему ты попросил меня научить тебя заниматься сексом? - А? Ну… - Встрепенувшись, Минхо хлопает на Чана большими круглыми глазами и тут же прячет взгляд в одеяле. – Просто хочу быть..по-полезным… - Для кого? - Не знаю, для кого-нибудь, - Ладонями потирая шею, Минхо подтягивает ноги ближе. – Хен, разве я не говорил? - Говорил. Но есть небольшая разница в том, чтобы хотеть опыта для себя или хотеть его для чего-то другого. - Не понимаю… - Тот парень, который отказал тебе. Хенджин, я верно помню? Минхо теряется, жмет губы и тянет одеяло дальше на себя. Чан сидел спокойный, почти безразличный. Успокаивая тряску взволнованных плеч, Минхо коротко кивает. - Ты сейчас здесь по своей воле или из-за его слов? - Хен, о чем ты…я п-просто.. - Ответь на вопрос. - Просто, сонбэ сказал, что от меня никакой пользы, я решил, что если вдруг…тогда может… - Думаешь, он примет тебя только потому что ты лишился девственности? Минхо беспокойно царапал одеяло, вглядываясь в скрещенные на коленях жилистые руки. Чан коротко вздыхает. - Значит так, говорить с ним снова или нет решать тебе. Мой дом все еще в твоем распоряжении, пока ты не решишь найти жилье. – Чан поднимается, прощелкивая лопаткой. – Но на этом игра закончилась, малыш. - Что? По-почему? – Подскакивая с кровати, Минхо неловко выпутывается из одеяла. – Почему? - Потому что ты пожалеешь. – Чан отрешенно стягивает с плеч пальто, поднимается к столовой, скидывая его и кобуру на стулья. - Хорошо, что мы не зашли слишком далеко. - Хен, не надо… пожалуйста, я знаю, это звучит глупо… Чан уворачивается от рук, которые так хотелось взять и не отпускать. Минхо щебетал тихо, дергая верхней губкой, и Чан впивается пальцами в столешницу. - Хен, я не понимаю…я что-то сделал не так? - Хватит Минхо, я все сказал. - Прости, я должен был сказать, но я не могу, я не смогу подойти… - Если что? – От угрожающе низкой вибрации в голосе Минхо отступает на короткий шаг. – Если не научишься как следует принимать член, так что ли? Минхо заикается, краснеет до кончиков ушей. Чан делает шаг, наступая, заставляя его пятиться обратно. - Ты не понял? – Расплывшись косой ухмылкой Чан тычет пальцем в грудь под полосатой кофтой, которую подложил Минхо еще утром. - Ты пошел к незнакомому мужику учиться трахаться ради такой хрени. Сказал мне, что не хочешь быть лузером в постели, а не что хочешь стать подготовленной грушей для секса еблану, который высмеял, что ты мать твою, в двадцать лет обычный нормальный девственник! Ты себя видел? Еще недавно ты трясся от страха как эпилептик! - Тогда я не знал тебя. - А что изменилось? Что ты знаешь? Минхо робеет, глотая застрявшие в горле слова. - Я... - Мы с тобой друг другу никто, милый. – Чан жалостливо сводит брови. – Разве я давал повод думать иначе? Болезненное выражение лица напротив хуже пощечины. Минхо собирает носочки в кучу, быстро моргает и мнет пальцами подол кофты. - Нет, - сипит тихо. - А если бы на моем месте был другой? Что, если бы ты попал к наркоману, к садисту, к мошеннику или к кому еще? – Чан тряс его легонько за плечи. – Что если бы я изнасиловал тебя? Минхо крутит головой быстро, сжимая кулаки. - Хен бы так не сделал. - Откуда тебе знать? У зеркала я грозился сорвать с тебя одежду, если не будешь выполнять мои указания. Хочешь сказать это не принуждение? - Тогда я правда…немного…испугался. Н-но сейчас я уверен, ты говорил не всерьез. – Большие темные глаза смотрят до наивного просто. – Ты бы так не сделал. - А если бы сделал… - Минхо упрямо стоит и Чан прижимается вплотную, сжимая пальцами подбородок. – Что, если я хочу тебя трахнуть так сильно, что от одной только мысли как громко ты можешь стонать подо мной у меня стоит колом? Минхо сглатывает, хочет отступить, но Чан не позволяет, широкой пятерней тянется вдоль худой спины, обсыпанной холодком мурашек, пока не сминает ягодицы. - Хочешь этого? Или может представляешь ночами, как делаешь это с ним? - Хватит… прекрати… Минхо от прикосновений трясет. Чан чувствует это, прижимается отбивающим дробь сердцем. - Если я сейчас скажу тебе встать на колени и отсосать мне – сделаешь это? - Н-нет… - Что, так сразу? – Ухмылка в широком оскале. - Разве ты уже не делал этого раньше? Твоему Хенджину понравится хорошая работа ртом. Или ему нравятся только разработанные шлюхи? Если так, я посоветую тебя кому-нибудь. Кому отдаваться значения не имеет, правда? Зато ты получишь весь нужный тебе опыт. Минхо замирает. Зрачки с тонной мелких звезд искрились, наливаясь влагой. Чан умоляет кого-то свыше помочь ему сохранить самообладание. Не броситься успокаивать, заласкивать, расцеловывать до опухших губ. - Я не могу и не буду лезть в твою жизнь, которая меня не касается. - Толкает Минхо от себя дальше. - Но последний совет: в следующий раз думай, прежде чем жертвовать собой во имя чьей-то припезди. Ты все что у тебя есть, Минхо. Минхо думал, что ругань Чанбина самая страшная вещь в его жизни. Он ошибся. - Не дай жизни повода хорошо приложить тебя о землю, сорвав за крылья с неба. – Чан отворачивается и больше не говорит ни слова. Рассыпавшийся на крупинки Минхо остался неподвижно стоять, пожираемый темнотой.