talk to me

      Эйден никогда не думал, что его первый раз будет таким. По правде говоря, Эйден вообще не сильно задумывался о том, каким будет его первый раз. Но, честно признаться, то, как ощущались чужие, грубые руки, собственнически сжимающие его бёдра, то, как пробегался чужой настойчивый язык по дёснам и кромке зубов, то, как отдавался электрическими разрядами в позвоночник каждый рваный толчок и то, как вздрагивало его тело каждый раз, когда чужой член, входя глубоко, по самое основание, задевал малый комок нервов — просто восхитительно. Он и не вспомнит, когда они успели зайти так далеко. Не вспомнит как от простых, на первый взгляд, совсем ненавязчивых мыслей о том, как хочется лишь глазком увидеть сколько вообще на чужом теле есть шрамов, они дошли до того, как каждый сантиметр собственной кожи жаждал прикосновения чужих мозолистых пальцев.       Хакон был неумолим, ненасытен: хватался то за его бёдра, то за бока, то надрачивал его член — лишь бы не обделить вниманием. Эйден в ответ мог только стонать наполовину севшим голосом, беспамятно и хаотично шаря руками по разгорячённому телу напротив, часто подмахивая бёдрами и головой всё больше откидываясь на стену, чуть ли не вдавливаясь в ту затылком. Он старался всё шире развести собственные ноги, открываясь полностью, хотя казалось: куда уж шире? Старенький стол почти ритмично покачивался, тихо стукаясь о грубую стену, жалобно скрипя и еле попадая в такт двух резко двигающихся тел. На улице шумел тихой моросью дождь, а две уф-лампы, расположенные по обе стены маленькой комнатушки, были сейчас единственными источниками света.       — Малыш… — заглушённое в чужих обкусанных губах, но всё же успевшее вырваться хрипотцой из горла, странным теплом пробежалось вдоль позвоночника и отозвалось внизу живота, вызывая у Эйдена сладкий стон в поцелуй.       Честно — они трахались точно дикие, словно звери в какой-нибудь сезон спаривания, но если бы это беспокоило кого-то хоть чуточку... Хотя мельком в голове Колдуэлла скользнула мысль, что он даже не сказал Хакону о том, что это был его первый раз. И не просто первый раз так, а первый раз во всём — во всей тематике секса.       Собственные мысли цепляют его, и уставившись расфокусированным взглядом в потолок, парень прислушивается к ощущениям — в особенности к чужим влажным от поцелуев губам, мягко прикасающимся к коже на шее и к стиснувшимся на бьющейся артерии зубам. Хакона как-то странно бросало от крайности в крайность. То он до бешеного грубо вбивается в податливое тело под собой, терзая своими клыками несчастные ключицы Эйдена, то совсем нежно, лишь одними кончиками пальцев, ведёт вдоль чужого бедра, чуть щекоча, очерчивая причудливые фигуры и скользя к внутренней стороне. Парень зарывается рукой в жёсткие волосы, и чуть тянет, сжимая их в кулак. Мужчина тихо рычит сквозь хриплые вздохи и вгоняет член особенно резко, Эйден давится и чуть ли не задыхается собственным стоном.       Пробираясь сквозь расщелину в стене, свет и слабое тепло раннего солнца щекочут нос. Из груди вырывается то ли хрип, то ли вздох, понять тяжело, но пустынная сухость в горле неприятно сжимает дыхательные пути. Эйден разлепляет тяжёлые веки и отмечает небольшую тяжесть в голове, что тихо гудит на заднем плане, точно сонный рой пчёл. Свет сразу же впивается в глаза, заставляя вновь зажмуриться и рефлекторно перекатится на спину, перекрывая предплечьем лицо. Столь резкое движение моментально отдаётся в пояснице и во всей остальной части живота. Зад неприятно саднит и колет, но Эйден лишь тихо, протяжно выдыхает, да морщится от неприятных ощущений, постепенно вспоминая по какой именно причине он оказался здесь и сейчас, да ещё и в таком состоянии.       Он выдыхает сдавленно, да убирает руку, опуская ту на свободное пространство скрипучего, подавленного матраца. Вторая половина уже еле тёплая, можно сказать, что холодная, и, что более удручающе (хотя на что он надеялся?) — пустая. От осознания ситуации, в груди повисает что-то неприятное, и пока ещё лёгким грузом давит на сердце. Эйден впивается взглядом сонно моргающих глаз в потолок, прислушиваясь ко звукам вокруг. На удивление, птицы, хоть и негромко, поют где-то снаружи; ветер качает деревья, от чего те успокаивающе шелестят; в негромких стонах и рыках заходятся заражённые.       Подниматься ему не так уж тяжело, но так уж в падлу, хотя всё-таки приходится. Лёгких футболки и шорт накинутых на тело неудивительно мало, чтобы скрыть бледную кожу от холода улиц. Поэтому Эйден накидывает на плечи порванную местами простыню, что они использовали в качестве одного из множества таких "одеял". С протяжным зевком парень вновь оглядывает помещение, только уже более обширно. Помимо опустевшей кровати, зрение цепляется за стоящий рядом стул, который он ранее не заметил. На нём аккуратной стопкой сложены его вещи и стоит полная бутылка воды. У самих вещей покоится его верная рация, с жёлтым пошарпанным стикером на ней. «Доброе утро, день или вечер, мо. спящая красавица. Я надеюсь ты выспался. Приношу глубочайшие извинения за то, что не застал сей прекрасной картины, но, скажу тебе честно, наш пилигрим очень милый когда спит.) Я надеюсь, что воды, что я принёс, тебе хватит, если что, то в ящике у двери есть ещё одна бутылка. Вещи заштопаны и очищены по возможности.»

твой Принц На Белом коне :)

P.S.: «Пожалуйста, сообщи мне по рации как проснёшься.»       Эйден не пытался подавить смешок и наползсшую на лицо идиотскую улыбку, он лишь прижал бедный потрёпанных кусочек бумаги к растянувшимся, потрескавшимся губам и зажмурился, пока в темноте век не стали появляться белые вспышки. Где-то на улице прокричала ворона.