talk to me

      Эйден чувствует как что-то обрывается глубоко в груди, словно лопается до предела натянутая резинка. Стук сердца отдаётся в ушах, а подкатывающий горький ком в горле позволяет вырываться лишь хрипам. Он ловит панический взгляд чужих, но до боли ставших такими родными глаз. Смотрит в ответ, ища лишь ответы на стоящий в голове звоном вопрос.       «Почему?»       Но ответа он не находит. Лишь предательски начинают щипать собственные глаза, а ком в глотке растёт, перекрывая дыхание. Эйдену удаётся что-то промямлить, но он не слышит собственных слов, зато чужие отдаются в голове болезненно-громким эхом.       Хакон смотрит как-то до придушенного загнанно, панически ищет что-то на его лице, рукой держась за стрелу в груди. В этих карих глазах пилигрим не видит ответов, видит лишь оправдание. Может где-то глубоко в них и мелькают сожаление и осознание, но Эйден уже этого не видит, не наблюдает, ведь собственные заливает лишь красная ярость. Наверное, Эйден выглядит сейчас до противного паршиво, но ему откровенно плевать. Ему хочется броситься прочь, вылететь в скрипучую дверь и бежать пока не сотрутся до кровавых мозолей ступни. Но он продолжает стоять, стоять и смотреть. Смотреть точно потерял всё в своей жизни в один миг, хотя что таить — так и есть (в который раз уже). Кто ж знал… нет, не так. Почему никто не сказал юному мальчишке, которому казалось, что за свою прожитую жизнь он уже так много повидал, что ложь и предательство так сухи, горьки и колючи на вкус? Что боль, отходящая от их эхом, сжимает горло в тиски, не давая дышать?       Решение поймать стрелка было его спасением. Эйден вылетает за дверь и несётся по крышам так, как никогда не нёсся. Лишь бы куда подальше отсюда, лишь бы куда подальше от него.              В тот момент когда она впервые взглянула на лицо пилигрима вблизи, то осознала, что никогда ранее не видела такой опустошённости вперемешку с яростью и болью. Казалось, парнишка сейчас разрыдается, но тогда её это мало волновало — не её проблемы, пусть в груди и возникло до боли неприятное дежавю́, ощущающееся, точно она не улавливает чего-то точечно важного. И тогда, когда она впервые его увидела, стоящего рядом с Хаконом, то сразу поняла — он вместе с этим чёртовым ублюдком, но убивать почему-то не стала, было слишком жалко парнишку. А потом оказалось, что он лишь наивный ребёнок, которым все пользуются. Почему-то наблюдения Лоан за усердными попытками Эйдена помочь всем кому нужно и при этом как-то себе, заставляли девушку лишь обречённо хмурится и тяжко вздыхать, скрутив руки на груди — точно мать-одиночка, наблюдающая за своим наивным сыночком, что не может сказать чёткое и твёрдое «нет». Они быстро сошлись, хотя и Лоан всегда порицала подобные доверительные отношения, что выстроились слишком быстро. Объяснений она себе не находила, но сама лишь пожимала плечами и говорила, что всё это беспокойство за парня — лишь желание помочь, ощущая как сжималось сердце каждый раз, когда затыкалась шуршащая помехами рация, и отвечала на все вопросы мёртвой тишиной.       Лоан оказалась достаточно приятной девушкой, даже не смотря на всю свою дерзость, от которой Эйдену хотелось лишь смеяться. На счастье Эйдена или на горечь — сам пока ещё не определился — первая встреча с девушкой была последним свиданьем с Хаконом. Начиная с того момента, он более не слышал и слова о мужчине. А потом — потом все чёртовы подай-принеси с миротворцами, ренегаты и догонялки с мертвецами по крышам. В такие моменты обычно говорят, что про всё плохое забываешь, но Эйден соврал бы, если бы сказал, что он забыл всё это. Ничерта он не забыл — помнил, как ясный день. Позже, как-то сидя на крыше под звёздным небом у тёплого костра с бутылкой в руках он узнал, что не первая игрушка чёртового ублюдка.       "— У пилигримов разбиваются сердца?       — Скорее, они разбивают их другим." — смешная ложь, но такая сладкая и желанная, что становится правдой для себя самого.       И всё же своё доверие стали выстраивать по крупицам, и девушка стала помогать пилигриму погрузиться в мир простых людей, что не кочуют с места на место и знают каково это — семья и друзья, что пальцами способны ощутить постоянность. Всё так же, как когда-то Френк помогал глупой девчушке, повзрослевшей слишком рано — всё это он тоже узнал на той крыше. Вообще, в тот момент произошло много откровений между ними, что позволило подняться в их отношениях чуть выше чем «просто знакомые». Но о своей правде на «У пилигримов разбиваются сердца?» он лишь промолчал и молчит до сих пор, сочтя, что это — слишком уж личное, слишком неизвестное для него самого, по правде говоря. На самом деле, спустя приличное количество времени, он действительно стал забывать, ну как забывать — скорее просто терялся в воспоминаниях и мыслях, как-никак, перед Хаконом у него была целая жизнь, не менее печальная, но всё же приятная.       Они коротают один из немногих вечеров, в которые им удаётся спокойно встретиться, на той самой крыше, «крыше Лоан». Из-за всего, что успело произойти за эти несчастные полторы недели, что пролетели так привычно быстро для пилигрима, они редко виделись — то он занят, то она. Сейчас они тихо сидят, вслушиваясь в треск костра, стрекот кузнечиков и свист ветра, что гулял меж покинутых и обросших многоэтажек. Всё же апокалипсис — это красиво. Да, может не так романтично, когда мутировавшие мертвяки разрывают людей на части, а подворотни всё ещё воняют ссаньём и люди не очень приятные, но здесь и сейчас это не на что не влияет, оставаясь второстепенным. Основная суть в покое природы и что та, несмотря ни на что, всегда найдёт, пробьёт себе путь к тому, что законно всегда было и будет её. Эйден не знает почему его начинает бросать в философские размышления, но именно сейчас, впившись взглядом в лижущие воздух, вздымающиеся ввысь языки пламени костра ему хочется молчать, молчать и ни о чём не думать.       — Так… у вас что-то было, да?       До парня вопрос не доходит сразу, ему лишь отдалённо слышатся какие-то слабые звуки. Увлечённый собственной пустотой в голове и красивыми танцами огня, он даже "лишнего" звучания окружения не замечает, что тут говорить о вопросах. Когда ситуация доходит, Эйден от чего-то резко вздрагивает, расправляет руки и плечи, и резко переводит взгляд на девушку, издавая краткое и тихое «А». Та на него даже не смотрит, тоже загипнотизированная костром, лишь к губам подносит горлышко бутылки, чуть запрокидывая голову и глотает почти бесшумно.       Эйден знает, Эйден понимает суть и смысл вопроса, и хотя он очень сильно хотел бы этого не делать — не понимать, но всё равно притворяется, что не слышал. Лоан, конечно же, не ведётся.       — Ты прекрасно слышал вопрос. Не строй из себя дурака. — «коим ты и являешься» так и норовит слететь в след, но остаётся лишь выдохом в горле.       — У нас что, вечер откровений? — он пытается обратить всё в шутку, ведь уже чувствует, как пока ещё где-то глубоко в груди, за сердцем, начинает неприятно тянуть, давить, точно подталкивать.       Лоан лишь вздыхает с шумом и, наконец, поворачивает к Эйдену голову. Застаёт взглядом, как парнишка делает очередной глоток и быстро перемещает свой взор, стоит той заглянуть в голубые глаза, посиневшие почти до черноты в ночной тени. Пилигрим хорошо хранил все свои тайны, но она сама уже видит, что это бремя нести в одиночку ему не по силам. Да, может он и наивен, но не глуп, ой как не глуп, но она словно читает его как облупленного. Она спрашивает вновь, только уже не словами, а взглядом, и добивает молчанием.       Эйдена ломает. Ломает и выворачивает всего целиком и полностью. Он не заливается слезами, как несчастная мать, отец или девушка, потерявшие всё, но он плачет, плачет как никогда в жизни не плакал, потому что это больно. Он готов себе признаться, да и признался сразу уже давно, что «Пилигриму нельзя доверятся людям. Пилигриму нельзя любить. Человечный пилигрим — мёртвый пилигрим», но со временем ему уже стало настолько похуй, что в итоге он наступил на одни грабли и сейчас самолично налезает на другие.       В эту ночь Эйден рассказал всё, ничего не утаивая. Просто уже не в силах держать всё внутри. Со слезами на глазах, давясь собственными вздохами и хрипами, но рассказал, и решил, что теперь посмертно благодарен Лоан, что просто сидела и слушала, слушала до конца, не перебивая, не пихая в него жалкие попытки успокоить и не глядя на него как на побитого щенка, но не смотря на это — не бросила его.       Пилигримы тоже люди.