прикоснуться...

***

       Юнги так и не смог уснуть. Мысли калейдоскопом обрывочных болезненных образов проносились в сознании, красовались перед ним разными своими гранями. Но осознать всю проблемность ситуации полностью у Мина никак не получалось.        Голос Хосока всё звучал в комнате, словно запертый в этих картонных стенах. Металлический, хриплый, шипящий как сломанный телевизор, он всё смешивался с собою прошлым, переплетаясь в голове Юнги с полными восторга криками... С полным счастья смехом...        Это было похоже на западню, в которую Юнги попался по собственной глупости.        Это было похоже на отчаянный крик, исходящий откуда то из самых глубин души.        Это было...        Это был Хосок. Человек, который всегда мог перевернуть хрупкий, статичный мир Юнги с ног на голову одним лишь небрежным жестом. Это был Хосок, человек, который сиял словно самая яркая во вселенной звезда.        Но и звёзды умирают...        Это был Хосок... Его родной, его любимый...        Юнги так и не смог уснуть. Он сидел у окна, пододвинув к нему компьютерное кресло, и курил одну за другой, выбрасывая окурки в раскрытую форточку.        Эта ночь была слишком длинной и холодной, а рассвет слишком тяжёлым и мучительным.        Каждая секунда вгрызалась в память, словно тупой клинок. Каждая секунда оставалась в памяти с тихим но чётким шагом секундной стрелки.        И это было больно, о да...        Безумно?        Безумно...        Но Юнги всё сидел, с мазохистским упорством впитывая в себя мучительные секунды рассвета. Он не обращал внимание на горящие от холода пальцы. Он лишь боялся, что слишком рано закончатся сигареты, да что голос Хосока сотрётся из памяти.        Хотя, возможно, лучше бы и стёрся. Он напоминал о том, чем Хосок из-за Юнги стал...        Это было больно?        Безумно...        Но Юнги так и не смог уснуть, хотя апатия и разъедала мозг, как случайно разлитая кислота, а усталость свербила в висках.        Эта ночь оказалась для него слишком, слишком длинной, но слишком судьбоносной...

***

       — Я не знаю, хён, если честно, это звучит как бред... — Намджун снова опоздал, что, впрочем, не было удивительно. Он сидел перед Юнги на не заправленной узкой кровати и казался в этой каморке до нелепого большим. Юнги закурил. Он не торопился отвечать Намджуну, наивно и бессмысленно надеясь, что младший внезапно поймёт и примет всё сам. Да, возможно, с порога припечатывать его фразой: "Хосок жив и звонил мне сегодня ночью" и правда было не лучшим решением, но на часах уже двенадцать часов дня, а нервы у Юнги ни к чёрту.        Намджун явно чувствует себя неловко, он не смотрит в глаза и постоянно крутит свой смартфон в руках, но Юнги чувствует себя слишком пережёванным, чтобы куда либо торопиться. Скептический настрой Кима он понимает прекрасно, к сожалению, и это понимание действует на него как сдерживающий механизм, словно цепь, затянувшаяся на шее.        Но кажется, что Юнги всё же ждал слишком долго, потому что со следующей фразой Намджуна что-то у него внутри всё же оборвалось...        — Я присутствовал на похоронах, хён. Я был там... Его... Господи... Его закапывали в закрытом гробу, потому что тело было слишком обезображено... — Намджун говорил не громко и довольно медленно, но несмотря на это нервная дрожь блеклой но прочной нитью окутывала каждое его слово.        В этот момент, в момент наибольшей уязвимости, наибольшей слабости, когда оба они были больше похожи на кровоточащие раны, Юнги рассмеялся. Его хриплый, почти истеричный смех сотрясал грудную клетку. Мин хотел, но не мог остановится, а потому смеялся от абсурдности ситуации, от собственной беспомощности, от...        Недоверия...        Юнги чувствовал на себе взгляд Намджуна, тот был полон немой тревоги, почти испуга, словно Ким уже мысленно выбирал куда звонить, доктору Бану или всё таки в дурку.        В этот момент Юнги понял.        Он в этой войне один...        Рассказывать уже бессмысленно. Они все поверили. Они все похоронили, забыли, и теперь скорбят в полном неведении... И, возможно, Юнги поступает как полный придурок, но он не объясняет. Лишь всматривается в бесконечно серое, хмурое небо, чувствуя, как горят глаза от невыплаканных слёз.        Чёрт... Он определённо не в порядке....

***

       Юнги не знал, стоит ли ему попытаться перезвонить. Точнее, вроде и понимал, что не стоит, но... Руки выворачивало от желания набрать заветный номер, а потому, чтобы хоть немного успокоится, Мин снова и снова набирал Хосока, а андроид администратор снова и снова повторял ему, что абонент больше никогда не будет доступен.        Это было так бессмысленно и глупо, что внутри всё рвалось и рушилось, но несмотря на это, Юнги продумывал каждое своё слово, каждый свой вопрос. Продумывал интонации и даже пытался убедить себя быть мягче в следующем разговоре, вот только проблема была в том, что        Следующего разговора не будет.        Никогда....        Но Юнги никак не планировал сдаваться. Он чувствовал себя настоящим психом. Он думал о произошедшем снова и снова, снова и снова.        Но каждый раз все ниточки сходились на злополучной клинике. И как бы стыдно не было признаваться, Юнги боялся возвращаться туда. Без плана. Без гарантий. Без какого либо представления о ситуации.        Юнги был в тупике. Он чувствовал себя человеком безнадежно загнанным в угол. Казалось, что эти иллюзорные стены давили на него со всех сторон с такой невиданной ранее силой...        Юнги чувствовал себя запертым. Время от времени ему казалось, словно клаустрофобия развивается в его сердце, но сердце его кусок металла, в нём пусто.        Ничего?        Ничего        Никогда        Не будет...        Никого не будет...        Лишь винтики да шестеренки.

***

       Но время действовать пришло вместе с плановым осмотром. И в глаза страху посмотреть всё же пришлось.        У Шихёка были ласковые слова и леденящие душу глаза. Когда он смотрел внимательно с лёгким прищуром, Юнги казалось, что ему снова семь и он боится спать один из-за того, что насмотрелся с братом дешёвых хороров. Возможно, вспоминать детство было отличным способом отвлечься, но помогало слабо. Приходилось отвечать логично и быстро, но голова раскалывалась а мысли совершенно не хотели собираться в единый текст. Юнги казалось, что ещё чуть-чуть и разум его вытечет из головы через уши.        По прозрачной трубке в веку поступала таинственная жидкость, именуемая витамином.        Юнги терялся между своими догадками, ему казалось, что он начал сходить с ума, потому что разобраться в своей нынешней жизни было слишком сложно. Юнги постоянно чувствовал на себе взгляды, ему казалось, что они повсюду. Его паранойя прогрессировала, но была ли это всего лишь паранойя? Уже было сомнительно.        А доктор Бан всё напевал себе под нос попсовые мотивы в редкие минуты молчания. И его пение, нет, любой лишний звук отвлекал Юнги так сильно, что он постоянно сбивался с мыслей. Нить размышлений терялась, обрывались воспоминания, забывались слова. И голова...        Юнги вздохнул, возводя глаза к идеально белому потолку. Ему казалось, что он не справиться в одиночестве. Ему не хватало чего-то... Чего-то важного...        Не хватало Хосока...

***

       Решение было принято твёрдо и как-то спонтанно.        Он только вышел из отрезвляющего душа, а потому ледяная вода стекала по мокрым волосам на лицо. Было неприятно, но бодрило, а потому Юнги терпел, сидя на их тесной кровати и безразлично осматривая комнату.        Он вспоминал о том, с каким скандалом они выбирали стол, как Хосок мечтал о собаке, как гуляли по тёмным улицам ночами на пролёт, как Хосок шарахался от каждого шороха, а потом сам же с себя смеялся...        Он вспоминал... Пока не вспомнил изломанное, механическое "хён"...        Решение было принято твёрдо и как-то спонтанно. Оно было глупым, безрассудным, совсем необдуманным. Оно шло вразрез со всеми сбивчивыми просьбами. Обесценивало риск... Но оно было верным. По крайней мере, таковым оно казалось Юнги в четыре часа утра на третьи бессонные сутки.        Решение было принято, и каким бы оно не было, механизм жизни вновь пришёл в движение.

***

      Решение было принято твёрдо и как-то спонтанно. Он только вышел из отрезвляющего душа, а потому ледяная вода стекала по мокрым волосам на лицо. Было неприятно, но бодрило, а потому Юнги терпел, сидя на их тесной кровати и безразлично осматривая комнату. Он вспоминал о том, с каким скандалом они выбирали стол, как Хосок мечтал о собаке, как гуляли по тёмным улицам ночами на пролёт, как Хосок шарахался от каждого шороха, а потом сам же с себя смеялся... Он вспоминал... Пока не вспомнил изломанное, механическое "хён"... Решение было принято твёрдо и как-то спонтанно. Оно было глупым, безрассудным, совсем необдуманным. Оно шло вразрез со всеми сбивчивыми просьбами. Обесценивало риск... Но оно было верным. По крайней мере, таковым оно казалось Юнги в четыре часа утра на третьи бессонные сутки. Решение было принято, и каким бы оно не было, механизм жизни вновь пришёл в движение.

***

       Юнги звонит ему ночью, в лучших традициях Хосока. От этих мыслей ему одновременно и смешно и больно, если задуматься, Чон и раньше был скорее ночной птицей, несмотря на всю свою хвалёную "солнечность".        Намджун ожидаемо не берёт. А потом не берёт снова. И снова.        Юнги усмехается, спотыкаясь мысленно об очередной гудок. Вот же растяпа, остаётся надеяться, что с последней их встречи телефон он потерять ещё не успел, было бы печально.        Ночь сегодня на редкость яркая, Юнги всё всматривается в небо и теряясь в его серости. И это вроде и угнетает, и неуловимо успокаивает. Мин зажимает фильтр губами, щёлкает зажигалкой, когда в трубке раздаётся тихое "алло?" Но это не Намджун.        Ёнсон в трубке звучит сонной, но привычно мягкой, словно плюшевой. Юнги, конечно, никогда нежности не уважал, но другу на удивление завидовал.        — Привет, оппа, Джун сейчас спит, впервые за пару ночей, не уверена, что смогу добудиться, я могу тебе чем-то помочь? — Юнги выдыхает из лёгких дым, прикрывая глаза. Операция спасения начинается с неудачи, но этот разговор в любом случае никогда не был поводом для того, чтобы передумать.        — Да, передай ему, что если через неделю я не выйду на связь, пусть вытаскивает меня — Юнги сбрасывает, не дожидаясь шквала распросов, он знает, что Ёнсон передаст, а Намджун поймёт. Они, конечно, осудят при следующей встрече, но утверждать, что эта следующая встреча вообще случится было бы слишком самоуверенно, чтобы переживать.        Его телефон загорается входящим от Намджуна, Юнги усмехается, отключая телефон.        Юнги уверен, что в его теле уже слишком много яда, чтобы отступать. Юнги не важно, проснулся ли Намджун или звонит всё ещё Ёнсон. Юнги бездействует слишком долго, чтобы взвешивать риски или здраво оценивать свои силы. Слишком долго.        Я люблю тебя, хён!        Чтобы Хосок не говорил ему по телефону, Юнги знает его слишком хорошо, чтобы не распознать мольбу о помощи.        Слишком явную, слишком отчаянную.        С этими мыслями Юнги распахивает окно.        Первой на асфальт летит сигарета...

***

      Уже очнулся?        На доли секунд Юнги правда кажется, что Хосок сидит совсем близко, настолько, что лишь протяни руку, и коснешься ладонью его острой коленки. Но стоит лишь открыть глаза и иллюзия рассеивается.        Юнги в палате один.        Некоторые люди не меняются?        Не меняются...        Юнги уж точно. Иначе как объяснить его непробиваемую веру в... Во что? В лучшее? Становится одновременно смешно и горько, настолько, что грудная клетка чуть трясётся в преддверии смеха, но...        Ничего не происходит.        Юнги лишь смотрит в белоснежный потолок ненавистной клиники, да гадает, как скоро доктор Бан зайдёт проведать его.        Юнги оправдывает себя тем, что попросту не умеет бежать, разве что из дома. Но оправдание звучит откровенно слабо. Слишком слабо. Но слишком необходимо.        Даже секунды в палате движутся как-то слишком лениво и муторно, и Юнги закрывает глаза, чтобы не видеть более. Ему нужно дождаться ночи, наверное, действовать быстро. А может лучше напротив протянуть время, попытаться разузнать что-нибудь? Слишком сложно. Юнги никогда не считал себя идиотом, но сейчас считает. И от этого тоже как-то смешно, но совсем не весело.        К вене его уже привычно тянется бледно розовый раствор. От этой мысли живот неприятно скручивает, а в мозгу словно красная лампочка загорается противным "опасность. Опасность". Но Юнги не спешит предпринимать что либо. Лишь убеждает себя, что необходимо перетерпеть. Совсем чуть-чуть. Осталось чуть-чуть...        Некоторые люди не меняются?        Не меняются...        По крайней мере Юнги неисправимый оптимист.

***

       — Ну что же вы, осторожнее нужно, Юнги-щи! Вы ведь только от нас ушли — доктор Бан смеётся, а Юнги хочется выплюнуть ему в лицо наглое "сбежал", да врать , неохото, не сбежал вовсе, отпустили. Но Юнги под их дудку больше плясать не будет, он заставляет себя улыбнуться устало, выходит блекло и коротко, но этого, к счастью, достаточно, нелюдимый характер позволяет.        — Но это ничего, вы не волнуйтесь, мы вас быстро на ноги поставим! Вы главное не стесняйтесь обращаться за помощью, нам важно знать, что вы в порядке! — в порядке... О да, Юнги будет в порядке, обязательно будет...

***

      Когда Юнги встал с кровати было около двух часов ночи. Больше не думая ни о чём, он вырывает из вены злосчастную иглу и выходит из палаты.        Ему кажется, что это худший вариант, на который только может быть способен его мозг, но оставаться здесь более невозможно. И если любое действие риск, то лучше с головой в омут, хоть умирать быстро.        Пустынные тёмные коридоры страшат своей тишиной и холодом, а потому Юнги старается ступать осторожно. Больничные тапочки остались в палате, из-за чего босые ноги сильно мёрзнут, но Мин не жалеет, он убеждает себя в том, что так тише, и это неуловимо успокаивает.        Но пустынные коридоры пугают своим безмолвием.        Юнги всё чаще кажется, что за ним следят. Что Шихёк видит каждый его шаг, но это невозможно. На территории частных больниц запрещены камеры. Да и если бы были, Юнги бы уже...        А если всё таки есть?        Если с ним играют? Позволяют барахтаться, насмехаются, наблюдая за его потугами? Как бы то ни было, Юнги правда страшно. Страшно как никогда. И это вовсе не похоже на страх перед операцией или страх перед прыжком с третьего этажа.        Юнги кажется, что стены плющат его со всех сторон, что воздух неуловимо твердеет. Что внутри всё становится слишком холодным, тяжёлым, обременяющим.        Его сердце железное отчего-то болит, словно сопротивляется. У себя в голове, Юнги слышит скрежет заедающих шестерёнок.        Всё слишком тёмное, слишком не правильное, слишком... Мёртвое.        Но Юнги идёт, потому что у него нет правда отступить. Всё это, весь этот ворох тайн и недомолвок напрямую связан с ним. Почему прооперировали здесь, а не в ближайшей больнице? Почему в официальных бумагах значительно увеличили срок его комы? Почему не пускали к нему посетителей? Почему дали увидеться с Хосоком?        Юнги не уверен точно, куда ему стоит идти, но руководствуясь здравым смыслом решает спуститься вниз. Всё таки спрятать какой-нибудь потайной этаж под землёй гораздо проще, чем в облаках, верно?        Не справившись с противным волнением, Юнги зачёсывает чёлку назад пальцами, пародируя одного из дружков Хосока, и от этого тихий нервный смешок вырывается из лёгких.        Соберись, тряпка, соберись.        И Юнги выдыхает вместе со спёртым воздухом часть своих по сути бессмысленных опасений.        Я тоже люблю тебя...

***

      Спускаясь вниз по подвальной лестнице, Юнги как никогда чётко осознаёт, что до этого можно было передумать. Но сейчас он уже...        ....обречён?        А даже если и так, то... Важно ли это? Юнги не знает, но ему всё так же страшно. Черта дозволенного пройдена, а все пути назад перерезаны, а потому Юнги упрямо спускается вниз, игнорируя продрогшие ступни.        Как никогда до этого, Юнги надеется, что ошибся. Как никогда до этого надеется, что всего лишь спит.        Но ошибка на ошибке, в его жизни, ошибка на ошибке. И как бы не было смешно осознавать: сейчас Юнги прав. И он всё спускается по уходящей в темноту, почти как в ад лестнице.        Всё спускается, и спускается, и спускается...        Вниз. Шаг за шагом, шаг за шагом. Спокойно. Не торопясь. Не отступая.        Но всё в этой жизни имеет свойство заканчиваться, и лестница закончилась тоже. Очередная дверь — очередной рубеж, и Юнги, терзаемый плохим предчувствием, на этот раз не торопится. Прежде чем войти, он впервые за пару дней набирает Намджуна.        В этот раз, Ким берёт сразу. Голос его громкий и излишне встревоженный больно бьёт по ушам, но Юнги рад, правда рад. Сейчас его голос кажется как никогда важным, необходимым.        — Ты псих! Хён, чёртов псих! Да я чуть не сдох, когда узнал, что ты якобы случайно вывалился из окна! А! Зла на тебя не хватает! Ты в курсе, что полный, бесповоротный, безнадёжный..!        — Намджун... — и Ким сдувается шариком, замолкая на середине слова. Его молчание на том конце трубки выходит настолько хмурым, что Юнги почти физически ощущает его нахмуренные брови. — Здесь не подвал, а целый подземный этаж, и я уверен, что они держат Хосока здесь. Кажется, у нас больше нет недели... — Юнги старается, честно, но голос его всё равно противно подрагивает, из-за чего Мину самому за себя стыдно, он берётся за металлическую ручку, поворачивает, и на всю лестничную клетку раздаётся глухой щелчок.        — Чего?! Так. Стоп. Только не говори мне, что ты попёрся туда. Хён — голос его становится по особому требовательным, что вызывает у Юнги лёгкую улыбку. Мин не отвечает, делая очередной шаг в неизвестность.        — Хён! Так, всё, я в...        Но Юнги роняет телефон, не сумев дослушать предложения.

***

      Несмотря на то, что Юнги готовил себя к чему-то подобному, он всё же оказался не готов. Внутренне,до последнего, надеялся, что всё это ошибка. Что напридумывал себе всякого. Что это паранойя, игры разума, что с ума сошел, но...        Но он стоит здесь, в подвале одной из лучших клиник города, а вместо хлама, вместо канализационных труб, видит просторное, довольно светлое помещение. Непонятные ему механизмы горят гирляндами разноцветных огоньков. Тихонько пищит монитор...        Кажется, Намджун надрывается в трубку, но Юнги лишь перешагивает через телефон, ступая дальше. Ему нужно спешить. Инстинкты вопят о том, что нужно спешить, и Юнги подчиняется им. Он преодолевает пространство комнаты, стремясь дальше, вот только следующая дверь не открывается.        Кодовый замок придирчиво мигает красным, а Юнги умоляет неподвластное себе сердце успокоиться. Код никак не хочет подбираться, и Юнги смешно. О чём он чёрт возьми думал? И думал ли вообще?        Но сейчас важнее то, что Юнги в ловушке. Они знают, что он здесь, точно знают. У Юнги нет дороги назад, нет возможности отступить, но и продолжить не хватает сил. Мин чувствует себя пойманным зверем, а эта комната — его иллюзорная клетка.        Хотя, если начистоту, он уже слишком давно находится взаперти, его иллюзорной клеткой с самого момента пробуждения является жизнь, и чтобы он не сделал или не предпринял, факт остаётся фактом, он на крючке. Он под наблюдением. Он обречён.        Хосок советовал ему бежать,но побег здесь не поможет. Дело не в том, что он в зоне досягаемости,дело в том, что он привязан к этому месту невидимыми нитями, которые так просто не разорвать. Хосок советовал ему бежать, и именно сейчас Юнги хочет сделать это сильнее всего, настолько сильно, что от напряжения покалывает кончики пальцев.        Не волнуйся, твой мозг не пострадал...        Но Хосок ошибся. Юнги уверен, что с ним что-то не так. Юнги чувствует это почти на физическом уровне.       Юнги уже хочет вернуться к телефону, чтобы... Успокоится, наверное. Голос Намджуна мог вы внушить какую никакую уверенность, но дверь тихонько щёлкает, раскрываясь изнутри.        Хосок смотрит на него с такой пронзающей душу болью в безразличных глазах и молчит. Короткие искорки напряжения бегают по его металлическому телу туда сюда, искрятся, словно множественные короткие замыкания. Держащая дверную ручку рука дрожит особенно сильно.        Юнги отступает назад.        А Хосок улыбается ему изломанно, но так механически, словно его программа ещё не осознаёт, что тело сломано, пытается выполнить код, который выполнить уже невозможно. Губы его всё дёргаются неловко, бесполезно, пугающе, а он словно и не понимает этого. Лишь смотрит, да улыбается.        И Юнги отступает ещё на полшага назад.        Слишком невыносимо. Вместо левого глаза у Хосока развороченная, едва горящая лампочка, неаккуратно содранная кожа висит ошмётками у глазницы. Он похож на сломанного робота из старых фильмов, и Юнги смеяться хочется. Желательно громко. Желательно в истерике.        Юнги не знает, сколько точно у них времени. Юнги не готов расставаться с ним сейчас. Особенно сейчас.        Хосок смотрит ему в глаза и, видимо, видит в них что-то отрезвляющее, слишком ужасное. Он тоже отступает назад, и эта отвратительная улыбка пропадает с его губ. Пальцы его на дверной ручке сжимаются сильнее. Настолько сильно, что Юнги кажется, словно он вот вот захлопнет её. Скроется вновь.        И это так странно. Их диалог бессловный и пустой, затягивается, создавая между ними вакуум.        Юнги чувствует эту непреодолимую пропасть длиною в несколько шагов, вот только не знает, что делать с ней. Ему кажется, словно что-то важное ускользает от него с каждой секундой всё сильнее, и это отвратительное чувство постепенно порабощает все остальные.        Так... Больно?        Скорее запутанно и туманно.        Но Юнги смотрит на него сейчас. Такого слабого, такого хрупкого. Он видит того самого парня, который боялся скримеров в дешевых ужастиках и плакал на грустных моментах в мультиках.        Юнги видит своего Хосока. Вечно искрящегося счастьем. Вечно нежного и заботливого...        Ты бы смог полюбить тостер?        Механическое сердце в груди отдаёт диким, всепоглощающим холодом. Но как Юнги мог быть так слеп?        Хосок смотрит на него так, словно уже готов сорваться с места в истерике, а Юнги кажется, что у него в груди дыра. Он смотрит на Хосока сейчас, обуреваемый тысячами смешанных чувств и при этом почти полностью безразличный ко всему миру.        Эта идея не кажется ему правильной. Но разум тактично молчит, а на сердце в последнее время нет надежды, слишком оно наивно.        Эта идея не кажется ему правильной, но всё же, Юнги срывается с места, заключая Хосока в свои объятия.        От неожиданности, младший лишь моргает один раз единственным глазом. Он не дышит. Эта мысль бьёт под дых, но        Юнги ненавидит фальшь.        А значит придется смириться с правдой. В чём-то Намджун был прав. Хосок не пережил операции. Он не дышит. Он не... Живёт?        Однако, Хосок здесь, рядом. И от этого сердце неохотно, словно бы небрежно, сбивается с привычного ритма.        — Я тоже люблю тебя... — хриплый шёпот Юнги в звенящей тишине режет по ушам, но никто из них не высказывается против. Хосок ещё с секунду стоит всё так же неподвижно, словно парализовано, а после колени его подкашиваются, и они с Юнги, не сумевшим удержать на ногах металлический корпус, падают на пол.        Хосок сжимает плечи Юнги в ответ, но так слабо, словно вовсе обессиленно. А после утыкается в плечо, шепча уродливое, механическое        — Хён...        Юнги отдал бы всё, чтобы не слышать, но... Прижимает к себе сильнее. Он чувствует, как отчаянно Хосок трётся о его шею щекой, как весь дрожит в руках, словно вот-вот рассыплется.        Слабые разряды тока то и дело пронзают тело, но Юнги не отпускает, лишь шепчет Хосоку слова любви куда-то в макушку. Раньше, это младшего всегда успокаивало.        А Хосок вновь давится своим ненавистным        — Хён...        Прежде, чем рыдания сдавливают его грудную клетку.        Он не плачет, скорее кричит, выпуская в пространство лаборатории скопившуюся внутри боль. Крики его выходят обрывочными, словно всхлипы, но отчаянными, словно вой. Они врезаются Юнги в память рыболовными крючками, прочно и навсегда.        Навсегда в сердце...        Но Хосок всё старается заглушить их у Юнги в плече, словно от этого правда есть хоть какой-то толк, словно от этого станет легче, словно он скроет таким образом бушующие внутри чувства...        Хосок плачет. А Юнги слышит в коридоре тихие шаги. Знает, кому они принадлежат. Но лишь обнимает сильнее.        Андроиды плакать не способны, но Хосок сейчас не просто плачет. Это кажется Юнги довольно неуместной последней мыслью, но...        Ни о чем другом он думать уже не хочет.        Не тогда, когда они вместе.