.....
26 мая 2022 г., 21:44
***
Это не выглядит убедительно. По крайней мере Юнги так не думает. Он всё сидит на полу, обнимая Хосока за плечи и никак не может разобраться в окружающей его реальности. Притихший Хосок предельно напряжён, он больше не кричит и не плачет, лишь сидит, прижимаясь ближе и цепляясь за больничную рубашку дрожащими пальцами. Он напуган, точно напуган, настолько, что если бы ему правда необходим был воздух, у него бы точно возникли проблемы. Но Юнги, к своему удивлению, его эмоций не разделяет. Он находится словно не здесь, далеко, далеко отсюда. Всё вокруг сон. Сон глупый и бессмысленный, но Хосок всё дрожит почему-то, и Юнги приходится заставить себя мыслить здраво. Он прислушивается. Шаги со стороны лестничной клетки становятся всё более отчётливыми, узнаваемыми. Хосок отстраняется от него, и Юнги тоже приходится отпустить руки. Но поворачиваться к выходу Мин не спешит. Лишь вслушивается в оглушающую тишину, отстранено рассматривая ресницы Хосока, сухие но дрожащие. Весь он сейчас словно оголённый провод, только тронь и не избежать катастрофы, всё с тем же ленивым отрицанием, Юнги вспоминает, как меньше минуты назад Хосок плакал у него на плече и думает о том, что всё же невольно тронул. Молодец, что тут скажешь? Дверь за спиной открывается бесшумно, но Юнги упрямо смотрит лишь на Хосока. Чон его взглядов не разделяет, его собственный взгляд устремлен Юнги чётко за спину. Лампочка в глазнице у него беспомощно мигает, из-за чего по телу прокатывается особенно сильный электрический заряд. Но Хосок словно не замечает. Он сидит, зачарованный, словно готовый ко второй смерти, Юнги не выдерживает. Он оборачивается, краем глаза замечая, как тяжёлый ботинок доктора опускается на забытый у порога смартфон. По помещению проносится противный хруст, и Юнги морщиться, всё ещё не до конца воспринимая реальность. Шихёк больше не улыбается. Он не выглядит рассерженным, не выглядит внушающе, скорее просто очень устало, однако, в глазах его плещется сталь с отблесками незримой опасности. Юнги чувствует беду загривком. А доктор всё стоит, не спеша двигаться, его равнодушно усталый взгляд анализирует ситуацию, проходится по комнате из раза в раз и, наконец, останавливается на глазах Юнги. Их взгляды встречаются, но это сейчас не самое важное. В руке Шихёк сжимает пистолет, так привычно и скучающе, словно это всего лишь канцелярская ручка. Словно оружие лишь продолжение его руки. Что-то привычное, почти родное. Его спокойствие распространяется по помещению вместе с иллюзорным запахом гари, оседающим у Юнги на языке. В голове у Мино проносится мимолётная мысль о том, что им не выбраться, но сидящий за спиной Хосок держит его, не давая опустится на дно в безграничные воды усталости с привкусом отчаяния. Мышцы слушаются вяло и слабо, мысли движутся медленно. Юнги спокоен. Словно скала, которую не потревожить, напряжен, возможно, но больше спокоен. Но от этого не лучше, напротив, Юнги кажется, что разум его разжижается с новой скоростью. Словно по венам у него течёт успокоительное вместо крови, а в голове вместо головного мозга зияющая дыра, но... Не волнуйся, твой мозг не пострадал Юнги доверяет ему. Юнги не так важно, что течёт у него вместо крови, если Хосок сидит на холодном грязном полу у него за спиной. Что в такой ситуации вообще может быть важнее? Юнги хочет обернуться, хочет сжать чужую ладонь ободряюще, хочет снова прижать к себе, поделиться бесконечностью своего спокойствия. Но доктор всё ещё здесь, прожигает в Юнги пылающие дыры взглядом. Он ловит каждую эмоцию, пробирается в голову вместе с воздухом. Юнги даже кажется, что вот-вот,и доктор наденет свои стерильные перчатки, чтобы собственными пальцами вскрыть неподатливый череп. Рассмотреть там всё в подробностях под микроскопом. Они снова встречаются взглядами, ища друг в друге что-то, но не находя ничего, кроме непробиваемой невидимой стены. Слишком замкнутые, чтобы раскрыться, слишком сложные, чтобы быть понятыми. Если бы это был фильм, он был бы определенно в любимых жанров Намджуна. Но это не фильм, это всего лишь часть жизни, которая Юнги очень не нравится. Шихёк кивком головы заставляет встать, и Юнги встаёт, изо всех сил напрягая непослушные мышцы. Несмотря на спокойствие разума, тело одеревенело, оно казалось чужим и неповоротливым. Но Юнги встал. А Хосок остался на месте. Шли секунды, а Юнги все не рисковал обернуться к нему. Под пристальным взглядом Шихёка дышать постепенно становилось всё сложнее, словно одно его присутствие превращало помещение в газовую камеру. В какой-то степени, Юнги даже позавидовал Хосоку из-за того, что тот не зависит от дыхания, но тут же прогнал эту отвратительную мысль подальше. Доктор нахмурился, выдавая своё нетерпение, а Юнги почему-то не сомневался, что он выстрелит, что сможет. На всё способен. Глаза его горят чем-то неуловимо безумным, пугающим. Но вот Бан переводит взгляд чуть в сторону, наконец, уделяя всё своё внимание Чону, а у Юнги внутри всё начинает с бешеной скоростью оттаивать, все стены рушатся, а спокойствие начинает обращаться прахом. Но Мин всё стоит, стараясь держать лицо зачем-то. Сам себя не понимает, просто надеется, что своим видом вдохнёт в Хосока хоть немного призрачной защищённости. Губы у Бана растягиваются в улыбку, одновременно добрую и такую опасную, что у Юнги мурашки пробегаются по спине. Он слышит, как Хосок сзади издаёт тихий, задушенный паникой звук, и внутри замирает всё от колющего беспокойства. Когда Бан начинает говорить, голос у него очень мягкий, почти ласковый, окутывающий своим теплом, но лишающий воздуха. — Сок-а, вставай, милый, не бойся, я не буду ругать тебя за очередную ложь. — но Хосок всё не встаёт, мысленно стараясь забиться в несуществующий угол, а Юнги продолжает холодеть изнутри. Бан хмурится вновь, недовольный результатом, он повторяет с нажимом — Вставай — а Хосок как сломанный, всё не двигается. Юнги даже кажется, что с его приходом, в Хосоке и правда сломалось что-то. Тот стержень, что позволял ему жить здесь всё это время. Тот, что позволял улыбаться, врать, молчать, выглядеть беззаботным и отрешенным. Доктор щёлкает предохранителем, целясь Хосоку в ноги, а тот сидит, всё не реагирую. Парализованный страхом и беззвучной паникой. Напряжение внутри Юнги сжимается всё сильнее, словно пружина, готовое вот вот разорвать изнутри и он, не выдержав, зовёт Хосока по имени. Бан выгибает бровь, а Юнги повторяет настойчивее. — Хосок — Чон сзади чуть копошится, но полноценных движений делать не решается. Он то ли не осознаёт опасность, то ли напротив осознаёт её слишком хорошо. — Давай, маленький — и Юнги впервые в жизни так сильно мечтает стать услышанным, пробиться сквозь чужую мысленную истерику. Впервые в жизни осознаёт, что его ребячество на сцене лишь глупый фарс, что слов у него в запасе слишком мало, а те что есть слишком бесполезны. Но Хосок встаёт, отчаянно хватаясь за больничную одежду. Юнги помогает его под пристальным взглядом, придерживая за локоть, чтобы не упал. Чон так и не поднял ни на кого глаз. Он выглядел забито и жалко, а бегающее туда сюда электричество добавляло ему некой нереальности. Он всё также стоял в проёме, и это придавало его образу ещё больше потерянности. — Заходите, не стойте в дверях — на этот раз Хосок, словно собравшись заново, среагировал раньше, его и без того слабая хватка ослабла ещё сильнее, но окончательно не исчезла. Он потянул Юнги к двери неуверенно и всё так же слабо, но несмотря на это, Юнги послушно последовал за ним. Внимательные глаза доктора всё не выпускали их фигур из вида, и Юнги внезапно осознал, как же он за эту ночь устал. Перешагнув низкий порог, Мин огляделся, но Хосок не остановился, он шёл уже увереннее, не дожидаясь приказа. В этот раз, Юнги вынужден был довериться ему, он доверился даже тогда, когда Хосок потянул его в тесное подобие камеры, находящееся в самом углу. Перешагивая очередной порог, Юнги не был уверен в том, что конкретно он чувствовал, но если задуматься, то, пожалуй, давление. Словно потолок обрушившись, упал на плечи. Да, пожалуй, и правда давление. И усталость. Всего лишь усталость.***
Эта тишина была особенно угнетающей. Хосок сидел так близко, что почти касался Юнги локтём, но специально не трогал. Он больше не искал защиты, лишь сидел уткнувшись лицом в колени. Поза его выдавала равнодушную, болезненную отстранённость. Но Юнги на него не смотрел, полностью сосредоточившись на ленивом копошении Шихёка. Это было важнее. Юнги убеждал себя, что это важнее. Доктор всё ходил из стороны в сторону, выдавая рассерженность каждым небрежным жестом. Однако не хмурился, не кричал, не осуждал. Он держал себя в руках. Так же, как и Юнги. Как Хосок. Все они, все трое сейчас изображали кого-то другого, прятались от взглядов, ускользали сквозь пальцы. Все они уже постепенно начали забывать свои имена. Лишь помнили, что должны сделать. По крайней мере, Юнги казалось, что он прав. А потому Мин лишь упрямо наблюдал за Шихёком, изо всех сил стараясь не обращать на Хосока своего внимания. Это помогало сосредоточиться. Жестоко но действенно. Секунды пробегали всё вперёд, вперёд, в гнетущей тишине, нарушаемой лишь торопливыми шагами да писком аппаратуры.***
— Хён... — и этот тихий голос был ошибкой. Точно. Юнги поворачивается к младшему излишне резко, не сумев унять забитых в угол сознания эмоций. Хосок шарахается от его взгляда как от удара, опускает подобие глаз вниз, избегая встречи взглядов, но всё же, набравшись достаточно смелости, повторяет — Хён — в голосе его механическом бьющая по оголенным проводам нервов мольба, голая до откровенности. И Юнги не выдерживает, ощущая, как весь тот коктейль чувств, что он испытал за последние сутки детонирует, сметая на своём пути остатки здравого смысла. В голове у него калейдоскопом неясных образов проносятся воспоминания: раскрытое окно в общаге и спящий голос, доброжелательные улыбки персонала и изломанная улыбка Хосока, подземная лаборатория и крик... — Хён... А голос у Хосока с каждым разом звучит всё слабее, тише, словно Чон растворяется в воздухе всё сильнее каждый раз не получая ответа. Голос этот достаёт до металлического сердца мерно бьющегося внутри. Голос этот лишает остатков рассудка, стирая все тщательно возводимые стены в пыль. Голос этот одновременно пьянит и бесит до горящих от желания ударить рук. Голос этот... — Хё.. — Замолчи. — Юнги не говорит — рубит. Сгоряча, с отчаяния. Сильно и жестоко. Хосок прижимает колени к груди, словно хочет уменьшится до размеров чего-то маленького и незначительного. А Юнги впервые настолько жалеет, что не может оценить безвкусность его, наверняка, цветастого свитера. Шихёк оставил их одних уже около часа назад. Он ушёл спешно и словно бы испуганно, после череды телефонных звонков. Юнги надеется, что звонила ему смерть. Все пять раз желательно. Шихёк оставил их одних около часа назад, и весь этот час они провели в молчании. Напряженном настолько, что почти траурном. Целый час. И всё это время что-то внутри продолжало скручиваться, заплетаться в гордеевы узлы, причиняя при этом раздражающую глухую боль. И всё это время Хосок был так близко. Рядом. Настолько, что едва-едва не касался Юнги своим локтём. Вот только близость его оказывала на Юнги странное, почти необъяснимое влияние. От осознания кружилась голова. Внутри разгорались тысячи пожарищ, словно один лишь взгляд чужих глаз запустил необратимый механизм разрушений. Словно поджёг фитиль, запустив череду ужасающих последствиями взрывов. А потому этот тихий голос стал ошибкой. Фатальной. Точно. Он стал очередным спусковым крючком, на дороге к всепоглощающему безумию. А потому это тихое — хён... Эта мольба о помощи, мольба о прощении затерялась в хаосе чувств. А потому холодное "замолчи" стало не словом — ударом. И Хосок прижал коленки к груди, словно мечтая скрыться от горящего опасностью взгляда Юнги. У Хосока, увы, не было путей к отступлению. У него не было выбора, возможно, не было даже воли. В андроидов превращают лишь людей с повреждениями головного мозга. Никак иначе. А значит Хосок просто не может быть прежним. Он лишь качественная подделка. Настолько качественная, что Юнги не чувствует подмены. Настолько качественная, что смотря в его глаза, он видит жизнь. Что слушая его крики, он слышит вопящую вместе с ним боль. Но Юнги Ненавидит Фальшь Точка. Финиш. Юнги не может поверить ему, не имеет права. Но Хосок прижимает колени к груди, стремясь исчезнуть со страниц этой жизни, а Юнги хочет обнять его так сильно. Обнять и успокоить неловкими касаниями. И Юнги начинает. Это похоже на избиение инвалида, но Юнги начинает. Он бьёт вопросами. Ранит каждым словом, разрывая душу, даже две, но остановиться не может. Уже нет. Слова льются из него вместе с горечью взбесившихся эмоций. — Что это за место? — Хосок знает. Юнги видит по опущенным глазам, Хосок знает. Но молчит, лишь мотая головой из стороны в сторону, упрямо, напряжённо, отчаянно. Им бы успокоится, перевести дух, но Юнги наседает. — Что он замышляет? — а Хосок молчит, напрягаясь всё сильнее с каждым вопросом. — Почему он скрыл от окружающих дату моего пробуждения? — я не знаю... — его голос дрожащий, с примесью металлического скрежета на секунду теряется в удушающей тишине, но Юнги не отступает. — Врёшь! — голос его на мгновение срывается, из-за чего Хосок вновь дёргается прочь, от неожиданности вскидывая голову вверх. — Что с твоими глазами? — удар. — не знаю... — Что с моим зрением? — ещё удар. — я не знаю... — Почему он провёл операцию без ведома твоих родственников? Почему ты чёрт возьми так похож на себя?! И... Смерть. — Потому что это и есть я! — Юнги вздрагивает от его крика, словно они с Хосоком вдруг поменялись местами. У младшего лихорадочно горят глаза и беспорядочно вздымается грудная клетка. Он дышит судорожно, часто, через силу и... По привычке. — Потому что я живой, хён! Потому что мой мозг не пострадал при аварии! Приговор. Юнги хочется усмехнуться со всей доступной ему желчью. И вопрос сам срывается с искорёженных нервами губ. — А твой? — Что? — вопрос этот сам срывается с искорёженных нервами губ. Потому что Юнги не понимает, он не осознаёт, как это возможно. Он лишь смотрит на Хосока, ощущая, как пол под ногами уходит вниз, а пазл в голове постепенно начинает складываться в цельную картину. У Юнги так много вопросов. Ему так много хочется сказать, ведь это значит, что... Это... Но Хосока уже не остановить. Он сидит перед ним на грани истерики, уже второй раз за ночь. И снова из-за Юнги. — я люблю тебя, хён — ты бы смог полюбить тостер? — Потому что я блин понимаю, что происходит, всё понимаю, хён! Это ты... Это ты не думаешь. Потому что я очнулся во время операции. Потому что я чувствовал всё, что он делал со мной, всё понимал. А потом притворялся неделями, что эксперимент не удался, что я машина, хён, что я не чувствую, что я не думаю, что я хороший мальчик! Хосок вдруг смеётся коротко и истерично, а Юнги становится страшно. Этот смех страшнее, чем лестница ведущая вниз. Страшнее призывно раскрытое окно. — Это всего лишь я, хён, и я помню как мы встретились, как мы впервые поцеловались, как я хотел познакомить тебя с родителями, но в последний момент струсил и ляпнул, что у меня есть девушка, а ещё помню, как мы после просили Ёнсон нам подыграть... А Юнги молчит. Ему вдруг кажется, словно его обесточили. В теле внезапно закончились все силы. Выгорел как сухостой по весне. Он правда устал. Очень, очень устал. Эти эмоциональные качели утомили его до дрожащих рук и тёмных кругов перед глазами. Юнги молчит. Он не в силах сказать Хосоку хватит. Ему просто больно. Но уже не за себя... — Я вдруг просто понял... Понял... Что могу защитить тебя только так... Только если сорву эксперимент... Сделаю его неудачным, не оживу. Я решил остаться здесь... Чтобы ты ушёл, хён... Просто ушёл... ...ушёл... Господи, как же Юнги счастлив, что остался...***
Было уже почти утро, по крайней мере об этом твердили внутренние часы. В лаборатории было тихо, лишь изредка пищали надоедливые приборы, но и они Юнги уже почти не тревожили. Хосок, уставший после очередной истерики, тихонько лежал у Юнги на плече, прижимаясь к старшему всем своим, превратившимся в хлам телом. Возможно, из-за того, что Чон, наконец, успокоился, короткие замыкания стали значительно реже, Юнги не знал точно, но ему казалось, что он прав. Хрупкий покой можно было почувствовать почти физически, он ощущался словно редкие снежинки светлым зимним утром. Он оплетал из невидимыми нитями, невесомо, едва-едва касаясь перемолотых в прах душ. Нестерпимо хотелось курить, желательно, в их тесной картонной коробке, по ошибке именуемой комнатой. Желательно, у раскрытого окна с убогими занавесками. Хотелось, чтобы Хосок, как раньше, напевал себе под нос что-нибудь из летнего репертуара sistar, чтобы глупо но так легко. Чтобы сердце трепетно сжималось, а губы растягивались в улыбке. Хотелось, чтобы время обратилось вспять, чтобы не было ничего, а Хосок тогда сказал, что не доверяет. Чтобы остановил. Но Хосок никогда не останавливал, и сам не останавливался. Юнги хмыкает тихонько, сжимая чужую ладонь крепче и чувствуя, как Хосок сжимает в ответ. Было уже почти утро, по крайней мере, об этом шептали внутренние часы. Было уже почти... А потому Юнги представлял себе рассвет. Представлял их уютную, в край захламлённую комнату, сочетающую в себе блеклые серые обои и яркий тёплый плед. Представлял их будущее счастье, так иррационально и сентиментально. Ведь Юнги не такой вовсе. Юнги грубый и холодный. Он амбициозный, упрямый придурок без тормозов... И последнее, как оказалось, во всех смыслах. Ведь Юнги не такой вовсе, нет... Но он сжимает холодную руку самого дорогого для себя человека и хочет писать стихи о своей любви. Так глупо и сентиментально...***
— Что он сделал с тобой? — было на удивление спокойно и уныло. Хосок на его плече завозился немного, устраиваясь по удобнее, видимо, состояние опустошенности полностью разделяя. — Модифицировал, наверное, я не знаю, как это называется — Юнги усмехается горько, поглаживая Хосоку руку большим пальцем. В груди всё сильнее разрасталось странное чувство упущенного времени. На краю сознания надоедливой мухой крутилась мысль о том, что нужно было предпринять что-то, что-то особенное, что-то важное. Но в голове было слишком пусто, а в груди... Сложно... — И зачем? — хотя было ли это до сих пор важно? Юнги не знал, да и уже не очень стремился узнать. Секунды текли медленно, но упорно не останавливаясь, не давая возможности передохнуть. Хосок пожимает плечами лениво и небрежно. На фоне пищала аппаратура, а Юнги всматривался в надоевшие оттенки серого, придающего ситуации дополнительные очки уныния. — Хотел посмотреть, возможно ли сохранить жизнь человеку при гибели тела... Мы не говорили об этом... Ни о чём не говорили... — Юнги мычит понимающе, прикрывая уставшие глаза и сосредотачиваясь на голосе. Слишком родном, чтобы быть чужим. Слишком чужом, чтобы быть родным. — Точнее... Иногда он говорил со мной, вроде пытаясь объяснить свои действия... Как знаешь, монолог с самим собой, не знаю. Ты тоже иногда так делаешь, когда погружаешься слишком глубоко в себя. — Думаешь, он скоро вернётся? — Юнги морщится от вопроса как от головной боли. Видеть Шихёка не хочется. Погружаться в атмосферу ужаса не хочется тоже. Временное перемирие и без того воспринимается почти болезненно, словно что-то неправильное, инородное. Но несмотря на это слишком необходимое, чтобы бросаться в омут с головой снова. Слишком. — Думаю да, я разговаривал с Намджуном до прихода сюда, думаю, он сделает что-нибудь — Хосок усмехается почти привычно и правильно. Почти. — Надеюсь, это "что-нибудь" будет не таким абсудрным безрассудством, как у тебя! — Юнги хмурится и чуть пихает Хосока в бок локтём, а младший смеётся коротко, но необходимо. Смех его в лаборатории ощущается глотком свежего воздуха. Чем-то слишком важным. Слишком личным. Слишком. И Юнги снова улыбается, прикрывая глаза.***
Хосок лежал у него на коленях и смеялся неловко, неуклюже, хрипло, а Юнги не мог избавиться от ощущения чего-то механического, инородного, но всё равно улыбался в ответ. — А потом помнишь, я навернулся с пригорка и разодрал рукав. Я был настолько пьян, что смеялся как ненормальный, а ты стоял, такой хмурый-хмурый и прохожим говорил, что не знаешь меня. А сам то сигарету не с той стороны поджог!***
— Он говорил, наше зрение как-то связано с его эксперементом... При вторжении в разум он что-то там сломал? Я не знаю... Но это что-то типа маячка, что всё прошло успешно. Помню, он говорил Сондыку как-то, что наши случаи диаметрально противоположны. Мне хотели сохранить способность мыслить при механическом теле, а тебя, при полном выздоровлении пытались её лишить... — голос у Хосока был тихим. Слова его словно бы крались по пространству, аккуратные, мягкие. Он пребывал в зябкой задумчивости, уставившись в стену отстранённым взглядом. — Подопытных они искали долго, а потом подвернулись мы... Месяцы ожидания, годы подготовки... И вот мы здесь, хён... Всего лишь случайность! — и голос его дрогнув, срывается на последнем слове — Это не было спланировано, не было предрешено судьбой, всего лишь не повезло... На нашем месте мог быть каждый, абсолютно каждый, хён, разве это не страшно? А Юнги молчит. Хосок изначально был прав, снова, Юнги не хотел этого знать. Не хотел этого чувствовать. Не хотел осознавать, что жидкость, которую так упорно выдавали за лекарство разжижала мозг. Что фальсификацией дат они пытались максимально продлить его пребывание в больнице. Что его парень изо дня в день буквально чувствовал, как его разбирают на части. Юнги не хотел думать о своей ошибке, она стоила им слишком многого. Но он смотрел на Хосока, вспоминал, как бессвязно тот пытался прогнать его по телефону и, наконец, постепенно осознавал, что младший чувствовал, чем рисковал. Он смотрел и ему было больно. — Я люблю тебя, хён...***
Доктор врывается в комнату внезапно. Юнги, кажется, задремал ненадолго, потому что, когда он встревоженно раскрывает глаза, Хосок уже сидит рядом, так близко, что едва не касается старшего своим локтём. Но не касается. Шихёк не тратит времени, он бросается к камере. Дверь раскрывается резко, с будоражущим душу скрипом, от которого Хосок беспомощно вжимается в стену, стремясь убежать, скрыться, словно считает, что Бан будет снова пытать его прямо здесь, в тесной камере, без привычного оборудования. Юнги чувствует его страх. Страх этот ощущается бешеным штормом на ментальном уровне, сметает все мысли, словно цунами города. Юнги его понимает. Глаза у Шихёка лихорадочно горят, когда он вскидывает свой пистолет, направляя дуло Юнги в голову. Хосок дёргается вперёд, замирая сразу же. В глазах его что-то неуловимо меняется. Он боится, так сильно боится, что Юнги видит это невооружённым взглядом, и Шихёк, бесспорно, видит тоже. Взгляд у Хосока какой-то дикий, загнанный, на всё готовый, а потому, когда Шихёк медленно и чётко, с леденящим холодом произносит. — Выходи Смотря Хосоку при этом прямо в глаза, Хосок выходит не обернувшись.
