прикоснуться...

***

       — Как ты себя чувствуешь? — Хосок садится на край кровати осторожно, боясь побеспокоить, Юнги прикрывает глаза.        Голова нещадно раскалывается, а потому Мин позволяет себе расслабиться и спихнуть на Хосока все заботы. В последнее время настроение у него в основном апатичное, и бороться с этим слишком сложно. Не хватает мотивации.        Хосок касается волос Юнги, мягко убирая чёлку, чтобы не лезла а глаза, и даже в прикосновении этом чувствуется иллюзорная нежность. Невольно, Юнги улыбается, наслаждаясь ощущением чего-то правильно тёплого в груди.        Сейчас Юнги улыбается. Улыбается, потому что ему хорошо, потому что они с Хосоком снова вместе, а вчера гуляли с Намджуном в парке. Улыбается, потому что снова может себе это позволить.        Улыбается, осознавая, как же много воды утекло с тех пор, как они были...        Счастливы?        Свободны?        Хосок сидит на кровати, на самом краешке, чтобы не побеспокоить, а Юнги кажется, словно он снова в больнице. Словно только-только глаза раскрыл, а Хосок сидит у его кровати на табуретке и вот-вот скажет:        — Не волнуйся, твой мозг не пострадал, поэтому доктор Бан заменил лишь не особо важные органы.        Сейчас Юнги улыбается вроде бы, учится жить потихоньку, совершая первые неуклюжие шаги.        А тогда, мог только вспоминать...

***

      Взгляд у Хосока какой-то дикий, загнанный, на всё готовый.        Юнги просыпается внезапно, вскакивая с кровати, путаясь в одеяле. Его трясёт, так сильно, что сначала он не понимает, что происходит с ним, что происходит в реальности. В голове у него до сих пор звучит холодное, как смертельные приговор "выходи", после которого в груди что-то болезненно оборвалось.        — Хён? — Хосок поднимает голову с подушки, пытаясь придать голосу встревоженность, а Юнги его не слышит. Он слышит лишь отдаляющиеся шаги Шихёка и его грубое: "подписывай". Юнги слышит плачь Хосока, крики Шихёка. Юнги снова чувствует острое чувство беспомощности, Юнги...        — Хён — на этот раз Хосок говорит значительно громче, он приподнимается на локтях, разглядывая из темноты. Юнги переводит на него рассеянный взгляд, не узнавая до конца. Но когда, младший мягко обнимает со спины, кладя подбородок на плечо, Юнги становится значительно легче.        — Я в порядке... — и голос у Юнги звучит неубедительно хрипло. Хосок слышит, точно слышит, но не спорит, лишь касается щеки губами, так мимолётно и обыденно, что тепло и ценно.        И Юнги позволяет себе облегченно выдохнуть. Сон.

***

      Юнги, к сожалению, слишком многое себе позволяет помнить. Воспоминания окутывают его, словно невидимые но очень прочные цепи, словно незримая сеть неизвестных лекарств.        Юнги лежит на кровати, раскинув руки в стороны и, по привычке, щурится из-за попадающих в глаза солнечных лучей. Это вроде уже и не необходимо, но разум до сих пор на новый лад не перестроился. В любом случае, Юнги об открытом окне думает с глухим раздражением, жаль лишь, что солнце заставляет Хосока улыбаться так радостно, что почти натурально.        Можно и потерпеть.        Не в силах выносить свой тесной серенький мирок далее, Юнги прикрывает глаза, из-за чего воспоминания накатывают на него с новой силой, словно стремясь похоронить заживо.        Юнги не боится, он окунается в них равнодушно, почти отстранённо, но обязательно с осознанием того, что всё в порядке. Всё почти хорошо. Почти.        Воспоминания топят его, давят всё с новой и новой силой, скребутся о ребра изнутри...        Но Юнги ещё жив, несмотря ни на что жив. И это радует правда, вот только ноющей пустоты внутри не исключает.

***

       — Выходи — и Хосок выходит не обернувшись. С тихим щелчком за ним закрывается дверь.        С тихим щелчком внутри Юнги что-то противно ломается. Словно сбой в системе или погнутые шестерёнки.        Шихёк подводит Хосока к столу, протягивает ему какие-то документы, и до Юнги, как из под толщи воды доносится всё такое же холодное        — Подписывай.        Вот только Хосок не движется, Шихёк кричит "ну же", и Чон, вздрогнув всем телом, берёт документы в дрожащие руки. Взгляд его мечется испуганно по буквам, а после от закрывает ладонью рот, словно пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания.        — Не могу...        И Юнги всё же решается поднять на него глаза. Хосок стоит всё так же закрывая рукой рот, он шепчет, словно заведённый своё "не могу", как молитву, как мантру. Но не помогает, Шихёк бьёт, не то чтобы сильно, скорее символически, чтобы привлечь внимание и привести в чувства, а потом хватает Хосока за скулы, заставляя смотреть себе в глаза, не давая на побег ни права, ни возможности.        — Если не подпишешь, мне будет терять уже нечего, понимаешь, Хосок-а? — взглядом доктор скользит по лаборатории, останавливаясь на Юнги демонстративно и безапелляционно, от чего Хосок всхлипывает тихо, выпуская бумаги из ослабевших пальцев. А Шихёк лишь улыбается доброжелательно, отпуская его и отходя на полшага назад, словно предвидев, что как только он выпустит Хосока из рук, тот упадёт на пол изломанной куклой.        — Я же надеюсь, что мы поняли друг друга, правда, Хосок-а? — но Хосок не смотрит на него. Не смотрит на его улыбку. На протянутую ему ручку, самую короткую — синюю. Он даже на Юнги не смотрит, лишь открывает рот, не в силах произнести и слова.        И это время кажется Юнги самым длинным. Он не понимает, что происходит, не может ничего изменить, и остаётся ему лишь смотреть обеспокоенно, на то, как солнце его разваливается на части на полу подземной лаборатории.        — Хэй, я справлюсь, ты же доверяешь мне?        И нет, нет, боже, нет. Не отвечай согласием... Не совершай ошибку.

***

      Юнги помнит.        Помнит, как в то же утро Шихёк Хосока оперировал, спешно вставляя новый глаз, устраняя короткие замыкания. А Хосок молчал. Сколько это длилось? Вопрос.        Время от времени Хёнсок отвечал на всё новые и новые телефонные звонки, всё отмахивался, просил протянуть время, злился. Столько эмоций на его лице Юнги не видел никогда. Словно маска его вдруг спала, открывая человека отвратительного но живого, существующего.        Юнги помнит.        Он смотрел с каким-то отчаянным мазохизмом, наблюдал за тем, как Хосока вскрывали быстрыми резкими движениями, как искрились под его кожей провода, как время от времени Чон дёргался невольно. Как он молчал...        Шихёк всё ковырялся внутри, то и дело что-то безжалостно вырезая, что-то добавляя. А Хосок молчал. Кулаки его не сжимались беспомощно, взгляд не искал помощи. Он лежал на операционном столе словно манекен. Бездушный механический робот.        Юнги помнит.        Даже сейчас помнит. Ему всё кажется, словно времени прошло слишком мало, словно рана была нанесена слишком глубокая.        Возможно и так.        Возможно...        Вот только Хосок, казалось, и не помнил вовсе. Он смеялся, смотрел глупые фильмы, всё так же боялся скримеров. Он стремился погладить каждую дворнягу в парке, смеялся громко с механическим скрежетом.        Он жил, а Юнги был счастлив, но всё равно завидовал.        Потому что помнил.        Ещё помнил, как в самые первые дни, Хосок прижимался к его груди в немой истерике и рассказывал сбивчивым шёпотом. Делился переживаниями, болью, одиночеством. Делился своим страхом, граничащим с паникой.        Юнги помнит. Хосок боялся, что его не примут. Что он не будет нужен. Что больше не увидит мать, Намджуна, многочисленных друзей, приятелей. Хосок боялся выходить из дома. Боялся включать телевизор. Боялся бы даже дышать, если бы был на это способен.        А Юнги обнимал, но вместе с ним боялся.

***

      Они ушли сразу. Как только Шихёк доделал последний штрих. Они ушли. Вдвоём. Так ничего и не объяснив. А Юнги остался. Наблюдал за мигающими в разнобой лампочками бездумно и устало.        Болела голова.        Так сильно, что хотелось кричать срывая голос. Но не получалось ни уснуть, ни перестать думать.        Стены холодные и такие же усталые давили на него всё сильнее с каждой секундой, хотя Юнги вовсе и не считал себя человеком, боящимся замкнутых пространств. Как видно, зря.        Время шло. И это было главное. Юнги ждал, то и дело смыкая уставшие веки. Время шло. И это было главное, потому что всё имеет свой конец. Юнги повторял себе это снова, снова, снова... Но в голове все мысли расползались, расплывались пятнами под глазами.        Было больно, но Юнги ждал. Хоть головная боль и прогрессировала. Хоть апатия и накатывала словно волна раз за разом. И с каждым разом Юнги разбивался всё сильнее, пропадая где-то в своём одиночестве.        Они вернулись всё так же вместе. Но Шихёк не стал заводить Хосока в камеру, вместо этого кивнул ему на кушетку мимолётно, словно по привычке, а Чон послушался. Он словно вдруг вспомнил, что должен быть лишь хорошим мальчиком, что не должен мешать, вмешиваться. И не вмешивался.       Шихёк подошёл и, опустившись перед камерой на корточки, улыбнулся.        — Как ваще самочувствие, Юнги-щи? — Юнги не смог сдержать недовольство, но Шихёк, казалось, не расстроился вовсе. — Вы знаете, что это? — из внутреннего кармана Шихёк достал те самые бумаги, и Юнги нахмурился. А Шихёк продолжил так, словно ему изначально не нужен был ответ. — Это согласие на операцию, подписанное неким Чон Хосоком на грани жизни и смерти. Здесь говорится о том, что господин Чон Хосок, находясь в твёрдом уме и здравом рассудке, будучи совершеннолетним и дееспособным человеком, дал своё согласие на модификацию своего тела. В целях науки и выживания, конечно же.        И Юнги кажется, что это маленький конец. Проигрыш. Он переводит на притихшего Хосока взгляд, но тот не отвечает, словно намеренно прячется. И Юнги, к сожалению, может его понять.        Им теперь с Шихёком не справиться...        — Таким образом, Юнги-щи, проблемой остаётесь лишь вы. Хосок уже дал пресс конференцию и интервью о своём чудесном спасении. Я теперь герой, мои эксперименты, скорее всего, узаконят. Введут огромную цену, обогатятся. Так иронично, вы пытались спасти своего парня, но погубили столько жизней! Прискорбно. Очень, очень прискорбно. — и Шихёк встаёт, деловито засовывая руки в карманы.        — Чтобы вы не говорили, вам уже не поверят. Но всё же, за вашу помощь и молчание, я могу предложить кое что... — Шихёк улыбается, а у Юнги с губ срывается лишь один вопрос...        — Зачем... — но несмотря ни на что, Шихёк понимает его прекрасно.        — Вывести Хосока на чистую воду было так сложно, правда, что ваша встреча была неизбежна. Как бы прискорбно это не обернулось, я добился своего.

***

      Он позволил им уйти. Наверное, это было главное. Но Юнги не мог отделаться от мысли, что облажался. Не мог, когда с глупой улыбкой оправдывался перед вызванной Намджуном полицией. Не мог, когда сжимаю руку Хосока на крыльце больницы, окруженный вспышками камер.        Просто не мог, потому что правда облажался.        Груз ответственности давил на него после каждого нового выпуска новостей. После каждого совместного выхода в магазин. После каждого тихого признания...

***

       Юнги помнит, была ночь. Ветер из раскрытого окна тревожил их уродские занавески, но это было не главное. Хосок сидел на полу с чашкой растворимого кофе и голос его был очень тихий.        — Он тогда мне не поверил, знаешь. Я... Такой дурак, завалил один из его глупых тестов и он понял. Понял, что я вру ему, но я не признался. Всё стоял на своём зачем-то... Не знаю... Он вырезал мой глаз, чтобы вскрыть и посмотреть, как я вижу мир на самом деле... Я тогда знал, что он поймет. А ещё знал, что найдет способ и до тебя добраться... — Хосок делает вдумчивый глоток, чтобы дать себе передышку и несколько секунд молчит — Доктор ушел к Сондыку, а телефон оставил, я понял, что это шанс. Сломал крепления и позвонил... А голос... Не слушался совсем. Мои мысли после его операций всегда путались... Это... — Хосок задумывается, глядя в распахнутое окно. Он молчит долго, почти минуту, и Юнги уже думает, что откровения закончились, но Хосок неожиданно продолжает — Страшно на самом деле... Когда тебя вот так режут. Разбирают, собирают... А ты чувствуешь, но ничего не делаешь... Очень страшно, хён...        Юнги помнит. Была ночь.Ветер из раскрытого окна тревожил их уродские занавески, но это было не главное. Он тогда Хосока поцеловал, выдыхая сигаретный дым в чужие губы.        Для них новых, разбитых, это было впервые

***

       — Ты же выпил лекарство? — Хосок сжимает его руку с теплой, словно летний ветер улыбкой. Юнги морщиться от переизбытка сахара в крови, но кивает.        К сожалению, вмешательство Шихёка и для него не прошло бесследно, но это уже не важно.        Ёнсон обнимает их уже по третьему разу, сразу за двоих, а Намджун всё топчется рядом раненным зверем. Он всё чувствует себя виноватым, а потому никак не может избавиться от некой неловкости. Но и бросить не может тоже. Юнги ему улыбается сдержанно, как умеет, и младший отвечает охотно, но взволнованно.        Посадка на их рейс начнется всего через десять минут, но Юнги не переживает. Даже несмотря на то, что прохожие рассматривают Хосока словно экзотическую зверушку. Несмотря на то, что раньше он в Сеул так стремился...        Хосок шепчет на ухо, прижимаясь грудью к спине.        — Ты уверен? Мы можем передумать, если... — но Юнги прерывает его, отрицательно мотая головой. Хватит с них его эгоизма.        — Кванджу тоже звучит круто, не бери в голову — и Хосок обнимает его с тихим писком счастья. Не теряя энтузиазма, Хосок что-то отвечает встревоженной Ёнсон, а Юнги запрокидывает голову вверх, наблюдая как по небу плывут серые облака и чувствуя неуловимый покой...        По привычке, Юнги щуриться, защищая глаза от солнца и сосредотачиваясь на этом небе находит в нём покой.