Стопудовый граф

На обед капитан, конечно, не явился. Да и на ужин тоже. Он вообще давно уже не ел вместе с Арсением в общей столовой, и тот подозревал, что капитан избегает его компании, а теперь был в этом уверен. Еще месяц назад он хотел остаться один едва ли не больше прочего, а сейчас был отчего-то расстроен. Казалось, капитан снова покинул поместье после визита к Кэтрин. Зачем приходил? Чего хотел? Сидя поздним вечером в своем кабинете, Арсений с трудом концентрировался на работе. К нему неожиданно заявился мистер Портер, его юрист, который хотел прояснить что-то по поводу мануфактуры, но все ходил вокруг да около. - Я сегодня не в настроении, мистер Портер, так что попрошу говорить по делу, - тяжело вздохнув, сказал Арсений после очередных невнятных объяснений мужчины о том, чего он не понимал, и откинулся на спинку своего стула. Портер был другом его старого университетского приятеля, который тоже работал на мануфактуре финансистом, и последние лет пять те управлялись с производством сами, не трогая Арсения. Но теперь, когда прежде любимая мануфактура стала действительно влиять на его жизнь, Арсений попросил юриста держать его в курсе событий. Может, зря попросил. - Наше производство остановилось, - ответил наконец Портер. Он выглядел не на шутку взволнованным, хотя и пытался это скрыть. Мужчина, кажется, опасался того, что Арсений станет отчитывать его, в то время как тот только приблизился к пониманию проблемы. - Почему оно остановилось? – непонимающе спросил Арсений. - Потому что рабочие… они работать отказались. - Что? - Рабочие отказались работать. - Забастовку устроили? – глупо уточнил Арсений, не ожидая ответа. – Это только на наших фабриках произошло? - Нет, - замотал головою Портер и заметно приободрился. Это ведь доказывало его невиновность. – По всему Лондону прокатилась волна забастовок, которая и нас, к сожалению, стороной не обошла. - И как долго это может продлиться? - Они назвали забастовку «священным месяцем». Шестеренки в голове Арсения крутились медленно и со скрипом. Он так отвык от того, что должен был принимать какие-то решения по поводу мануфактуры, что перестал ориентировался даже, что плохо, а что хорошо. Но забастовка длиною в месяц – последствия были очевидны даже для него. - Так, - стал размышлять он вслух. – А условия какие-то выставлены? - Вы не в силах удовлетворить их, - отрезал Портер. - Так они есть? - Их даже парламент отказался исполнять. Они глупы и наивны. - Озвучьте уже условия, Портер, прошу, - устало посмотрел на мужчину Арсений и постарался собраться с мыслями, уперевшись локтями в стол. Там была разбросана личная переписка и толстая папка с документами, которую принес с собой юрист. Даже заглядывать в нее было страшно. - Дать им избирательное право, улучшить материальное положение, - начал нехотя перечислять Портер, - повысить пособия, уменьшить рабочий день… - Я понял, - грустно вздохнул Арсений. – Что забастовка рабочих, что их требования неизбежно ведут нас к банкротству. - Именно так. - И что по этому поводу думаете Вы? Возможно ли как-то решить проблему? - Не знаю. Вы просили докладывать, я доложил. Пока мы просто смотрим на то, как развивается ситуация, - Портер, сидя в кресле напротив рабочего стола графа, расслабленно закинул ногу на ногу. – В конце концов, за прошедшие три дня не произошло ничего выдающегося. - Три дня? В голове будто что-то щелкнуло. - Да, - так же расслабленно подтвердил юрист. – Так что вряд ли и в будущем ситуация ухудшится. - Забастовка длится уже три дня? – упорно переспросил Арсений, неверяще уставившись на мужчину. Тот, кажется, только начал понимать, что сделал что-то не так. – Почему Вы не сообщили раньше? - Я сообщил. - Кому? - Вашему отцу. Портер едва ли не сжался под пристальным взглядом графа, пока тот пытался спалить юриста без остатка, чтобы прах один остался, силой мысли. - Зачем Вы сказали об этом моему отцу? – сквозь сомкнутые челюсти спросил он. Сдерживать уже даже не раздражение, а гнев, становилось сложно. – Он даже отношения никакого к мануфактуре не имеет. - Дело в том, что он тоже просил меня отчитываться о делах мануфактуры, - несмело оправдался Портер, избегая смотреть графу в глаза. Арсений не верил ему. - Герцог Бекингем захотел получать информацию о мануфактуре? – зло усмехнувшись, переспросил он. – Да он даже слышать о ней не хотел. Одна лишь причастность нашей фамилии к этому грязному производству всегда была ему противна. - Простите, я не знаю и не могу сказать, что побудило герцога к этому, но свои обязательства перед вами обоими я исправно исполняю. - Но я при этом узнаю о забастовке уже в самом ее разгаре. - Нет никакой разницы, когда Вы о ней узнали. Сделать с этим мы в любом случае ничего не можем. - Но и ждать, пока все достигнет точки невозврата, тоже нельзя. - Ничего не случится. Уже начались аресты некоторых бунтовщиков, и вскоре все эти неблагодарные люди поймут, что никто не собирается идти им на уступки. Что затея их не стоит и ломанного гроша. В чем-то Портер был прав, конечно, но Арсений не знал, как к этому относиться. Ему хотелось решить проблему, хотя решения у нее не было, кажется, и это выводило из себя. Сидеть без дела под охраной, пока его же люди требуют от него чего-то – это просто новый уровень. Он ведь так сильно не хотел стать похожим на отца, но стал. Он так заботился о своей мануфактуре когда-то, но давно перестал. К чему все это было? Продал бы он ее еще лет десять назад какому-нибудь бедолаге, и жил бы беспечно сейчас. Черт. Как же все это невовремя. - Какие убытки мы понесем, если сократим рабочий день до нормы? – вдруг спросил он. Не то чтобы всерьез раздумывая так поступить, но все же. - Вы намерены исполнить их требования? - почти в ужасе уточнил Портер. - Какие убытки? - Просите, но я не говорил об этом с финансистами. Даже не думал. Конечно. На самом деле, Арсений и сам понимал, что исполнять требования бунтовщиков - последнее, на что пойдет любой здравомыслящий предприниматель, но, в конце концов, он себя и предпринимателем не считал. Экономика была ему не близка, лишь скучно стало когда-то давно, но будто в прошлой жизни. Занимаясь этой мануфактурой, он неожиданно чувствовал себя важным и по-настоящему нужным впервые за долгое время. - Ладно, - просто ответил Арсений. – Тогда Вы можете быть свободны. Любой интерес когда-то проходит. Когда Портер покинул его кабинет, Арсений еще долго пребывал глубоко в своих мыслях, но пересказать потом, о чем думал, не смог бы. Вновь откинувшись в кресле, он только рассматривал огромный книжный шкаф, расположенный напротив его рабочего стола, и не знал, сколько времени прошло к тому моменту, когда, не выдержав, он все-таки решил писать отцу письмо. Бумагу освещала неяркая свеча, пока Арсений выводил на ней своим безупречным прочерком просьбу изъясниться о столь нагло проявленном интересе к его мануфактуре. Когда Арсению только пришла идея возродить то, что основал еще его прадед, отец жестоко раскритиковал его. Не им, потомственным аристократам, заниматься производством грязных тряпок, не им управляться с рабочим классом, не им тратить время на бестолковые бумажки вместо того, чтобы блистать на бесконечных и крайне важных светских приемах. На первых порах пришлось тяжело, но спустя уже год молодой граф сумел достичь даже большего, чем прежде достиг его прадед: возобновил производство тканей на старых фабриках, открыл одну новую в Уэльсе и заключил контракт с элитным ателье в самом центре Лондона. А потом все надоело, и он забросил. Скинул управление на Портера и постепенно отошел от дел совсем. Кто знал, что прошлое настигнет его столь неожиданно? Еще и отношения с отцом тогда испортил совершенно. Арсений мало верил в то, что отец действительно теперь заинтересовался делами на производстве, но какой-то мотив у него точно ведь был. А какой именно – еще только предстояло выяснить. За окном уже было совсем темно, когда в дверь постучали. Арсений оторвался от письма, рефлекторно подняв голову на звук, и отложил перо к чернильнице. Неужели Портер забыл сообщить ему что-то еще? Но нет - когда дверь отворилась с негромким скрипом, за ней показался тот, кого Арсений больше всего и хотел, и боялся увидеть – капитан Шаст. Он так и застыл на пороге, держась за ручку двери. Даже в полумраке комнаты Арсений видел, что выглядел тот неважно: слегка растрепанные волосы, которые он даже перед балом короче не остриг, двудневная щетина, заспанные глаза и едва заметно сгорбленная спина, хотя обычно капитан был верен военной выправке. Удивительно, но в тот момент он показался Арсению привлекательнее всех на свете – именно из-за того, что был несовершенен. Граф поднялся на ноги и мигом почувствовал слабость в ногах от волнения. Он не начинал разговор первым, чувствуя, что нужно дать капитану время собраться с силами. - Я же не отвлекаю? - наконец спросил тот. - Я не был занят, - бессовестно соврал Арсений. Лгать было проще, чем вовлекать капитана в свои проблемы. На столе все еще горела свеча, освещая изящные буквы на желтоватой от сырости бумаге и брошенное перо. Шаст, осмотрев все это по привычке, вновь поднял взгляд на графа. - Мне сообщили, что по Лондону прошли забастовки, - выдавил он из себя. Конечно. Капитан не пришел бы к нему без дела. Арсению едва удалось подавить в себе досаду и сделать вид, будто и о деле поговорить сейчас не против. Ведь с капитаном же. Однако собравшись уже выдать что-то о забастовках, он неожиданно понял, что не может. Не в силах просто притворяться, что между ними вчера ничего не произошло. - Вы за этим сюда пришли? - спросил он. - Хотел сообщить, что, несмотря на ухудшение ситуации, ни Вам, ни графине ничего не угрожает. Я поставил обоих свободных гвардейцев у ворот. Этого мало, конечно, но все же лучше, чем ничего, и ребята они толковые. - А раньше они разве там не стояли? - Перри и Карелл обычно обходили территорию поместья по периметру и только иногда стояли у ворот. А если говорить о разнице с тем, как было в самом начале, то один из гвардейцев не был личной охраной графини. Мы ведь так и не обсудили с Вами тогда, как лучше расставить их, так что я принимал решение самостоятельно. - Не знал, что у Кэтрин есть личный гвардеец. - С недавних пор есть. Это он раньше у ворот стоял, а теперь у покоев графини обычно дежурит. Признаться честно, парни раньше часто на кухне пропадали, поближе к еде и служанкам, но я поговорил с ними об этом серьезно. Это моя вина, не уследил, а потом понял, что до недавних пор и вовсе не воспринимал ситуацию с бунтами в достаточной степени серьезно. - А мне казалось, Вы серьезнее всех были настроены, капитан. - Я старательно делал вид, ведь если долго притворяться, может, и сам когда-нибудь поверишь. Не о том они говорили, конечно. Арсений всю жизнь избегал неудобных тем в разговорах, а теперь притворяться уже не осталось сил. Его голос, напрочь лишенный эмоций, выдавал с потрохами все переживания, а капитан, казалось, старался заполнить избыточными подробностями пустоту в их пустом диалоге. Да, пустоты этой было так много – в мимике, в голосе, в словах – что она ощущалась уже физически. Арсений смотрел на капитана, хотелось верить, остекленевшим взглядом, но на деле же в нем было видно все: и грусть, и тоску, и сожаление, и желание невероятное. Он не подыгрывал, а просто выжидал, когда и капитан устанет притворяться. - А еще я, как и прежде, буду сопровождать Вас везде за территорией поместья, - уже не так уверенно продолжил он. - И между нами не будет никакой неловкости? Арсений приподнял брови, буравя капитана взглядом, но вновь наткнувшись на непроницаемое выражение его лица, отвернулся. Он обошел свой стол и занял любимое кресло, одиноко стоящее около книжного шкафа. - Это просто протокол, - ответил капитан. - А мы просто будем делать вид, что ничего не произошло? Вот оно. Оборона рухнула. Арсений поступал жестко, насильно выводя капитана на разговор, но мелочно обрадовался, когда заметил, как руки того сжались в крепкие кулаки. Он пытался заглушить душевную боль физической, но все еще продолжал упорно молчать. Когда молчание затянулось, Арсений уже ничего не ожидал. Он только почувствовал за себя невероятную обиду, от которой даже в глазах защипало. - Простите, - в тот же момент неожиданно произнес капитан. Его голос был едва слышен, будто горло жгутами перетянули. Арсению даже переспросить пришлось, чтобы убедиться, что он все верно расслышал. - Простите, - уже громче повторил капитан. - За что? Вновь тишина. Он только молча подошел ближе к Арсению, завис над ним на секунду, а затем бессильно опустился на пол сбоку от его кресла, виском прижавшись к холодному велюру. Арсений знал, что говорить откровенно, не видя собеседника, было проще, а потому не стал перечить ему или пытаться поднять. Прикасаться к нему тоже было безумно, спугнет ведь. - Я, кажется, теперь страшно боюсь потерять Вас, - тихо признался капитан. Ему было тяжело, и Арсений каждой крошечной частичкой своей души желал оказать поддержку, а потому так же тихо, будто кто-то мог их услышать, ответил: - Я ведь и не ухожу никуда. Голос его был необычайно ласков. - Если я продолжу вести себя, как последний идиот, уйдете. - А Вы правда хотите, чтобы я был рядом? - Очень. В груди Арсения будто кипяток кто-то разлил, но тот не обжигал, а согревал невероятно. Эта теплота, он знал, отражалась сейчас и в его глазах, когда он рассматривал грустное лицо капитана. - Тогда я буду рядом. Не потому, что сбежать пока не могу, - Арсений слабо усмехнулся, вспоминая ночь в пабе и после, - а потому что тоже очень хочу. Один умный человек сказал мне недавно, что для того, чтобы принять себя, нужно только время. - Это сложно. - Согласен. Но такова жизнь – поиск себя нескончаемый. Я вот годам к двадцати пяти только понял, что мне и мужчины тоже нравиться могут, а прежде себя всю жизнь ни за что ненавидел. И потом еще несколько лет ушло, чтобы принять себя таким полностью. Но больше всего, мне кажется, важно понять, что мы не одни такие. Я знаю достаточно много мужчин, любящих других мужчин, и женщин, любящих женщин. - Я никогда прежде таких не встречал, - вздохнул Шаст. – Думаю, мне нравился раньше один, но я тогда не понял толком ничего. Зарекся никогда больше не думать о других мужчинах, как думал о нем, и с недавних пор стал себя ненавидеть. Избавиться от новых постыдных мыслей не получалось. - Вы думали обо мне? - Да. Пожалуй, слишком много. - Думать обо мне нельзя слишком много, - мягко сказал Арсений и, широко улыбнувшись, решился наконец коснуться мягких волос капитана. – О чем именно Вы думали? Капитан стал податлив на касания и, пока раздумывал над ответом, подтянулся повыше, чтобы Арсению было удобнее окунать свои ладони в его локоны. Они были густыми и слегка жестковатыми, но невероятно приятными. Арсений давно мечтал ощутить, как они своевольно скользят меж его пальцев. - Это сплошь непристойные мысли, - ответил капитан. – Поэтому сразу предупреждаю, что Вы не вытяните у меня о них ни слова. - Как жаль. Но в будущем, я уверен, Вы еще не раз поделитесь ими со мной. - Неправда. Арсений усмехнулся. Честное слово, как ребенок. - Ну а я поделюсь своими мыслями с Вами хоть сейчас, - великодушно сообщил он. – Я все еще не могу забыть тот поцелуй и, несмотря на то что других забот хватает, постоянно прокручиваю его у себя в голове. Я привык к тому, что навязчивые мысли обычно неприятны и от них хочется поскорее избавиться, но этот образ я хотел бы сохранить в памяти еще надолго. Он улыбался, пока говорил, хотя на самом деле был совершенно серьезен, и смотрел на то, загораются все ярче глаза капитана, словно звезды ближе к ночи, в то время как капитан, кажется, смотрел на его губы. - Больше всего меня поражает, что я чувствую то же самое, - признался Шаст. - Это называется взаимность. Капитан наконец усмехнулся, и Арсений готов был бы все отдать, чтобы видеть и слышать, как он смеется, чаще. - Я же не в изоляции все это время жил. - А армия не считается? - Лучше о ней вообще не вспоминать. - Вы раскрываетесь передо мной все больше, - приятно удивился Арсений. Он подвинулся ближе к Шасту, закинув ноги на кресло и перегнувшись через ручку в его сторону. – Я думал, Вы должны скучать по армии, светское общество Вам ведь явно не по вкусу. - Это так очевидно? - Вовсе нет. Вы вполне естественно избегали внимания на балу, а еще совершенно нормально обедать на кухне вместо столовой со мной и графиней. - Вы слишком добры, - улыбнулся Шаст. – Но вот в том, что я обедал на кухне, была стратегическая задумка. Слуги о многом говорят, когда думают, что никто не слушает, а переписка с адмиралтейством никогда не бывает актуальна, если речь идет о новостях. О забастовках вот, например, я узнал непростительно поздно. - Я тоже. Но с Вами я перестал волноваться об этом, хотя еще недавно готов был убить Портера. - А я вот стал волноваться только больше. - Со мной все будет в порядке. Это же просто забастовки. Да, они очень плохи для мануфактуры, но ничего более. - Когда я вспоминаю о том, как Вас ранили… Больше всего я не хочу, чтобы это когда-нибудь повторилось. В его голосе звучало столько боли, что Арсений поверить не был способен, как мог когда-то сомневался во взаимности своих чувств. Он провел большим пальцем по контуру нижней челюсти капитана, чувствуя, как пальцы царапаются о щетину, и ласково приподнял его голову за подбородок. Шаст смотрел на него, как верный пес, готовый в любой момент кинуться на защиту, хотя на самом деле защита нужна была ему самому. Арсений непроизвольно облизнул губы. Желание дотронуться ими до губ Шаста и ощутить наконец тепло его тела стало невыносимым. - Можно я тебя поцелую? – спросил он на всякий случай. Шаст кивнул, и Арсений не стал долго ждать. Он коснулся податливых губ капитана своими и тут же ощутил на лице его горячее дыхание через нос. Они оба закрыли глаза, полностью поддавшись инстинктам, и Арсений почувствовал, как его тело становится ватным. От наслаждения все сомнения и тяжелые мысли вылетели из головы. Поначалу поцелуй был нежным и чувственным, а движения губ осторожными, но когда зубы Шаста разомкнулись и Арсений проник своим языком ему в рот, этого стало мало. Им не хватало друг друга после целого месяца ожидания и сомнений, а теперь наслаждение, словно опиум, проникло в сознание каждого. Холодные руки Шаста блуждали по его спине, притягивая невозможно близко, и в конце концов это стало так неудобно из-за затекшей шеи, что Арсений вынужден был разорвать поцелуй. Он отдалился, раскрыв глаза и рвано дыша, но при виде растрепанных его пальцами волос капитана и раскрасневшихся губ он механически потянулся обратно. Шаст не дал ему этого сделать. Он поднялся с пола и, уперевшись обеими руками в кресло, тяжело навис над Арсением. Хотел было снова поцеловать его и приблизился даже, заставляя весь мир Арсения сжаться до одного лишь ожидания этого момента, но неожиданно замер. На лице его почему-то отразилось волнение. - Графиня, кажется, знает о нас. Это же не страшно? – обеспокоенно спросил он. Смысл вопроса не сразу дошел до Арсения. Он мог лишь мысленно гадать, почему же Шаст медлит и что еще его может волновать в этот момент, кроме возобновления поцелуя, но затем все события ближайшего прошлого навалились на него резко тяжелыми плитами. Он вспомнил, как еще недавно бездумно целовал саму Кэтрин, а потом и свои подлые мысли о том, что капитан ни за что не должен будет об этом узнать. Но теперь страх потерять его пронзил Арсения настолько, что он не мог выговорить ни слова. Он громко выдохнул, согнувшись и закрыв глаза от стыда. Его лицо налилось краской и горело, словно солнцем обожженное. - Все в порядке, - с трудом произнес он, все еще боясь смотреть на капитана. – Но есть другое. Мне нужно сказать Вам кое о чем. Это разрушит все, к чему они шли. Арсений ненавидел себя настолько сильно, что, казалось, смерть была бы ему сейчас подарком. Но капитан внезапно сказал: - Если не хотите, можете не говорить. - Вы не понимаете, это… - Правда. Я думаю, мне лучше ничего не знать. Если между вами уже нет ничего, мне все равно. Арсений поднял голову непроизвольно. Он смотрел на лицо капитана в немом удивлении, совершенно не веря в услышанное. Неужели он правда сказал это? Неужели… - Между нами действительно уже ничего нет, - выдавил он из себя. - Хорошо. Этот парень был невозможен. Арсений смотрел на него с нескрываемым сожалением вперемешку с благодарностью и, когда капитан собрался было отдалиться, поднялся с кресла сам и притянул его к себе за ворот. Второй рукой он медленно провел вдоль линии его позвоночника и поцеловал куда-то в скулу, спускаясь все ниже. Целовал за ухом и в шею вдоль напряженных мышц, заставляя их расслабляться. Он еще чувствовал свою вину и глупо так пытался извиниться, а капитан постепенно вновь таял в его объятиях, горячо выдыхая ему в шею. Он щекотал своим носом чувствительную кожу Арсения чуть выше ключиц, вызывая невыразимо приятные мурашки по всему телу, и хитро вывернул голову, заставляя целовать себя в губы снова. - Ты не со мной, и день покрыла мгла, - очаровательно улыбаясь, начал зачитывать Арсений. – Придешь во сне, и ночь, как день, светла. Он был так счастлив, что это счастье опьяняло, и совсем не хотел думать над тем, что он говорит. Шаст усмехнулся ему в губы, мимолетно целуя в последний раз, и умиленно спросил: - Кто это сказал? - Уильям Шекспир. Арсений улыбался, разглядывая улыбку Шаста. Поверить было невозможно, что улыбался он из-за него. Все. Все что угодно он отдаст, лишь бы видеть ее теперь постоянно. - От общения с Вами, граф, я становлюсь все более и более образованным. - Арсений. - Арсений. Вибрации его голоса заставили пройти по затылку целый табун мурашек. В устах капитана собственное имя показалось Арсению самым красивым, что только существовало на земле. Лишь одно могло с ним сравниться в этом. - Энтони, - прошептал он медленно, будто пробуя на вкус звучание каждой буковки. Самое приятное чувство из испытанных – осознавать, что еще не раз ему доведется произнести это имя вслух. А капитан, придурок, лишь усмехнулся, сказав: - Ну все, это уже слишком сопливо для меня.