Стопудовый граф

Ситуация с бунтами и забастовками с каждым днем становилась все хуже, но им было плевать уже. За многочисленными арестами следовали суды, парламент отклонил вторую по счету петицию, подписанную миллионами людей, многотысячные толпы в ночи при свете факелов собирались на улицах Лондона… А они все не могли насладиться друг другом. День за днем они просыпались в разных постелях, чтобы не вызывать недобрых слухов, и спешили пересечься за завтраком, который для Арсения стал теперь слишком ранним. Едва солнечный свет освещал его покои, Томми, щупленький мальчишка, служащий при нем личным слугой, будил его и набирал горячую ванну. Она помогала прийти в себя и освежить мысли – да, горячая вода, Арсений сам считал это странным. После он приводил себя в порядок и спешил в столовую, где его по обычаю уже встречала обворожительная улыбка Шаста. И день становился светлее. Одним таким утром Шаст решил первым заявиться в покои Арсения, пока тот еще спал. Он забрался к нему в постель и, вдоволь насмотревшись на по-детски умиротворенное сейчас лицо спящего, разбудил его ласковым шепотом. Они сами справились с тем, чтобы набрать ванну, но забрался в нее один Арсений, раздевшись догола. Шансов уместиться вдвоем не было, да даже если бы и были, они эту черту еще не перешли. У Арсения были уже прежде отношения с другими мужчинами, и он был к этому привычен, а вот Шасту требовалось время, чтобы окончательно свыкнуться со своим новым положением и быть готовым довериться партнеру без остатка. Поэтому тем утром он отвечал за мыльные принадлежности и молчаливое наслаждение оголенным телом Арсения: его бледная кожа, щедро усыпанная родинками, красиво розовела от горячей воды, а синие глаза сияли прекрасней полярной звезды. В другой день они катались на лошадях по окрестностям поместья, где уже зеленела трава и расцветали первые бутоны. Сначала просто прогуливались вместе, потом наперегонки, потом снова вместе. И было что-то особенное в том, чтобы целовать друг друга в тени вековых деревьев, лежа прямо на влажной после ночного дождя траве. А потом Шаст нападал на гардероб Арсения. Тот был невозможно большим, и сложно представить, чтобы все эти наряды принадлежали одному человеку. Черные атласные рубашки, белые, коричневые, синие, красные, розовые; расшитые серебряными и цветными нитями камзолы, классические сюртуки, яркие жилетки, брюки с лампасами из пуговиц, отделанные кружевами манжеты рубашек, которые давно уже никто не носил, смешные цилиндры и, наконец, железный галстук. Шаст долго еще смеялся над Арсением исключительно по поводу галстука. И одним холодным вечером, когда за окном разыгралась непогода, Арсений играл ему на фортепиано. Оно стояло посреди большой пустующей залы в западной части дома, где никогда никто не появлялся, и парни бессовестно этим пользовались. Шаст ярко помнил, как на балу Арсений восхищался игрой Стерндейла, но, на его вкус, сам играл ничуть не хуже. Его жилистые пальцы умело скользили по клавишам, извлекая красивейшую мелодию – Арсений сказал, это Бетховен – и единственный перстень на этих пальцах ослепляюще сверкал в рыжем свете свечей. Арсений был прекрасен в тот момент. А потом он читал ему стихи своих приятелей, с которыми Шаст вскоре и сам познакомился. «Я себя меж людей, словно тайну, храню…» озвучивал Арсений строчки Блэкмора, примеряя на себя каждую, а потом «Я солнца ждал былых дорог, а здесь клубятся тучи» погибшего уже Бренуэлла Бронте. Они были дружны прежде, и Шаст слышал нескрываемую скорбь в голосе графа, когда тот о нем вспоминал. Он знал, что не просто так Арсений выбирает эти стихи. Каким бы открытым ему граф теперь ни казался, выражать свои чувства напрямую для него всегда было испытанием. И Шаст принимал правила игры и слушал, слушал бесконечно. Он неизменно крепко обнимал Арсения после подобных вечеров, ведь выглядел тот невозможно грустным, а сам мелочно наслаждался теплом его тела каждую секунду. И вот, одним из вечеров, когда они вернулись из любимого Арсением клуба искусств в Челси, Шаст подошел к нему со спины и, будто боясь спугнуть, обнял обеими руками крепко. В его объятиях было так безопасно, словно в пуховом одеяле в детстве. Шаст положил голову Арсению на плечо, щекой царапаясь о едва ощутимую щетину, и наугад, почти невесомо коснулся его идеально ровных скул. Скользнул пальцами вниз по челюсти, а затем и по шее, и по ключицам, и груди дотронулся поверх тонкой ткани. Он чудовищно, жестоко медлил, решаясь на что-то посерьезней, и Арсений не вытерпел: развернулся лицом к нему и припал к искусанным губам, царапая о них собственные. Он улыбался сквозь поцелуй, закрыв глаза и чувствуя широкую ладонь Шаста, которая уже зарылась в его волосы на затылке. Постепенно поцелуй становился жадным, а Шаст тянул все ближе к себе. В попытке поймать расползавшиеся во все стороны мысли Арсений хватался даже за рукава чужой рубашки, судорожно сминая в пальцах хлопок, но все безуспешно. А когда он почувствовал, как пальцы капитана одну за одной стали расстегивать пуговицы на его собственной рубашке, спросил, не отрываясь: «Ты уверен?» Слабый кивок головой и рваный выдох. Шаст был слишком сосредоточен на пуговицах, чтобы даже звук из себя выдавить, а когда те остались позади, рубашка беспрепятственно опала на пол. Оголенной кожи Арсения коснулся холодный воздух из неприкрытого окна спальни, и он прижался ближе к Шасту в попытке вновь ощутить тепло. Он сунул руку под его рубашку, чувствуя на влажной коже рубцы, от касания к которым парень вздрагивал и тоже жался ближе, будто защиты ища. С его рубашкой Арсений справился быстрее, но, когда взгляду открылось неприкрытое тело капитана, дыхание перехватило, будто ужас парализовал и тело, и легкие. Оно сплошь было усыпано мелкими бледными шрамами, а на боку, прямо под сердцем, краснела широкая полоса едва затянувшейся кожи. Не успев даже подумать ни о чем, Арсений дотронулся невесомо до шрама, а Шаста словно пламенем обожгло. - Это я в прошлом году за горящий обломок мачты зацепился, когда бежал к шлюпкам, - прохрипел он, смотря куда-то в пол. Арсений молчал. Он только изучал внимательным взглядом торс, когда глаза его нездорово заблестели. Эти чертовы кусочки моря налились такой печалью, что Шасту нереальным даже показалось, как человек способен был настолько сильно ему сопереживать. Арсений тогда казался слишком, слишком уязвимым, и Шаст из одного лишь глупого желания удостовериться в этом взъерошил его идеально уложенные волосы. Арсений безоговорочно позволил ему сделать это. Их дыхания смешивались, а сердце забилось, как бешеное, от волнения. Арсений сел на кровати и потянул Энтони за собой, а тот, чтобы не дать себе передумать, навис на ним, локтями упираясь в смятое одеяло. Он едва заметно улыбался, не осознавая совсем, что эта улыбка заставляла Арсения влюбляться в него снова и снова. И снова, но с каждым разом еще сильнее прежнего. Хотелось лишь чувствовать его без остатка, потому что иначе нельзя было. Арсений ловко перевернулся, оказавшись теперь сверху, и провел рукою по животу Энтони сверху вниз. Плавно так, постепенно, уже отчетливо чувствуя возбуждение Шаста сквозь ткань его брюк. Он мучал его ожиданием, выводя узоры внизу живота, как поначалу мучал его сам Шаст, но постепенно сдерживаться стало невыносимо - до боли в мышцах и пульсации в висках, застилающей разум. «Точно уверен?» И снова кивок, вслед за которым зеленые глаза непроизвольно закрылись в удовольствии и послышался сдавленный стон. Рука Арсения скользнула вниз.