Another love

После безответной любви у Серёжи в груди вырастает кусок льда, и он больше не чувствует биение своего сердца. Будто он полый, пустой, онемевший… бесчувственный. Серёжа скитается по Москве, не единожды ссорится со своими друзьями (и бывшими друзьями), остаётся на ночь в малознакомых местах и больше нигде не чувствует себя дома. Лёжа на замызганном диване в чужой квартире, глядя в потолок, Серёжа прислушивается к себе, надеясь услышать какой-нибудь совет от самого себя, но в ответ — тишина. Он долго думает и решает, что ничего не чувствовать — тоже хорошо. Оставаться весёлым и злобным для аудитории, неунывающим и добрым для друзей — легче лёгкого, потому что, по сути, ничего не меняется. Он всё такой же еблан со сложным характером и тележкой загонов, что мешает выбиться в люди. Серёжа так глубоко копается в своей голове, что убеждает себя, быть одному — хорошо. Он озвучивает это на стриме у Вани, но тот почему-то ему не верит. Ваня вообще какой-то непробиваемый в этом плане. Серёжа признаётся, что он девственник — Ваня смеётся. Серёжа говорит, что у него нет друзей — Ваня неверяще качает головой. Но Серёже винить в этом некого, кроме самого себя, потому что после всех фраз и действий, брошенных ради контента, ему никто не верит. Он как тот мальчик-пастушок из притчи с волками: теперь все его признания выглядят жалкими на фоне постоянного пиздежа. Серёжа стал заложником своего образа и только он виноват в том, что так вышло. Единственный, кто всё ещё хочет ему верить — Ваня. Добрый, наивный, с душой нараспашку. Серёже боязно с ним говорить о чём-то важном, поэтому он придуривается в своей обычной манере: шутит про члены, лезет целоваться, касается открытых участков кожи, подолгу смотрит, словно продумывает план по завоёвыванию крепости. Но все Серёжины рофлы приводят к тому, что в Тик-Токе их теперь считают парой — делают эдиты под романтичную музыку, приближают и замедляют их лица, когда взгляды пересекаются. Серёжа смотрит на всё это и откровенно смеётся: как можно увидеть любовь там, где её нет? Он показывает эти видео Ване, чтобы тот оценил. Но Ваня не смеётся. Потрескавшиеся губы не растягиваются в улыбке, а в глазах — ни намёка на веселье. Серёжа волнуется, спрашивает о его состоянии, потому что они друзья, а беспокоиться о друзьях — совершено нормально. Ненормально — целовать друзей. Именно это делает Ваня. Без спросу и разрешения накидывается на Серёжу, запускает пальцы в кудрявые волосы, словно хочет в них запутаться и навсегда остаться, больно кусает губы и надрывно хнычет в поцелуй, всем телом прижимаясь ближе. Серёжа под таким напором каменеет, перестаёт дышать и, самое главное, ничего не чувствует. Ни слабости в коленях, ни порхания бабочек в животе, ни ускоренного сердцебиения в груди. Он просто ёбаный сухарь, забытый на самой дальней полке кухонного шкафа, куда никто не заглядывает за ненадобностью. Ему бы хотелось так же страстно ответить, жадно ловить чужие выдохи, плыть от влажных поцелуев в шею и любить-любить-любить. Ох, он бы отлюбил Ваню на своей кровати так сильно… Но Серёжа, кажется, исчерпал всю свою батарею, и никакой Дюрасел ему не поможет. Ваня медленно отстраняется, не спеша заглядывать в глаза — словно боится в них что-то увидеть. Серёжа и сам в них не смотрит, ведь там давно уже ничего не горит: только мелкие искорки от потухшего когда-то костра. Объятий больше нет, как и тёплого дыхания на лице. Осталось только холодное молчание и звук уходящего поезда, как подтверждение того, что Серёжа — тот ещё проёбщик. На вопросительный взгляд блестящих от слёз зелёных глаз Серёжа качает головой, и за ним в такт пружинят кудрявые волосы, будто насмехаясь над его бестолковостью. У Вани прорывает дамбу и горячие слёзы-гильзы падают на пол, сверкая в темноте комнаты, будто алмазы. Серёжа бы тоже заплакал, если бы мог, но он, к сожалению, уже пролил все слёзы на похоронах своего сердца. Боже, он был бы так счастлив, будь у него второй шанс на любовь. Когда Ваня уходит, то не прощается, и Серёжа не может понять — хорошо это или плохо. Он думает, что, ну вот сейчас, сейчас его точно разъебёт, но ничего не происходит. Мир не обрушивается на его голову, земля не уходит из-под ног, а в груди всё так же пусто. Две бутылки вина никак не влияют на вакуум вместо сердца, но голова начинает кружиться при любом повороте. Серёжа напивается слишком быстро и слишком много. Он звонит Наташе, потому что ему надо кому-нибудь выговориться, и та советует ему прийти к любви через ненависть. Ностальгическим голосом она вспоминает, как Вадим хейтил её в начале знакомства, называл шлюхой и не ставил ни в какое место в своей жизни, а потом влюбился. В голове у Серёжи выстраивается целый план действий, слов, которые можно будет адресовать Ване и почувствовать наконец хоть что-то. Он мог бы сказать, что ненавидит образ ангельского мальчика, придраться к внешности, надавить на дружбу с Колей… Но потом Серёжа резко останавливается, трезвой частью мозга понимая, что возненавидеть Ваню у него никогда не получится. Он может презирать Дашу, может ненавидеть её всем своим существом за то, что так бездумно отдал ей сердце, но к Ване таких чувств испытывать не может. Серёжа даже стрим не подрубает на втором-третьем-пятом канале, потому что это не просто тильт под грустную музыку — это скорбь. Он так хотел бы любить и быть любимым: просыпаться в крепких объятьях от нежных поцелуев на лице, засыпать на худом плече под звуки колыбельной, не бояться прикасаться и получать касания в ответ… Единственное, что чувствует Серёжа — злость. На себя, Дашу, тупое сердце и весь ёбаный мир за то, что Ваня выбрал его. Из всех людей, которые любят Ваню, боготворят, чуть ли не ноги ему целуют, он выбрал объектом своей симпатии самого никчёмного человека на свете, не способного полюбить. Как там говорится? «Чтобы полюбить другого человека, надо сначала полюбить себя». Серёжа себя ненавидит и истерично смеётся над ситуацией. Вино ударяет в голову с такой силой, что руки сами тянутся к телефону. Он открывает чат с Ваней и пишет: ваня прошу тебя не влюбляйся в меня пожалуйста Ответ приходит очень быстро и сходен со звуком гвоздя, вбивающегося в крышку гроба:

Уже поздно

Серёжа зажмуривается: в глазах печёт, но слёз нет. Хоть Ваня так написал, он уверен, что его ещё можно вернуть в строй, надо лишь оборвать все контакты и заставить его ненавидеть. Будет больно, но Серёжа и этого чувствовать не будет — алкоголь отличный анестетик. А вот ему уже поздно что-то предпринимать. Он лежит на кровати, пустыми глазами смотря в потолок, и слышит в груди отчётливый стук колёс о железную дорогу — звуки уходящего поезда переносят его мыслями на пустой, холодный перрон, где он стоит один в ожидании кого-то чего-то, что вернёт ему способность любить.