Schwarzes Gift

Чёрный дождь разжижал слякоть на сельских дорогах. Вода попадала на открытые раны на бледном лице, отчего они саднили ещё сильнее. Антон приоткрыл глаза на секунду, на самое мгновение: кругом потрёпанные кроны деревьев, листья которых разлетались под дуновением сильного осеннего ветра, серо-чёрное небо злилось, предвещая грозу. Он еле слышно вздохнул и опустил веки. Тело податливой плотью тащилось по сырой земле, содрогаясь до мурашек от воздушного вихря. В глубокую рану на босой ноге набивалась мокрая кручинная земля. Пятеро фрицев волочили его по подсыревшей просёлочной дороге, покрытой глиной. Бурая жижа въедалась в ссадины и царапины, которые молодой русский разведчик получил при побоях. Всю кожу жгло от грязи, ядовитые дождевые капли не смывали её с туловища, а лишь усиливали болевые ощущения, падая, словно гранулы пропитанного адским огнём града, с вершины небес. Его бросили под крыльцом какого-то небольшого домишки. Оставили прямо в луже. Они знали: русский разведчик слишком слаб, чтобы сбежать. На секунду они открыли дверь: Антон зажмурил глаза от яркого света лампочки. Но тут же непрерывная тьма вернулась к нему, и он уронил голову в ледяную грязную воду под собой. Он пролежал так несколько минут, пытаясь сбежать из реального мира, полного лишь мертвенно-чёрных красок. Он вспоминал свою мать — милую женщину лет сорока, что всегда улыбалась и гладила его по макушке с тем самым материнским лепетом, о котором великие поэты слагают самые нежные стихи. Вспоминал свою собаку Бимку, неунывающего лохматого озорника, который вечно подрывал норы под соседским забором. Думая о прошлом, Антон непроизвольно улыбнулся. На лицевых мускулах натянулась засохшая глина, мешая тому радоваться. Хотя, радость ли это была?.. Забвение. Минутный эскапизм, прячущий его ото всех демонов. Дверь снова открылась, в глаза брызнул яркий свет. Его за шиворот подняли на ноги. Конечности не слушались, подгибались, заставляя тело вновь уронить себя в грязную лужу. Один из фрицев резко дёрнул Антона вперёд, когда тот начал терять равновесие, и толкнул его в открытый дверной проём. Солдат упал прямо к ногам хозяина дома. Перед носом оказались начищенные военные ботинки, которые тот сразу же испачкал грязью, упавшей с его щеки.        — Arschloch! //говнюк! // — послышался грубый голос сзади, и тут же ему в бок прилетел пинок железной подошвой. Антон закусил губу от боли и уронил голову на пол.        — Lass ihn in Ruhe, //оставь его в покое// — сказал обладатель начищенных до блеска сапог, показывая всем четверым на выход. — Danke. //спасибо// Дверь захлопнулась. Антон судорожно вздохнул, предчувствуя самое плохое. Иголки под ногти, виселица после избиения до полусмерти… что его ждёт в этом месте? Мучения телесные лишь обнажают животный страх. Искалеченным и оскорбленным диким зверем глядел он исподлобья на старый деревянный пол под собой. Завыл бы волком, но в горле пересохло. Кончик сапога уткнулся ему в бок, заставляя перевернуться на спину. Резкий свет снова брызнул в глаза. Сверху стоял мужчина лет тридцати в идеально выглаженной нацистской форме. Грязно-серый цвет кроя, погоны фельдфебелей вермахта. Обершарфюрер, не иначе. Дико хотелось вскочить и плюнуть ему в рожу. Но сил не было. Немец присел на корточки. Его голубые глаза выделялись на бледном точёном лице, они словно тускло горели под светом лампы. Он протянул руку к лицу Антона; тот тут же зажмурил глаза, опасаясь удара. Но пальцы обершарфюрера лишь легонько прошлись по губам лежачего, стирая подтёки полузасохшей крови. Антон вздрогнул, по всему телу прошёлся ледяной холод.        — Armer Junge //бедный мальчик//, — сказал фриц тихо, вставая с пола. Он протянул руку Антону, смотря на его избитое и грязное существо в упор. Из-за слоя грязи на лице его не было видно того отвращения, которое он сейчас испытывал. Фашистская свинья. Этими руками он пытал и убивал его соотечественников, а сейчас, как ни в чём не бывало, подаёт ему свои лапищи. Однако выбора большого не было. Откажешься сотрудничать — тебя превратят в фарш. Преступая всю свою гордость, Антон зацепился правой рукой за поданную конечность, кое-как вставая на ноги. Голова кружилась; стены, казалось, ходили ходуном. Может, сотрясение?.. Фриц обнял его за талию и медленно повёл куда-то вглубь помещения. Антон быстро и поверхностно дышал, пытаясь запомнить обстановку дома, чтобы потом, если что, немедленно бежать. Они дошли до ванной — небольшой кирпичной комнаты. В самой ванне уже была налита вода, от которой шёл полупрозрачный пар. Значит, он ждал его прихода. Или налил для себя. Впрочем, это не так важно. Надо было смыть всю эту глину с саднящих ран. — Раздевайся, — сказал командным голосом немец с явным акцентом. Антон сжал губы и повернулся к нему без страха, но с большой ненавистью смотря в глаза. Лицо у обершарфюрера было спокойное, красивое, без единой царапины, не то, что у самого Антона. Терять нечего. Он стянул с себя мокрую, вымазанную в грязи одежду и кинул в дальний угол. Немец слабо улыбнулся, когда вода окрасилась в чёрный цвет сразу же, как только Антон залез в неё. Фриц покинул помещение, захлопнув за собой дверь. Ему, наверное, настолько противно издеваться над вымазанным в каком-то говне недругом, что тот решил сначала отмыть его бренную тушку. Как курицу моют перед тем, как снять кожицу и зажарить. Тело жгло из-за горячей воды. Чувствовалось, что ссадины и царапины рассеяны по всему периметру; ни одного живого места не было на теле. Эту агонию можно было и избежать, если бы не его, Антона, смолоду взращенное чувство долга и товарищества, гори оно в аду. Было утро того же дня: он и его напарник Серёжа Матвиенко крались по вздыбленной поляне в попытках обнаружить следы разбитого вчера лагеря недругов. Матвиенко — босой, еле тащится позади. И вдруг говорит: — Антоха, дай ботинки хоть на пару минут, добегу до кустов терновника и назад. Сил нет! — Где ты вообще умудрился свою обувь просрать? — Болото засосало, говорил же. Старшина обещал на днях другие найти. Делать нечего. Антон стянул старые потрепанные ботинки с ног и вручил товарищу. Тот сразу же прыгнул в них и стремя голову бросился к кустам. Антон присел на корточки, поднес ко рту сигарету и чиркнул спичкой. Затянулся густым горьким дымом, вздохнул, смотря на только всходящее белое солнце, которое раньше в том же его обличии созерцал из своей комнатушки в родительском доме; стряхнул пепел. Но второй затяжки сделать не успел — над головой свистнула пуля, чудом прошедшая мимо. Сигарета — в росистую траву, сам Антон — в сторону и бежать прочь от фашистов. Метрах в ста от него стоял фриц в погонах и с 41-м гевером, намереваясь пальнуть еще раз; по бокам от него еще четверо говнюков. «Добегу до леса, единственный выход. А там можно и из-за деревьев извратиться», — мысли болезненно пульсировали в подкорках и отдавали толчками в колотившееся от страха и бега сердце. До спасительного леса оставалась пара сотен метров, как вдруг правую ногу искажает страшнейшая боль и он почти что рефлекторно падает на землю. Из стопы торчит огромный ржавый гвоздь, кровь хлещет во все стороны: это последнее, что он помнит. Дальше — меткий удар подошвой в этот самый гвоздь, рукояткой винтовки в висок — разведчика вырубает, и больше боли он не чувствует. Лишь темное забвение. Но в горячей воде боль эта поражала тело с утроенной силой. Антон еле слышно рассмеялся, понимая, насколько абсурдна ситуация: из-за того, что Серёге приспичило поссать, он заперт теперь, изувеченный и без связи с кем-либо, в логове фрицев, где помощи искать не у кого и негде. В помещении резко стало холодно. Пленник заметил, что в двери стоит тот самый обершарфюрер со стальным ножиком в руках. Глаза его недобро блестели в свете качающейся над потолком лампочки.