Schwarzes Gift

      Стальное лезвие с характерным хрустом разрезало бинт. Антон, походивший уже на древнеегипетскую мумию, сидел на диване поодаль от фрица, выжидая, когда очередная повязка ляжет на его кожу. Было глупо спрашивать о цели этой помощи: очевидно, обершарфюреру нужна была пара здоровых рук для работы в деревне.       Пока немец обрабатывал раны, Антон разрабатывал в своей светлой голове гениальный план побега: сначала немного поправиться, во время работ разузнать посты караульных, выбрать хорошее время и, соответственно, сбежать. Вернуться в часть и рассказать об этом месте, чтобы всех фрицев здесь превратили в фарш, а пленных — высвободили. А этого — Антон покосился на задумчивое лицо воркующего над ним обершарфюрера — лично застрелю. Да. Веяло от него какой-то напыщенной вылизанностью, лицемерием, что ли. Сейчас он старательно и с трепетом выхаживает его, а потом, если поймает во время побега, изувечит еще сильнее, что и живого места на теле не останется. Было противно даже находиться в одном доме с фашистом.       Закончив с перевязкой, немец поднялся с дивана, помыл руки и прошел к шкафчику, доставая оттуда полную наполовину бутыль шнапса. — Willst du? //Хочешь? // — спросил он, глядя на Антона в упор. Тот лишь искривился и отвернулся. Он не настолько идиот, чтобы поддаться минутному «хочу» и разболтать потом врагу всё, что он знал.       Фриц пожал плечами, плеснул градус в рюмку и, сказав «Аuf sein Wohl!*», осушил ее до дна. Антон даже не повернулся к нему. Конечно, он знал, что на войне алкоголя столько же, сколько и патронов. Но обряд распития всегда был для него священный, что ли — он мог пригубить рюмочку-другую с друзьями и хорошими товарищами, вроде того же Серёги, жалуясь одновременно на непосильную жизнь и распевая «Катюшу» на злобу загульному немцу, услышавшему искренний порыв русского сердца откуда-то издалека. Запах шнапса из открытого горлышка бутылки распространился по комнате. Выпить, конечно, хотелось, но не при таких обстоятельствах. Не с ним. Сесть бы где-нибудь вечером у реки, где стрекочут лягушки, а на небе извивается алый закат, опрокинуть стопочку-вторую с хорошим товарищем, закусить свежей помидоркой и обсуждать заунывно всё на свете…       Из мира грёз Антона вырвал настырный стук в дверь.       — Herr Priestmann! //Герр Пристманн!// — дверь приоткрылась, оттуда выглянул человек в форме, но не один из тех, что притащили его сюда вчера. Невысокая коренастая фигура, широкое, покрытое тёмной бородой лицо, на носу — очки. Обершарфюрер закрыл бутылку и двинулся к выходу, сказав тихо куда-то в дальний угол: «Elba, pass auf ihn.» //Эльба, присмотри за ним.// Дверь закрылась.       Антон тяжко выдохнул, всматриваясь в окно — две фигуры ритмично удалялись от дома куда-то к казармам. Эта небольшая отлучка была его шансом исследовать дом. Покачиваясь, он встал с дивана, еле наступая на ногу, раненую гвоздём, и хотел пройтись по комнате, как услышал из-за угла сдавленное рычание.       На него глазами-огоньками смотрела чёрная как смоль овчарка. Немудрено, что он её изначально не заметил: её тёмная шерсть полностью сливалась с полумраком помещения, идеально маскируя. Она наблюдала строго и грозно, взгляд был умный, сосредоточенный. Его, Антона, покойный пёс завертелся и разнёс бы мигом всю комнату, но у этой молодой овчарки была та самая педантичная немецкая выдержка, на которую обычно ссылаются люди других наций.       Антон присел на корточки, не делая упор на раненую ногу. Сука немного поводила носом по воздуху и подошла ближе, принюхиваясь к новому запаху. Пленник знал, что действовать с незнакомым животным нужно осторожно. Он дал ей возможность запомнить его запах и приподнял немного руку, чтобы почесать за загривком, но та оскалилась и отпрянула назад.       — Тише-тише, Эльба, — сказал он шёпотом, улыбаясь. Собака наклонила голову, когда услышала свою кличку. — Иди сюда.       Он поманил её рукой, и та действительно подошла ближе, позволяя пришельцу приласкать её. Антон без резких движений поднялся на ноги и принялся осматривать дом. Чёрная тень была его спутником.       В доме была одна большая комната, возле окон пара тумбочек, чтобы готовить еду. Справа — ванная, куда его завели несколько часов тому назад. Самая дальняя комната — спальня. Антон зашёл туда, находясь под чутким взором Эльбы. Стояла застеленная двуспальная кровать, рядом тумбочка с фотографией. На ней улыбался тот самый фриц, в чьём плену он находился, обнимала его девочка лет восьми. «Порядочный семьянин, значит», — усмехнулся Антон, ставя рамку на место. В ящике тумбочки лежали гильзы слегка конусной формы с проточкой от восьмимиллиметровых патронов, а также охотничий нож. Антон повертел его в руках, собака позади осуждающе гавкнула, и он положил оружие на место. Забирать ножик себе не было вариантом: спрятать некуда, тем более фриц быстро заметит пропажу.       Эльба проводила гостя до дивана, где тот лёг настолько удобно, насколько позволяли раны, и провалился в поверхностный сон.

***

      Последующие три дня Антон не покидал дома и его заднего двора. Его заданиями были уборка (убирать особо и не приходилось из-за исключительной чистоплотности обершарфюрера), готовка и уход за грядками в огороде. Раны и ссадины медленно, но подживали, все, кроме проткнутой стопы — делать упор на правую ногу было почти что невозможно.       Пока Антон строгал картошку в суп, угрюмо зыркая на обершарфюрера, сидящего за столом, тот заговорил, исковеркав прекрасный и могучий русский язык своим акцентом:       — Ты сам откуда, не из Сибири? — фриц поднял на него ледяные глаза, делая глоток чая. Антон проигнорировал его, начиная резать овощи с утроенной силой.       — Moskau? — спросил он уже по-немецки, постукивая ногтями по чашке. Антон снова промолчал, стиснув зубы.       Фриц встал с места, выхватил нож у пленника из руки и развернул его лицом к себе. На секунду всё тело Антона окутал животный страх за свою жизнь, но он не подал виду, всё также отстранённо и с неприязнью посмотрев врагу прямо в глаза. Цвет ледяной, светло-голубой; брови нахмурены. Лицо всё так же начисто выбрито без единой царапинки.       — Разве ты не знаешь, что если задают вопрос, то на него нужно ответить? — прошелестел он, больно сдавливая забинтованное запястье Антона.       — Дружеский разговор обычно без ножа в руках проходит. Или это допрос? — сострил Антон, подумав, что терять нечего, и уж на самый крайний случай он найдёт силы отразить атаку.       — Пока нет. Но может им стать, если продолжишь играть в молчанку, — тот ослабил хватку и с размаху вогнал нож в кружок для резки. Картошина раскрошилась на мелкие кусочки, разлетевшись по всей комнате.       Фриц ушёл в спальню, оставив на столе недопитый чай. К супу, видимо, он тоже не собирался сегодня притрагиваться. Антон с неподдельной ненавистью посмотрел на захлопнувшуюся дверь, даже схватил всё тот же нож, чтобы с размаху кинуть его туда, но здравый смысл вовремя дал ему сигнал остановиться. Он опустил руку, презрительно буравя взглядом дверь. Такую дерзость фюрер ему не простит. А ему ещё на свою точку вернуться, рассказать об этом месте, с матерью обняться в родной деревне, дай бог, жива ещё… Он развернулся и со всей той желчью и ненавистью, что кипели в его сердце, плюнул в кастрюлю с бурлящей похлёбкой.       Антон собрал ошмётки картошки с пола, бросил их в миску и смешал с перловой кашей и куриными косточками из супа. Был у него один козырь в рукаве — кормёжка Эльбы теперь тоже была на нём, а, как известно, умная собака руку кормящего не укусит. Он пододвинул миску в угол, и овчарка с жадностью набросилась на еду.       Антон вышел в огород и достал из кармана полуживую пачку сигарет. Осталась одна — другие либо раскрошились при побоях, либо были уже выкурены. Чиркнул спичкой, захваченной с кухни, и вдохнул едкий горький дым. В глазах потемнело.       Если бы не расставленные повсюду посты охраны, казармы и прочая дрянь, деревушка бы точь-в-точь походила на ту, где он сам вырос. Прикинув приблизительно по расстоянию, Антон понял, что вряд ли покинул пределы родной Воронежской области. Всё та же лягушачье-зелёная трава под ногами, колодец, домишки. Этот чудом сохранившийся дух родины вселял надежду в его сердце.       Было странно, что этот герр Пристманн (имени фрица он так пока и не знал) так лояльно относился к нему. Обед по расписанию, да не требуха и огрызки, а нормальная человеческая еда, считай, проживание в его доме. Из огорода он видел казармы, в которые периодически заносили похлёбку и бросали её на пол туда, как шавкам. Значит, там находились его соотечественники, которым было куда хуже, чем ему сейчас.       Что же сделало его «избранником», что заставило обершарфюрера положить на него глаз? Фашистскому гадёнышу явно что-то было нужно от Антона. Но что? Денег, золота, каких-то ценных бумаг и в помине при нём не было, а были бы — отобрали давно. Серебряные кольца — и те распродал да растерял. Единственное, чем он мог обладать, это что-то нематериальное… Антон задумался пуще прежнего, дым изо рта развеялся за листвой лысеющей яблони.       И тут его осенило. Информация! Вот чем он владел, единственное, что у него было. Но о чём или о ком? Прикажут провести к части — он сам под дуло винтовки ляжет и нажмёт на курок. О товарищах? Их всех разбросало по миру после наступления тяжёлых времён, из части он никого и не знал толком, кроме Серёги и ещё пары ребят.       Наверное, фрица интересовало что-то масштабное. Но разве может простой солдат в подробностях знать грядущие стратегии русских?       Простой — не мог, но некоторым разведчикам старшина мог доверить эту информацию. Как же они прознали?..       — Junge //парень//, — окно приоткрылось со стороны гостиной, оттуда выглядывала всё то же недовольное лицо Пристманна. — Отнеси суп в казармы. Sei es Fest! //Да будет пир! //       Последних слов он не понял, но на душе сразу гаденько стало, даже больше обычного. Делать нечего. Перешагнув Эльбу, спящую у порога, он смерил взглядом немца, пившего очередную стопку своего грёбаного шнапса. На синяка он явно не походил, скорее, на какого-нибудь аристократа, графа. Так и решил — будет графом, расслабляющимся томным вечером после тяжкого труда, сделать-то много чего надо было: русских свиней в казармах избить, «Mein Kampf» перечитать, самому Фюреру отсосать. Отребье.       Антон взял кастрюлю и вышел из дома. До казарм было рукой подать, но шёл он специально медленно, исследуя каждый уголок деревни.       Трое немцев сидели у ящика с запчастями, перебирая и полируя их; в лысине одного из них отражался белыми бликами свет закатного солнца. Кто-то носил вёдра из колодца, кто-то собирал остатки картошки с грядок, прямо-таки идеальное коллективное хозяйство тут образовалось.       Подходя к казармам, Антон столкнулся к тем самым фрицем, который как-то искал Пристманна: всё то же понурое лицо с очками наперевес, чернявая бородка. Тот смерил Антона взглядом, посмотрел на кастрюлю в руках и прошипел:       — Was ist das denn? //А это ещё что? // — лицо его покраснело от злости.       — Суп, идиот, — бросил в ответ Антон, косясь на фрица. Этот тип тоже был неприятным, но неприятным в другом смысле, не таким, как Пристманн: если обершарфюрер был с какими-то замашками интеллигенции, весь такой с иголочки и правильный, то в лице и тоне речи этого немца была доля колкой язвительности и ядовитости. Знал бы он немецкий получше, всё равно бы в словесное состязание с ним вступать пострашился.       — Auf Deutsch, Arschloch! Ist das ein Befehl? //На немецком говори, говнюк! Это приказ? // — на его лбу даже вены от натуги показались, но Антона это больше забавляло, чем пугало.       Вопрос он понял, сказал «Ja» и показал взглядом на дом обершарфюрера. Фриц нахмурился и замаршировал к указанному месту, оставив Антона в покое.       В казармах было сухо и темно, лишь выбитое окошко и открытая дверь давали туда поступать свежему воздуху. Было четыре клетки. В первой из них лежал на голом полу костлявый, но вполне симпатичный юноша. Лицо его было бледное, скуластое; рубашки не было, а на груди нарывала серьёзная рана. Он поверхностно дышал и дёргался в полудрёме, казалось: может ли быть кошмар страшнее, чем сегодняшняя явь? Из раны сочился гной.       «Не жилец», — вздохнул про себя Антон, с горечью посмотрев на страдающего соотечественника.       Прошёл дальше. Во второй камере на табуретке сидела девушка, пусто смотрящая прямо за решётку. В глазах её осело бельмо, а само выражение лица было стеклянным, безумным; руки на коленях тряслись как у умирающей старухи. Антон поставил кастрюлю на пол и тихо её окликнул. Она тут же встрепенулась, словно отходя от многовекового забвения, и бросилась к прутьям решётки.       — Кто ты? Почему без акцента говоришь? — шёпотом кричала она, высовывая посиневшие и исцарапанные ручонки из своей камеры, пытаясь наощупь проверить, реален ли говорящий с ней человек, или это её затуманенный разум над ней издевается.       Антон обхватил её кисти своими и прижал к сердцу.       — Сколько вас здесь уже держат? — вполголоса спросил он, глядя на её синюшное лицо.       До войны она явно была первой красавицей села. Плавные, правильные черты лица, длинные русые волосы, тонкие алые губы. Но война может изуродовать даже такое совершенство: под глазами образовались чёрные мешки, волосы все свалялись, спутались до колтунов, губы приобрели мертвенную бледность. Она отвернулась и тяжело вздохнула.       — Два месяца. Кормят потрохами с пола, как собак, кружка воды на два дня. А ты как не в камере оказался?       — Я на побегушках у главного тут, — ответил Антон, замешкавшись на секунду. — Но я ранен. Подживёт нога — что-нибудь придумаю, и вернёшься в родные края.       Женщину всю затрясло, она принялась целовать искусанными губами руки Антона через прутья и рыдать.       — Спаситель наш! Хвала тебе Божья! Спаситель… — она отпустила Антона и вжалась в стену, не прекращая истошно плакать и стонать.       — Тише, успокойся, ну же! Фрицы же услышат, прибегут сюда! — шикнул на неё Антон. Она присела на табуретку, махнула рукой и продолжила безмолвно рыдать, вытирая нос рукавом платья.       Антон отвёл взгляд в сторону. Больно даже смотреть на неё, каково же тогда ей самой? Вдруг из одной из клеток, через одну от этой, показалось чьё-то ухо. Решётку обхватили пальцы, и Антон услышал знакомый голос, окликнувший его по имени. Он подскочил туда и увидел никого иного, как Серёжу Матвиенко, своего приятеля: под глазом фингал, одежда потрёпана, а так, вроде, крепкий, на ногах держится.       — Серёга! Ты-то как сюда угодил? — впервые за эти дни Антон искренне улыбнулся.       — Как-как: выследили, как на базу возвращался, и приволокли, — ответил он, почесав затылок.       Сердце Антона словно оледенело.       — Базу нашли?! — прошептал он в немом изумлении.       — Нет, они уже тогда почуяли неладное и на новое место перебрались, — Сергей осмотрелся по сторонам и еле слышно прошептал, — километр направо от Горецкого хутора.       Антон понятливо мотнул головой. Немного отлегло.       — На тебе живого места нет, — заметил Матвиенко, — как вообще оказалось, что ты на побегушках у Пристманна? Слышал вашу беседу с Катей, — он мотнул головой в сторону слепой.       — Ему, видимо, нужна какая-то информация от меня, вот и обхаживает, — цокнул Антон, нахмурившись. Серёжа вопросительно на него посмотрел.       — Да я ни буквы ему не скажу о планах старшины, понял? — в его голосе, казалось, была даже нотка обиды.       — Да верю, что по своей воле не скажешь. Но ты сам видишь, что они тут с людьми делают, даже самый сильный не вытерпит, — бросил он, тяжело вздохнув.       Антон тихонько подошёл ещё раз к камере Кати. Она свернулась калачиком на холодном полу, поджав к груди ноги. Вернулся к Матвиенко.       — А с ней что случилось? — тихо спросил он, чтобы не разбудить других пленников.       — Фашисты сына её убили, мальчишку трёхлетнего, прямо на её глазах. Ослепла, рассудок потеряла, она вообще не помнит первые недели, проведённые здесь, — ответил он, нахмурившись. — Может, и к лучшему, что не помнит. А ты что делать собираешься, как побег организовывать будешь?       — Я точно что-нибудь придумаю, но озвучивать не буду, у стен есть уши, — прошептал Антон.       — Ха! Плана никакого нет, да здравствует импровизация! Ну, ничего, это у тебя хорошо получается, — приободрил его Серёга, утвердительно кивнув. — Посмотри, можно ли как-то с твоей стороны открыть клетки.       Антон подёргал замок — тот был намертво приварен. Дверь чугунная, не выбьешь.       — Я поищу ключи в доме Пристманна, хотя вряд ли он их там держит, не идиот всё же, — отозвался он после провальной попытки открыть дверь. Матвиенко кивнул, хотя заметно погрустнел.       — А что на тебя Поль у казарм взъелся? — спросил он вдруг.       — Кто?       — Дитрих Поль, гори он в аду. Тот сукин сын в очках. Он нам как свиньям каким-то огрызки в клетки кидает, да ещё и посмеивается противненько, скотина, — вспылил Матвиенко так, что аж ударил кулаком по стене.       — Пристманн сказал вам суп принести. Но не ешьте — я туда плюнул, думал, что он сам оттуда жрать будет, — ответил Антон.       — Экий ты зажравшийся — «не ешьте»! Да тут любая косточка на вес золота. Что же нам, противно будет слюну соотечественника, брата по крови случайно проглотить, которая наверняка и испарилась в кипятке? Разливай!       Антон готов был поклясться, что слышал, как забурлило у его друга в животе. Он разлил суп по трём алюминиевым мискам — такая же была у Эльбы — и просунул под дверь. Разбудил Катю, налил и ей, а до третьего пленника так и не смог дозваться.       — А третий кто? — спросил Антон, пока Матвиенко пил похлёбку.       — Беглый ефрейтор, Денис… Добровольский, вроде. Сильно его покалечили. Лечили в лазарете, но на поправку не пошёл. Дай бог ещё день-два протянет, — ответил всезнающий Серёжа, уплетая суп.       Набив живот, он даже вроде повеселел немного. Присел к стене, закинув ногу на ногу.       — Помнишь, как мы с тобой карпов ловили на Усманке, когда затихало всё немного? Жарили их на костре, с помидорами-огурцами ели под водочку? Эх, даже это великим счастьем вспоминается здесь! — протянул задумчиво Матвиенко, посмотрев на друга.       — Выйдем — зеркальных наловим, они ещё сытнее, — отозвался Антон, присев рядом с решёткой.       — Обещаешь ты нам, обещаешь, а сможешь ли вызволить-то? Ты один человек против сорока с лишним фашистов!       — Вызволю, вот увидишь. А потом… — мысль Антона прервало появление тени в проёме.       — Полы в гостиной, Junge, — оповестил нарочито мягко вошедший Пристманн, улыбаясь уголками губ. Матвиенко обнажил зубы и отодвинулся подальше, только чтобы не видеть его.       Немец пошёл обратно в дом. Антон плеснул ещё супа Серёже и Кате и поспешил за ним, подмигнув товарищу.

***

      Фриц сидел на диване, читая какую-то книгу. Антон окунул швабру в ведро, так кстати стоявшее возле двери, и принялся надраивать пол. Еле наступал на покалеченную правую ногу, а если боль всё же окутывала её, скрипел зубами, но звука не издавал.       — Как здоровье? — оторвался от чтения Пристманн, смотря на корячащегося рядом Антона.       «Да какое тебе дело о моём здоровье!» — думал он, оскалившись. «Упади я тут в судорожном припадке, ты бы ухом не повёл, а труп на куски бы разрубил и пленникам скормил. Лицемер грёбаный». В лицо грубить он фюреру не стал, и только сухо ответил:       — Бывало и лучше.       — Мне жаль, что мои люди сотворили с тобой такое. Я этого приказа не давал. Им просто надо было спустить пар, — отозвался немец, перелистывая страницу.       Пар спустить! Что-то его, Антона, не тянуло никого избивать до полусмерти, даже когда он был в слепой ярости. Кулаки отбить об стену — пожалуйста, но чтобы на живого и беспомощного ни в чём неповинного человека толпой наброситься — никогда.       Фриц заметил его двусмысленное молчание.       — Война — время жесткое. Тут надо быть ко всему готовым. На войне нет места чести и жалости, каждый сам за себя и für seinen Führer //здесь: за своего повелителя//, — он отложил книгу в сторону и посмотрел на Антона в упор.       — Война обнажает все качества, которыми человек обладает. Если ты мучаешь и убиваешь беспомощных, значит, и в мирное время готов был это делать, — заключил Антон, отжав тряпку и положив её на край ведра.       Пришла пора Пристманну молчать. Он приоткрыл рот, хотел что-то возразить, но вместо этого только вдохнул воздух. Подумав немного, добавил:       — Мы такие же люди. В Deutschland мирных жителей тоже мучают и убивают советские солдаты, с той же жестокостью и яростью, как здесь, тоже «спускают пар». Или будешь их оправдывать? — задал он вопрос, гладя по спине подошедшую Эльбу.       — Не буду. Это низко и подло с любой стороны, — он тоже приласкал собаку, которая отошла от Пристманна и потёрлась о ногу Антона.       — Забавный ты человек. Стоишь за нравственность и духовные скрепы, когда вокруг беспредел и хаос. Работал я как-то ещё до войны в Moskau, очень ты похож характером на одного начальника биржи. Умом не блистал, но твердолобый был — жуть! Как верит во что-то: ничем его не переубедишь, ни разумными доводами, ни фактами. Радушный и безобидный добряк. Тогда я решил, что вот оно — живое олицетворение русской души. Жаль, убили его ещё в 39-м, славный был мужик.       — Что ж ты не радуешься смерти очередного унтерменша? Или исключения в книжонке вашей прописаны? — оскалился Антон, садясь по-турецки около Эльбы, чтобы убрать нагрузку с ног.       — «Mein Kampf» — он как Библия. Догмы прописаны, но жаль тех, кто считают только заповеди оттуда единственной правдой. Исключения есть и будут всегда, всё в мире субъективно, — изрёк немец, поманив собаку. Та повернулась к нему, понюхала воздух, но предпочла остаться в объятиях Антона.       Антон опустил голову и задумался. Вроде бы, Пристманн далеко не глуп, что же заставило его подчиниться той брехне, что написана в этой треклятой книге? «Графское» высокомерие? Даже во взгляде его читалось, что он ставил Антона ниже себя, и дело было даже не в том, что он приходился ему пленником. Словно сама природа нарекла ему быть высшим звеном.       Обершарфюрер покопался в кармане и достал оттуда нетронутую пачку сигарет. Немного покрутил её в руках и протянул Антону.       — Держи. Твоя будет, только растягивай её на подольше, дефицит. Будет наш маленький секрет, — руки его твёрдо висели в воздухе и не дрожали.       Антон замешкался. С одной стороны — целая халявная пачка, с другой — подачка от фрица. Впрочем, это его ни к чему не обязывает. Пристманн должен ему сотню таких пачек, учитывая, что с Антоном сделали его солдаты.       Он принял сигареты и спрятал их в карман.       — Не забудь погасить лампу, — сказал немец, направляясь в спальню.       Когда дверь закрылась, Антон выглянул в окно. Возле дома ходили караульные. Исследовать деревню, а уж тем более поговорить с пленниками или сбежать не было шанса. Тронуть самого Пристманна — очень манящая затея, но тогда несдобровать ни ему самому, ни Серёге, ни Кате, которая и так вдоволь настрадалась. Нужно было время для чёткого плана.       Он выкурил одну штуку на заднем дворе и лёг на диван. Одеяла или подушки у него не было, но его ноги согрела Эльба, примостившаяся с краю.

***

      В казарме жутко было от одного вида чёрных шершавых решёток, а ночью — ещё страшнее. Усталость от бесконечного сидения в метр-на-метр клетке опоясывала конечности — ноги не гнулись, спина ныла, треск в ушах. Серёжа тяжело вздохнул от своей непосильной тоски и подёргал в очередной раз чугунные прутья. Он, конечно, понимал, что слабее они не стали, но эта секундная прихоть заставила его встать с ледяного пола, от которого ломило кости. Позвал тихонько Катю. Та не откликнулась, лишь глухое шевеление было слышно из её камеры.       Тогда он сел напротив решётки и начал легонько, от скуки, настукивать ногтями какой-то незамысловатый ритм. Удар — пауза — три лёгких удара — шесть ударов на тон повыше… Говорят, у счастливых душа поёт, а его душа сейчас хотела просто создать хоть какую-то иллюзию счастья. Слова начали сами просачиваться сквозь губы: сначала это было еле слышное бормотание, но вскоре он уже начал петь вполголоса:

«Выход-и-ла на берег Катюша

На высокий, берег на крутой…»

      Строки вырывались резко, словно каким-то внутренним импульсом. Он бы так и продолжил петь потихоньку, словно немая мышь, если бы не услышал шевеление через одну камеру от себя. Катя резко вскочила и начала трясти прутья решётки, подхватывая Серёжу своим хриплым от истощения сопрано, который, скорее, походил даже на страждущий плач:

«Выходила, песню заводила…» — кричали они уже вместе назло всем фрицам, мирно спящим в деревне. За стенами казармы началось шевеление и озабоченные переговоры.

      И тут случилось то, чего ни Катя, ни Сергей не ожидали: кое-как до решёток дополз Денис, начиная подпевать настолько громко, насколько позволяла ему сквозная рана.       И уже втроём голосили они на всю деревню, поднимая волнение и даже мимолётный страх полусонных недругов.

***

      Антон лежал на спине, сердце его колотилось. Их же повесят всех троих за эту выходку! Вдруг в спальне зажегся свет, а собака начала царапать когтями входную дверь. По дороге бегали фрицы в одних только спальных штанах, выискивая Поля, чтобы тот обратился уже к обершарфюреру. Антон видел из окна, что некоторые рабочие начали забегать в казармы и тыкать чем придётся в мятежников — палками, железными деталями, вениками. От этого они запели… нет, закричали ещё громче: и слышно это было наверняка и за пределами деревни.       Дверь спальни отворилась. И Антон понял: сейчас или никогда. В конце концов, не убьют же их всех четверых: он им нужен из-за какой-то информации, а Катя с Серёжей, по их мнению, стали бы новой рабочей силой после «ломки». Он набрал полные лёгкие воздуха и подхватил песню, в глаза смотря проходящему к выходу Пристманну. Лицо его было недобрым и не предвещало хорошего исхода для мятежников.       Громогласные крики из казармы, к которым присоединился одиночный голос Антона и скулёж Эльбы, прервал один выстрел в небо. Все замолчали, включая фрицев-рабочих. Они расступились, и обершарфюрер прошёл в казармы.       — Ещё одна выходка — и каждый получит по пуле в лоб, — сказал он холодно и грозно, смотря на раскрасневшиеся и покрытые испариной лица пленников.       Денис, и так еле стоящий на ногах, оскалился и плюнул из-за прутьев решётки прямо в фюрера. Толпа фрицев остолбенела от воодушевляющего страха, предугадывая массовый расстрел.       Астор Пристманн стёр ладонью слюну со щеки и выстрелил в его сторону. Бездыханное тело упало на мертвенно холодный пол.       Фрицы расступились, взглядом провожая обершарфюрера на его пути в дом. Он захлопнул за собой дверь и все начали медленно расходиться по своим домам.       Антон мертвее мёртвого стоял посреди гостиной, смотря на вошедшего Пристманна. Тот дышал быстрее обычного, на щеке его блестела влага.       Было два выстрела, один предупредительный. Кого-то убили. Но кого?       Он подошёл вплотную к Антону и подставил к его горлу пистолет. Тот сглотнул, смотря ему в глаза. Эльба жалобно скулила у их ног, лапами пытаясь отстранить друг от друга.       — Ещё одно место в казармах освободилось. Хоть одна провинность — и оно станет твоим, — фюрер ещё больше вжал оружие в его шею, и когда губы Антона предательски задрожали, опустил руку и двинулся в спальню. Захлопнул за собой дверь и погасил свет.       Антон всю ночь сидел на пороге у выхода в огород, безмолвно смотря на плачущее мелким колким дождиком небо. Под утро он встретил восход, докуривая последнюю сигарету.