Schwarzes Gift

      Ничего слишком уж страшного с обершарфюрером не случилось. Как он сам потом рассказал Антону, поинтересовавшемуся его самочувствием скорее из вежливости, через рану в кровь попала какая-то бактерия, которую потом «обезвредили» антибиотиками. Пристманн отлежался пару дней и снова вернулся к работе. Раненая нога же самого Антона тем временем почти зажила, боль чувствовалась только во время серьёзных физических нагрузок.       Днём в жилище обершарфюрера принесли дикого гуся, пойманного фрицами на охоте, и Антон принялся его потрошить. Сам же хозяин дома сидел на диване, где обычно спал Антон, читая книгу. Русский между делом заметил, что это был не пресловутый «Майн Кампф», а что-то из немецкой классики. Название было длинное и сложное, Антон бросил затею прочитать его издалека.       — Читал Кафку? — спросил вдруг Пристманн, увидев интерес Антона к книжке в его руках.       — Не приходилось, — ответил тот.       К литературе особого интереса у Антона никогда не было. Мать, конечно, в детстве насильно впихивала какие-то сказки и рассказы, надеясь привить сыну любовь к искусству, и Антон читал их со слезами на глазах, постоянно смотря в окно, за которым его друзья веселились и хохотали, гоняя мяч. Общение всегда давалось ему легко, он с удовольствием знакомился с новыми ребятами, сразу становясь душой компании. А вот на подобное монотонное чтение не хватало усидчивости. Да и желания особого не было.       — Иди сюда. Мне кажется, тебе понравится эта история, — немец подвинулся, и Антон, вытирая руки о рубашку, нехотя присел рядом. Пристманн вручил ему книгу.       Куча трёхэтажных немецких слов, длинных предложений. Из всего этого набора букв Антон разобрал только артикли и предлоги. Он виновато посмотрел на Пристманна, возвращая ему сборник.       — Я ничего не пойму, — сказал он безразлично, думая лишь о двух вещах: о своей маленькой хитрости и о жареном гусе, которого надо было ещё приготовить. Особенно о хитрости. Пристманн должен был попасться на эту уловку.       — Тогда я буду тебе переводить.       Антон еле заметно вздохнул, облокотившись на спинку дивана. Довольный внимаем к своему любимому писателю фюрер перелистнул страницу и начал медленно, вслух переводить текст.       — «У меня есть необыкновенный зверек — полукошечка, полуягненок. Он достался мне после отца в числе прочего наследства».       Антон слушал рассказ, смотря в потолок, не понимая, как вообще можно было вложить такие глубокие мысли в, считай, детскую сказку о странном зверьке.       — «Он может часами подстерегать добычу у курятника, но на убийство не соблазнился ни разу».       И, видимо, произошло то, на что надеялся Пристманн: Антон начал вдумываться в текст и даже увидел отражение себя в этом существе. Живёт бесцельной жизнью, в Анхальте он действительно как этот «полукошечка-полуягненок»: странный и дикий, все хотят на него поглазеть после того случая со спасением обершарфюрера, но по сути никому он тут не сдался. Хочет подстеречь Пристманна и обхитрить, но хватит ли ему сил «соблазниться» на убийство? Он уже и привык к этому немцу. Тот был неплохим человеком, пусть и были они по разную сторону баррикад. Антон даже начинал думать, что фюрер специально вынюхивает, насколько он, Антон, сам неплохой человек, чтобы отпустить восвояси. Пристманн же сам говорил, что для него вся эта забота — искупление прежних грехов. Кто знает, может, так оно и будет…       — «У меня на коленях зверек не проявляет ни страха, ни кровожадности — прижмется ко мне и блаженствует. Он посемейному привязан к тем, кто его вырастил. Но это вовсе не какая-то особенная преданность, а попросту верное чутье животного, у которого по белу свету рассеяно бесчисленное множество свойственников…»       Неужели он действительно привязался к Пристманну? Не чувствует страха, когда находится рядом с ним? С одной стороны, это неестественно — так довериться, считай, главному врагу. Грань между отношениями «мучитель-пленник» становилась всё более размытой: Антон больше не считал личным оскорблением его просьбу помыть посуду, приготовить обед или протереть полы, ведь это обеспечивало комфортное существование и его самого. Да, он всё ещё с издёвкой и суховато отвечал на его обыденные и не колкие вопросы, но это стало скорее привычкой — дескать, я у тебя тут в качестве посудомойки и раба, меня это больше не задевает, но я всё равно буду показывать, что у меня осталась хоть капля достоинства.       Если посмотреть с другого угла, то вся эта приторная рутина не будет продолжаться вечно. Пристманн однажды узнает то, чего так хочет, не важно, из чьих уст — быть может, кто-то другой сообщит ему эту сверхважную информацию. И тогда известно, что станет с Антоном, да и другими пленниками. У фюрера больше не будет предлога держать их у себя, а начальство проконтролирует, чтобы лишних ртов в Анхальте не осталось.       Тем временем Пристманн прокашлялся и перевернул страницу.       — «Мне даже смешно становится, когда мой зверек начинает меня обнюхивать, вьется вокруг ног и боится хоть на миг расстаться со мной. Видно, ему мало быть ягненком и кошкой — ему хочется стать еще и собакой».       Антон уже начинал подозревать, что теряет свои прежние идеалы и стремления. Давно не возникало желания сделать что-то наперекор Пристманну, он просто медленно и вкрадчиво осуществлял свой план освобождения, не до конца уже будучи уверенным в том, нужно ли ему это. Лишь альтруизм, желание спасти друзей и понимание того, что такие беспечные будни невечные, заставляли его продолжать хотеть свободы.       — «…я невзначай опустил глаза и увидел, что с его косматой мордочки капают слезы — мои или его? Неужто же эта кошка с овечьей душой наделена вдобавок человеческим состраданием?»       Тогда, когда Пристманна сломила болезнь, Антон сам не понимал, отчего так сильно билось его собственное сердце. Даже будучи не под прицелом, не думая о том, как с ним распорядится Поль в случае кончины обершарфюрера — лёд пронизывал всё тело от одной мысли, что несчастный, пытающийся всеми этими военными потерями обеспечить дочь Пристманн умрёт в страшной агонии, ненавидимый многими, даже своими подчинёнными. Наверное, Антон воспринимал всё и чувствовал слишком остро и болезненно, отчего и появилось столь сильное сострадание ко всем ближним.       — «Возможно, что нож мясника был бы для такого выродка избавлением. Но он — моя наследная доля, и я на эту жертву не пойду. Пусть дожидается, пока сам не испустит дух, хотя порой он и смотрит на меня разумным человеческим взглядом, призывающим поступить так, как велит мне разум».       Антон сам прекрасно понимал, что уступает Астору в образованности и каких-то глубинных знаниях. Вон он какие рассказы заумные читает, Антон же последний раз книгу в руках держал в начальной школе. Самим складом ума немец тоже отличался от него: им явно руководствовал холодный рассудок, поиск выгоды и собственные амбиции, когда Антон видел во всех что-то человеческое, поддаваясь собственным эмоциям и чутью.       Для фашистов, взять того же Поля, любой русский был лишь «выродком», ни на что не годным козлом отпущения. Пустят пулю в затылок и имени не спросят. Хотелось верить, что Пристманн же увидел в Антоне нечто большее, чем врага с какими-то нужными ему сведениями. Хотелось понять, прав ли был Антон, так облагородив его у себя в голове.       Обершарфюрер отложил книгу и посмотрел на задумчивого, потерянного в собственных мыслях слушателя. Тот сглотнул, поднялся со спинки дивана и тоже обратил взгляд на него.       — Мне так хочется, чтобы ты смог вернуться домой и жить там с родными и друзьями, пусть пока неспокойно из-за войны, но хотя бы свободно, — сказал тихо, словно боясь, что его услышат, Астор.       — Тогда отпусти, — ответил сдержанно Антон, смотря в его светлые глаза, в одном из которых всё ещё был сильно расширен зрачок.       — Не смогу. Караульные доложат штурмбаннфюреру, если ты покинешь деревню, — он прищурился, отводя взгляд. — Есть лишь один способ.       — Какой же? — осведомился Антон, сразу заподозрив в этом ловушку.       — Ты мне скажешь всё, что знаешь об операции «Концерт», я пошлю с тобой в лес Ганса под предлогом устранения, и ты спокойно уйдёшь туда, куда тебе надо. За хорошую сумму он без пререканий подчинится.       Антон громко рассмеялся ему в лицо, вставая с дивана.       — Даже при таком раскладе, откуда мне знать, что он не застрелит меня вопреки твоему приказу? Откуда мне знать, что ты сам этого не сделаешь, как только я скажу тебе, что знаю? А знаю я не больше твоего: лишь название. Рядовым ничего не докладывают о таких делах.       — Мне известно, что ты разведчик 28-й группы, — сказал прямо фриц. — А разведчик повыше рядового будет.       — Думаю, я тут бесполезен. Я правда ничего не знаю об этой операции. Всё, можешь кидать меня в клетку — я тут тебе не помощник, — сказал специально Антон, осознавая, что Пристманн не глуп и наверняка понял, что Антон просто скрытничает. К тому же, этот его план с освобождением был довольно ненадёжен — не было никаких гарантий, что так оно и произойдёт. К тому же, он не оговаривал ничего насчёт вызволения Серёжи с Катей.       Что ж, теперь Антон хотя бы знал, чего от него хотят. Но Пристманну стоило придумать уловку поумнее. Против своих же Антон доносить не будет. Он знал, что фюрер не кинет его в казармы, поскольку тот явно подозревал, что Антону известно нечто большее.       — Очень жаль. Я хотел лишь, чтобы мы оба остались в выгоде. Никто из твоих начальников не узнал бы об этом.       — Мне не о чем тебе рассказывать, я ничего знать не знаю об этом «Концерте».       — Будь по-твоему. Это не меняет моего отношения к тебе. Просто останешься здесь, занимаясь домашним хозяйством: мне последнее время не до этого. Кстати, гусь всё ещё не сготовлен.       Антон усмехнулся, подходя к плите. Значит, все эти его догадки о снисхождении и праведности Пристманна были ложными? Всё это было из-за этого сраного «Концерта»? Антон щёлкнул зубами и со всей дури вонзил тоненький кухонный ножик в тушку гуся; лезвие разломилось пополам, отлетев к дальней стене.       Сидящий на диване Пристманн поднял голову на звук, цокнув языком и покачав головой. Он безмолвно поднялся с места и пошёл к тумбочке в спальне, где лежал его охотничий ножик. Должен был лежать.       Он перерыл весь ящик, ища предмет, а Антон хитро смотрел ему в спину, крутя в руках рукоятку сломанного кухонного.       Вернувшись, Пристманн презрительно посмотрел на Антона.       — Где нож? — спросил он начальственно, подходя к русскому.       — Мне откуда знать? Я по твоим вещам не лазаю, — ответил тот невинно, прижимаясь к тумбочке для готовки. Намерения у обершарфюрера были явно недобрые, Антон его разозлил своим умалчиванием, а потом и пропажей этого ножа.       Пристманн поискал нож в самых очевидных и неочевидных местах, но так и остался ни с чем. Он вернулся к Антону, смотря на него с холодным презрением.       — Ты единственный кроме меня, кто находился в этом доме и мог взять этот нож. Снимай одежду, — скомандовал он, облокотившись на столешницу.       — У меня рубашка без карманов и штаны, куда я мог, по-твоему, его спрятать? Сам проверь, если неймётся, — Антон с укором посмотрел на него, выходя на середину комнаты.       Пристманн без промедления, внутренне кипя от злости, ощупал Антона, но ничего не нашёл. Из кармана вынул только смятую пачку сигарет.       — Ботинки снимай, — продолжил немец обыск.       Антон повиновался. Там тоже ничего не оказалось.       — Догола раздевайся, — сказал Пристманн, выбрасывая пустую пачку в ведро.       — Да где ты его там искать собрался, в жопе? — вспылил Антон. — Сам прекрасно понимаешь, что ничего у меня нет. Зачем мне вообще брать этот нож? Прирежу тебя — меня самого убьют.       Пристманн усмехнулся.       — Тогда просто скажи, где он и зачем ты его туда спрятал. Хотел в казармы передать, когда опять ненароком туда заглянешь под предлогом досок взять? — фриц медленно ходил кругами вокруг Антона, словно хищник, выслеживающий добычу.       — Ничего я никуда не прятал. Хотел бы — давно сделал, — ответил Антон, бесстрашно смотря на него, злого и на грани срыва.       Неужели ты думал, милый немец, что единственный тут затеял свою игру?       Пристманн развернулся и со всего маха ударил неподозревающего Антона кулаком в лицо. Тот упал на пол, забрызгав кровью старое дерево.       — Не ты ли говорил, что против любого насилия? — глаза русского загорелись от обиды и ярости. Нападать в ответ было не вариантом — сразу кинут в клетку, разбираться не станут.       — Я против насилия над невиновными. С ворами у меня иной разговор, — второе слово он специально выделил, проговорив медленно и низко.       Он быстрым шагом пошёл в ванную, ища, видимо, что-нибудь тяжёлое. Антон в страхе огляделся и шёпотом окликнул Эльбу, которая не в меньшем испуге наблюдала за происходящим из дальнего угла. Он щёлкнул пальцами и взглядом указал на копошащегося в ванной немца. Овчарка заскулила и побежала туда.       Она легонько укусила Пристманна сзади за ногу, припав передними лапами на землю и залаяв, выкатив язык. Немец опешил от такого поведения ранее спокойной и серьёзной любимицы. Эльба заливалась лаем, упиралась передними лапами в грудь Пристманна, махала хвостом и прыгала по комнате. Хозяин пытался её успокоить, но это ещё больше раззадоривало собаку. Вдруг она вытащила из-под досок под ванной тот самый ножик, направив его лезвием на Пристманна. Глаза Антона, не учившего её такому, округлились от ужаса.       Но овчарка пробежала в гостиную, положив оружие под подушку дивана. Когда Пристманн попытался его достать оттуда, Эльба схватила челюстями подушку и поволокла её в свой уголок, разрывая на мелкие кусочки и при этом озабоченно рыча.       Фриц поднял нож с дивана и сунул себе в карман. Глянул на Антона, в шоке наблюдающего за происходящим с пола.       Пристманн вырвал потрёпанную подушку из лап собаки и выставил последнюю в огород. Эльба начала скрести дверь когтями и обиженно скулить. Оно и верно — выполнила команду одного хозяина, а второй за это за порог выгнал? Как так получилось?       Антон приподнялся с пола, зажимая рукавом кровоточащий нос.       — Не на того «вора» ты глаз положил, — сказал тихо он, присаживаясь на табуретку. — Был у меня пёс, Бимка. Никто с ним не занимался, командам не учил, всё, что он умел делать — это кур по огороду гонять. Стало быть, твоя Эльба тоже отвыкла от тренировок и начала творить всякие гадости, чтобы внимание хозяина привлечь.       Пристманн даже как-то виновато посмотрел на Антона. В его словах был смысл: он и правда мало времени уделял собаке. А Антону он просто так, считай, по носу заехал.       — Извини меня. Ужасный день, ещё и нож этот… Можешь тоже меня ударить в отместку, — сказал Пристманн, присаживаясь на соседнюю табуретку.       Неужели сработало? Или это его очередной трюк?       Вмазать по этой вылизанной графской физиономии сейчас очень хотелось. Но это не останется незамеченным, пусть даже если удар придёт и не в лицо. Антон покачал головой, рассмеявшись:       — Мы что, в детском саду? «При неудачном ударе дубина попадает по твоей собственной голове», знаешь такую мудрость? Вот и тебе от высших сил удар прилетит однажды. Но не от меня.       Обершарфюрер усмехнулся, погладив Антона по макушке. Тот вздрогнул и чуть отстранился.       — Какой правильный. Тогда с меня одно одолжение. В пределах разумного, конечно. Не хочу в долгу оставаться, — сказал Пристманн, поднимаясь с табуретки.       — Дай мне отнести гуся в казармы, — попросил, немного поразмыслив, Антон.       — Ты о себе думай, а не о них. Тебе-то самому чего хочется? — немец посмотрел на него словно с упрёком.       — А мне что надо? Я одет, накормлен, за ворота ты меня не выпустишь. Я считаю, это равноценный обмен.       — Ну, пожалуйста, раз так решил. Половина птицы твоя. Делай что хочешь, как сготовишь.       Пристманн воткнул погрызенный Эльбой ножик в доску для резки. Антон разделал гуся, кости бросил на бульон в кипящую воду, а само мясо — в сковородку. Фюрер забрал злополучный нож и закрылся в спальне. Антон положил уже отдавшие навар кости в миску и выставил её за дверь в огород, чтобы Эльба тоже поела. Часть птицы оставил на сковороде, а другую положил в тарелку и осторожно вышел из дома.       На него опять всем было словно всё равно, караульный даже не повернулся к Антону, когда тот вышел на дорогу. Не мог же Пристманн передать ему о своём дозволении? Он сам даже не выходил из спальни. Или, быть может, был приказ не трогать русского вовсе. Видимо, это навсегда останется загадкой, ведь читать мысли Антон не умел.       Он прошмыгнул к казармам, хотел уже открыть дверь, но его остановил сдавленный женский крик из одной из клеток. Антон быстро поставил тарелку с едой за колодец, чтобы она не пропала, и вбежал в помещение.       Какой-то фриц, топча сапогами собственную упавшую фуражку, зажимал рот Кате одной рукой, а второй пытался связать руки. На коленях и лице её блестела вязкая бурая кровь, платье было разодрано по шву спереди. На груди грязная голубая ткань окрасилась в красный от царапин. Она плакала и отчаянно вырывалась из рук фашиста, но тому уже почти удалось закрепить её руки на двери. Серёжа лежал без сознания в соседней клетке, только кисть руки виднелась из-за решётки, тряпки разорванного рукава под ней.       Антон, долго не думая, кинулся на фрица и свалил его, ошеломлённого, с ног. Катя резко вырвалась из петли и вжалась в стену, сдерживая плач. Хотелось не то, что рыдать, хотелось всю деревню затопить дождём из слёз, но в глубине своего повреждённого, болезненного рассудка она всё-таки понимала, что ещё больше она хочет мести. Чтобы все эти гады в Анхальте страдали не меньше неё, чтобы их детей тоже кто-то убил. Мимолётно и без боли, чтобы они просто в раз обратились в безжизненный трупик, над которым отец-фашист положит свою винтовку, а мать-фашистка высадит белые хризантемы. И чтобы все они плакали, плакали, пока их слёзы не затопят всю Германию. Женщина закрыла руками рот, пытаясь по звукам понять, что происходило снаружи клеток. С правого верхнего угла начали эхом раздаваться детские голоса, она свернулась калачиком в углу, закрывая ладонями уже всё лицо. Кровь с колен мазала грязный жёсткий пол, всё её тело тряслось от немого плача.       Антоном овладела не меньшая ярость, но она была больше вызвана чувством несправедливости. С детства его учили, что слабых нужно защищать, а не обижать. Разве сможет слепая истощённая пленница дать отпор солдату с оружием? Да и как вообще можно поднять руку на женщину? Антон в подростковые годы даже дрался с отцом, защищая мать, когда тот напивался и зверел. Вот и сейчас у него словно заново проявился моральный инстинкт спасти несчастную Катю, избитую и сломленную.       Русский принялся пинать ногами упавшего на пол фашиста. Тот быстро среагировал, схватил Антона за сапог и уронил к себе, начиная душить руками. Они кубарем катались возле клеток, пока немецкий солдат не улучил момент и не вытащил из сапога нож. Он прижал Антона к стене, смотря на него ненавистными узкими глазками, словно лесная куница, у которой злой охотник отнял лакомый кусочек мяса. Его круглое потное лицо кипело от раздражения и слепой ненависти. Фашист приложил лезвие к горлу Антона, тот уже зажмурил глаза в ожидании смерти, но сзади из клеток раздался громкий крик, настолько оглушительный, что все в Анхальте, казалось, могли услышать его.       — Halt's Maul! — зашипел на Катю немец, не отрывая ножа от горла Антона.       Вдруг дверь открылась, в казармы зашёл как обычно серьёзный и нахмурившийся Пристманн. Горе-насильник убрал нож от шеи Антона, заметив на себе осуждающий взгляд обершарфюрера.       — Что тут происходит? — спросил он на немецком обеспокоенно и со злобой, смотря на своего солдата.       — Он напал на меня, эта русская свинья! — ответил, скаля зубы, тот, поднимая с пола истоптанную фуражку.       — Он пытался Катю изнасиловать, — встрял в разговор Антон, сказав это на русском, зная, что Пристманн поймёт.       Ему, конечно, хорошо достанется за нападение на фрица. Но оно того стоило. Не мог же он просто стоять и смотреть, как калечат его товарища?       — Это правда? — спросил на немецком Пристманн, переведя слова Антона.       — А какая разница? От неё всё равно никакого толка нет. Так бы хоть пару минут послужила на пользу, — воспротивился солдат, отходя от Антона.       Пристманн серьёзно и с неподдельным отвращением посмотрел на него, а потом и на русского.       — Ты зарплату за эту неделю не получишь, — объявил наконец он, смотря на фрица. — А тебе двадцать ударов плетью за нападение на военнослужащего.       — С каких это пор тебя волнует дырка какой-то русской девки? Она в плену. С ней можно делать то, что захочет любой изголодавшийся по плотской любви солдат, — огрызнулся фашист.       — Найди дырку в стене, если так изголодался. При моём начальстве подобное не прощается.       — Недолго ты тогда начальником пробудешь, — продолжил язвить фриц. — Что скажет герр штурмбаннфюрер, когда узнает, что ты ставишь русскую шлюху выше нужд своего солдата?       — А что он скажет тебе, когда узнает, что ты липовые имена евреям прописывал в бумагах в Варшаве, когда там служил? Продажное животное.       Фриц хотел возразить, но Пристманн его прервал.       — Не порть себе жизнь ещё больше. Герр Миллер прекрасно знает о моих планах на русских пленников. Хочешь получать и дальше свои сто семьдесят рейхсмарок — будешь мне подчиняться и служить верой и правдой.       — Двести же было…       — Сто шестьдесят.       Солдат выпрямился и злобно посмотрел на Пристманна. Сжав зубы, он вышел из казарм, быстро зашагав к домам. Антон проводил его взглядом и даже с некой жалостью глянул на обершарфюрера.       — И вот такое отребье считает себя сверхчеловеком. Я даже рад, что ты разбил ему этот ужасный орлиный клюв, пусть побегает теперь с перевязками, — Пристманн говорил это безэмоционально, с холодной расчётливостью в голосе. — Я чту твою преданность принципам и благородство, но вынужден применить меры, ведь это было нападение на военнослужащего. Пойдёшь со мной в оружейную…       Договорить он не успел, поскольку Катя попыталась схватить его руками из-за решётки, осыпая всевозможными ругательствами. Пристманн отстранился, вышел из казарм, потянув за собой Антона. Две солдатские собаки доедали гуся, оставленного у колодца, изредка оборачиваясь на крики из казарм.

***

      В оружейной Антона раздели по пояс и приказали лечь на скамью. Механик, здоровенный жилистый мужик, сегодня исполняющий роль пыточных дел мастера, достал из ящика новый лошадиный хлыст и занёс его вверх. Воздух вокруг засвистел, хлыст резко приземлился на холодный пол. Антон сглотнул, закрывая глаза.       Мать как-то рассказывала ему, что однажды её мать, бабушка Антона, ездила к костоправу в соседнее село. Она вывихнула ногу на старости лет, из-за возраста и плохой медицины сустав долго не приходил в норму. Костоправ долго возился с её ногой, минут пятнадцать что-то там щупал и растягивал, и за всё это время бабушка ни разу не закричала, не пискнула, не заплакала. Вот и наказание хлыстом вряд ли сильно отличалось по уровню боли от этого. Если пожилой женщине хватило мужества перетерпеть её боль, то он перенесёт с отвагой свою.       — Bring ihm Respekt bei,  — сказал тихо Пристманн механику, махнув рукой. Толпа фрицев собралась в помещении, чтобы своими глазами увидеть свершение правосудия. Наконец-то фюрерский любимец получит по заслугам.       Механик полоснул хлыстом первый раз: со страстной злостью, которая копилась в его сердце давным-давно. Сильными резкими ударами он вымещал на Антоне всю ненависть арийской расы к низшим народам, которую разделяли большинство людей, наблюдавших за процессом. На пятом ударе фрау Штольц тихо покинула оружейную. На седьмом её примеру последовала повариха и двое солдат. Пристманн смотрел в упор на Антона, на его исполосованную кровоподтёками спину; мог бы — посмотрел в глаза, но пленник зажмурился. Остальные в помещении перешёптывались, смотря то на обершарфюрера, то на русского.       Антон впился ногтями в деревянную лавку. Он позволял себе еле слышно стонать, когда удар приходился по бокам: под лязгом хлыста всё равно не было слышно его нытья. В голове мелькал образ Пристманна, который смотрел безучастно на его страдания, будучи способным остановить это в любой момент. Каждый последующий режущий удар затмевал все эти видения острой болью, и думать, чтобы хоть как-то отстраниться от боли, приходилось с самого начала.       Семнадцать. Осталось всего три удара. Всё самое худшее уже позади.       На двадцатом взмахе Антон уже выдохнул, открывая глаза. Вперемешку с чёрными мухами в поле зрения он видел стоящих поодаль фрицев: кто-то насмешливо смотрел на него, кто-то опустил голову вниз.       — Mehr! — крикнул чей-то писклявый голос позади; все завертелись и начали шептаться.       Механик вытер пот со лба и начал хлестать пленника без передышки куда придётся: по шее, ногам, голове. Женский голос со стороны улицы потребовал прекратить безрассудство, её услышали, но значения не придали. На двадцать восьмом ударе Пристманн не выдержал и остановил подопечного, отбирая у него хлыст.       — Занесите его в дом, — приказал он двум крепким солдатам, стоящим в первом ряду. Те, наверняка уже узнавшие о недавнем сокращении зарплаты своего сослуживца, повиновались. Толпа разбрелась по своим норам, Антона усадили на диван в фюрерском доме.       Когда они с Пристманном остались вдвоём, последний попросил у него прощение, держа за руку. Антон отмахнулся и лёг на живот, провалившись в поверхностный сон и иногда содрогаясь от неутихающей боли.

***

      Проснулся он только посреди ночи. Спину жгло от вчерашних ударов, обида грызла изнутри. Был ли вообще хоть какой-то смысл во всех его страданиях? Пристманна ни один священник не вымолит в рай за все его грехи; он не даст Антону так просто сбежать. Как вообще люди дошли до войны? Кучка петухов с раздутым самомнением решила, что лучше остальных: стадо поддержало, мысленно желая ассоциировать себя с кем-то, возвышающимся над толпой. Антон открыл глаза и сел на диван. Через окно в огород был виден силуэт Эльбы, спящей в пустых грядках.       Куда ушли все чувства, весь прежний смех и бунтарский настрой? Чувства ко всему: к жизни, к соотечественникам, к боли. Раны на спине отдавали в сердце пустынным холодом. Словно сзади на позвоночник упала невесомым грузом ледяная глыба. Плакать не хотелось. Такая оглушающая тишина внутри…       Вокруг него словно нарос каменный панцирь. Он ограждал ото всех невзгод и страданий. Жизнь и правда кажется легче, когда ты игнорируешь боль, досаду, обиду.       Что толк обижаться на Пристманна? Он выполняет свою работу. Антон же выполнит свою, освободит тех, кому жизнь ещё дорога, а сам пусть пропадёт к чёрту. Какая разница?       Он приоткрыл дверь в спальню. Обершарфюрер спал на боку, еле слышно храпя. Антон без особой тревоги прошёл тихо к тумбочке и достал из шкафчика нож. Он даже не перепрятал его. Значит, клюнул на уловку. Или устроил свою.       Лицо у фюрера было бледное и умиротворённое крепким сном. Пот на шее блестел, как блестело и серебристое лезвие в руках Антона.       Что ты вообще за человек такой? Умный, да, но именно человеческого в тебе ничего.       Антон спрятал нож в карман и бесшумно покинул спальню.       Через пару минут Эльба пролезла через щель в заборе с этим ножом в пасти. Антон дал ей понюхать кусок ткани с рукава Серёжи, который Антон во время драки каким-то чудесным образом успел пихнуть в карман. Овчарка, ориентируясь на достаточно резкий запах давно не мытого тела, кралась чёрной тенью к казармам. Дверь туда была приоткрыта, чтобы фрицы не задыхались от того же самого запаха, когда наставало время кормёжки. Дремлющий караульный даже не заметил силуэта собаки, сливающегося с темнотой ночи. Эльба прошла к дальней клетке и еле слышно зарычала.       Матвиенко, пришедший в себя примерно во время наказания Антона, тут же проснулся. Из-за прутьев на него смотрела большая лохматая голова с двумя жёлтыми глазами-огоньками. Он вспомнил слова Антона о фюрерской собаке, но не мог поверить, что та действительно заглянет когда-то к нему. Мотнув головой в изумлении, он осторожно взял нож из её слюнявой пасти. Собака глянула на него последний раз и так же бесшумно вышла на улицу.       Сергей отколол лезвие ножа от рукоятки и спрятал в разные места в клетке: одну часть засунул между камней, оставив крохотный кончик торчать, чтобы в ответственный момент можно было с лёгкостью достать его полностью; а вторую засунул между полом и стеной, заворошив пылью и осколками камней. На фоне и так раздробленного и грязного помещения части ножа никак не выделялись.       Эльба вернулась в огород. Антон тем временем расцарапал дверь и отломил её кусок, чтобы картина была похожа на то, что собака сама ночью прогрызла её и зашла в дом. Немного подрыл грядки. Дверь в спальню была приоткрыта, как и ящик в тумбочке. Антон немного разбросал вещи в гостиной и лёг на диван в ту же позу, в которой его последний раз видел фюрер. С битых и беспомощных не спрашивают.       Овчарка легла в свой угол, немного нервничая: видимо, чувствовала приближающийся гнев старого хозяина.       Антон краем глаза посмотрел в окно, где уже виднелся розоватый рассвет. Прости, Эльба, за то, что может с тобой случиться. Ты — собака. А собака это не только верный друг, но и опасное оружие.