Schwarzes Gift

      Было раннее утро, к тому времени прошло уже три дня со смерти Дениса. На следующие же сутки после того, как бедолага получил пулю в лоб, фашисты вытащили из клетки его тело и вынесли за ворота деревни. В казармах было тихо, повторить его судьбу никто не хотел. Катя то и дело тихонько скулила за решёткой, прерываясь на молитву и кормёжку. Сергей же за эти три дня так и не смог поговорить с Антоном: того не выпускали из фюреровского дома.       Пристманн был занят какими-то бумагами, то и дело бегал к Полю или передавал письма начальству через посыльных. Весь был на нервах и взбалмошный, забывал даже обедать, но еду пронести в казармы не было шанса: кругом стояли караульные. Приходилось Антону делить оставшуюся кашу между собой и Эльбой, чтобы еда не скисла. Рабочих в свой дом обершарфюрер пускать не хотел. Бумажки свои драгоценные тоже всегда таскал с собой, так что подсмотреть, что там да как, было невозможно.       И этим ранним утром он вернулся в дом ещё более напряжённым, чем обычно. Лицо его было бледное и даже словно чем-то испуганное. Антон сидел за столом и завтракал всё той же кашей, как Пристманн схватил его за руку и стянул с табуретки, прижимая к стене.       — Смотри в пол и ничего не говори, ни единого слова, — шикнул он, и в ту же секунду дверь отворилась.       В дом вошёл статный фриц лет тридцати пяти с самой стереотипной «арийской» внешностью: короткие белые волосы, правильные и строгие черты лица, светло-голубые глаза. На плечах красовались погоны: серебряные витиеватые цепи на синем фоне. Немецкого названия его должности Антон не помнил, но знал одно: он был по званию не ниже майора, если переводить это на русский манер. Майор осмотрел комнату с некой хладнокровной неприязнью, и вдруг взгляд его обратился на Антона, который стоял за диваном, вжавшись в стену.       — Это ещё кто? — спросил он на немецком, поворачиваясь к обершарфюреру.       — Русский пленник, — ответил тот тоже на немецком; в руках он нервно крутил карандаш.       — Герр Пристманн! Что же русская свинья делает в доме обершарфюрера? — он прошёлся глазами по долговязой фигуре Антона и вдруг заприметил полупустую тарелку неподалёку, — ещё и ест за его столом! Как это вообще понимать?! — всё лицо его пылало гневом недоразумения.       — Извольте, герр штурмбаннфюрер, — начал оправдываться тот, специально подбирая сложные слова и конструкции, чтобы Антон не перевёл их в голове, — этот пленник — наш главный стратегический помощник. Я пока не до конца разболтал его, но совсем скоро у нас будет вся необходимая информация об операции К., — изрёк он, встав по стойке смирно и смотря на старшего по званию. Тот немного успокоился, но во взгляде его всё ещё читалось непонимание и отвращение.       — И что потом, когда разболтаете? — осведомился он.       — Устраним, — ответил чётко и безэмоционально Пристманн.       Майор усмехнулся и подошёл ближе к Антону. Подошвы его сапог издавали такой же звук, как обувь тех троих фрицев, которые притащили его сюда. Пленник невольно сглотнул от страха.       — Что, грязная шавка, решил переметнуться на чужую сторону? В советской армии плохо кормят? — процедил он сквозь зубы, хлопнув по тарелке. Она разлетелась на осколки, а остатки каши запачкали и стену, и стоящего у неё Антона. Овчарка, лежащая до этого в дальнем углу, подорвалась с места и начала лаять на обидчика.       — Не тратьте силы, герр штурмбаннфюрер. Он по-немецки не понимает, — Пристманн встретился взглядом с пленником, и последний, как ему и было сказано, опустил голову. Пристманн шикнул на Эльбу, и та замолчала, походя к нему и прижимаясь к ноге, с недоверием смотря на нарушителя спокойствия.       Майор последний раз окинул взглядом Антона и повернулся к подчинённому.       — Собаку — на цепь, русского — в казармы. Все должны знать своё место, — сказал он начальственно, подходя к двери. — Бумаги я забрал. Не разочаруйте меня, герр обершарфюрер, — попросил он уже более мягко, смотря на подчинённого.       — Никогда, герр штурмбаннфюрер, — ответил Пристманн, возводя руку к солнцу. Майор приулыбнулся и, повторив тот же жест, вышел из дома. Его встретил Поль и услужливо и раболепно, словно маленькая болонка, повёл к воротам из деревни.       Астор прикрыл глаза и облегчённо выдохнул. Всё могло пройти куда хуже.       Оттирая кашу тряпкой со штанин, Антон хотел спросить, что нужно было этому самодовольному хрену, но понял, что вряд ли получит правдивый ответ. Заметив непривычную обершарфюреру бледность, он тихонько, как бы с издёвкой сказал:       — Не думал, что вас кто-то может так напугать, герр Пристманн.       Карандаш в руке фрица разломился надвое, и тут побледнел уже Антон.       — Начальство… Всё должно быть идеальным по их приезде, — процедил он на удивление спокойно, выбрасывая канцелярскую принадлежность в ведро. — Вот она — волчья гордость и бесстрашная душа, — горько усмехнулся он, гладя Эльбу за ухом. — Облаяла штурмбаннфюрера и ухом не повела, когда я трясся в уголке, как мокрый цыплёнок. Будь у меня твоя смелость, я бы тоже погавкал, — он задумчиво, сжав губы, почесал собаку под шеей и повернулся к Антону.       — Убери тут всё, пожалуйста. И поищи старые доски в деревне — придётся ей конуру строить, — попросил он, обременённый тоской.       — А потом и меня в конуру? — спросил Антон осторожно, с самоиронией, чтобы не нарваться на злость Пристманна. «Какие мы вежливые, «пожалуйста»! Да в гробу я видал все твои поручения. Пусть поплачет ещё, раз на него дядя выше званием наорал».       — Ни ты, ни Эльба там жить не будете. Просто для наглядности будут стоять, если ещё кто придёт с проверкой, — пояснил обершарфюрер, переодеваясь в другую одежду без каких-либо погон и опознавательных знаков.       — Я уезжаю на пару дней, ты будешь под наблюдением Дитриха Поля. Поддерживай тут порядок, не забывай кормить собаку — он будет иногда заглядывать в дом, — бросил фриц, закинув на плечи походный рюкзак. — И без выходок, как в прошлый раз, — сказал он напоследок, похлопав Антона рукой по плечу. Тот безразлично посмотрел ему вслед, стряхивая с ботинка прилипшую кашу.       Дверь снова хлопнула. В комнате полупрозрачными частицами летала пыль с улицы, попавшая в помещение через открытую форточку. Было душно, несмотря на сентябрьские ветра. Через окно Антон видел, как Пристманн садится в мотоциклетную коляску вместе с одним из тех фрицев, что поймали его, Антона (его он узнал по яркому коричневому шраму на шее), и выезжает из деревни.       Теперь он здесь был, пожалуй, ещё более ограничен. Пусть в самом доме постоянного наблюдения не было, на улицу выйти всё равно было невозможно из-за всё тех же караульных и Поля, который мог объявиться в любую минуту. У Антона было всего одно поручение — насобирать досок — и эту вылазку «в свет» надо было совершить более чем обдуманно. Наверняка перед отъездом Пристманн сказал об этом своей верноподданной собачонке: Поль всегда в курсе его дел.       Но пока надо было убраться на кухне, которую знатно запачкал тот говнюк-майор. Антон принялся драить полы, попутно размышляя обо всём случившимся.       Почему все дрожат перед Пристманном, боятся неправильно дыхнуть в его сторону, а с ним, Антоном, он ведёт себя вполне сносно и даже не реагирует на усмешки с его стороны? И почему сам Антон не чувствует того покорного раболепия перед ним? Он бы сам хотел знать. Они были по разную сторону баррикад, — командир и подчинённый, хозяин и слуга, — но отчего-то Антон видел в нём больше человеческие качества, негативные или хорошие — всё равно, чем авторитарную личность военного. Расценивал его как человека со своими достоинствами и недостатками, чем как собирательный образ главного врага, оттого грань между дозволенным и недозволенным размывалась. Он, конечно, осознавал, что может хорошенько получить за свои выходки, как тогда за молчание, но он начинал понимать, когда Пристманн находился в хорошем расположении духа и когда можно было бы потешить своё самолюбие и дать свободу фривольности. Пока что срабатывало. Было нелегко отрешиться от слепой ненависти к фашисту: сначала он действительно видел в нём лишь держателя винтовки и нажимателя на курок — беспринципного и бескрайне жестокого — но сейчас его социальная роль в глазах Антона уходила на дальний план, а занимала её место роль общечеловеческая. Хотелось понять, что заставило умного и осведомлённого человека следовать гитлеровским принципам.       Каким вообще Пристманн представал человеком? Скрытным. Первое слово, пришедшее в голову Антону. У него явно были свои скелеты в шкафу, и он точно позаботился о том, чтобы ни одной их кости не было оставлено на виду.       Подумав об этих «шкафах», Антон, вылив воду из ведра в огород, прошёл в комнату обершарфюрера и огляделся. Распахнул дверцу комода, но груды костей там не было: всего лишь одежда, постиранная и выглаженная, и пара запасных сапог. Открыл ящик тумбочки — гильзы покрылись тонким слоем пыли, а вот охотничьего ножика в дальнем углу не было. И тут у Антона созрел план.       Он глянул на Эльбу, сидящую у дивана и лениво зевающую. Нрава она была смирного, никогда не пакостила, но это можно было и изменить, ведь глубоко в сердце каждая собака, даже самая воспитанная и смышлёная, хотела бы побыть снова озорным щенком. Надо было её только «раздраконить».       Будучи полностью поглощённым своими военными делами, Пристманн редко уделял время своей любимице: разве что по голове погладит перед очередным уходом. Антон был заперт с ней в доме целыми днями, и это вынужденное затворничество их сблизило: Эльба уже не воспринимала его как врага, ведь он кормил её, готова была даже защищать его, как он выяснил из сегодняшнего инцидента с майором. Скорее всего, овчарка была больше домашней охранной собакой, чем боевой; Пристманн бы не подставил её под дуло пистолета. Она знала базовые команды и иногда, как казалось Антону, даже понимала его русскую речь, хотя, скорее, тут дело было в его ласковой интонации.       Антон взял кухонный нож и дал его понюхать Эльбе. Запомнив запах, она отстранилась и вопросительно посмотрела на нового хозяина. Он отвёл её в спальню и закрыл дверь, а сам спрятал нож под подушку дивана. Выпустил собаку, дал ей ещё раз понюхать руки, пахнущие кислым железом, и приказал искать. Эльба наклонила голову, в недоумении посмотрев на него. Антон взял её за ошейник и подвёл к дивану. Дал ещё раз понюхать руки. Эльба, пытаясь понять, чего от неё хотят, отодвинула лапами подушку, учуяв из-под неё похожий запах. Антон улыбнулся, почесал её, похвалил и дал высушенный на солнце сухарь.       Они проделали подобное несколько раз: ножик был спрятан под ванной, в шкафу, под ковром. Эльба, ориентируюсь на довольно резкий для собаки запах окисленного металла, через пару минут находила его во всех этих местах. Команду «искать» Антон давал еле слышным щелчком пальцев. Похожим способом он учил её приносить ему найденный предмет. Пока что у Эльбы получалось плохо, она норовила спрятать ножик в те места, куда до этого его клал Антон, но то была их первая тренировка, поэтому неудачи не слишком расстраивали мужчину.       В полдень людей было мало в деревне, никто не хотел обливаться потом на солнцепёке. Один караульный сидел на своём посту, устало и разморённо дремля. Антон приоткрыл дверь и огляделся: пара рабочих сидела под навесом, перебирая привезённые детали.       Антон бесшумно прошёл к забору и подобрал доску, лежащую под ним. Ещё раз огляделся. Всем было словно всё равно, никто даже не повернулся к нему. Значит, они знали о его поручении. Он продолжил собирать древесину, попутно вслушиваясь в разговор тех двоих под навесом. Они сидели далеко, речь их была обрывистая и быстрая, но Антон улавливал одно слово, то и дело доносящееся из их ртов: «анхальт». Говорили они про детали, которые чистили, про то, что сегодня им сготовят на обед. Антон понял из этих отрывков, что Анхальтом, вероятно, кодово наименовалась та самая деревня, где они находились. Как же она называлась изначально, до захвата?.. Антон бросил доски в огород и, заметив, что караульный пропал со своего поста, прошёл в казармы. «Если что, скажу, что материала не хватило», — подумал он, ещё раз оглядывая территорию. Почему-то он считал, что это его задание со сбором досок было сверхважным и все должны были знать о его миссии. И вот он прошёл к клеткам, смотря на крохотное оконце, откуда летели белые мухи.       Клетка, где был Денис, была совершенно пуста, лишь красные подтёки на полу напоминали о случившемся. Катя лежала на полу, поджав ноги. В крайней клетке всё так же сидел его приятель, рисуя что-то пальцами на пыльном полу. Он поднял голову — лицо его было хмурое и безжизненное, под глазами чёрные мешки. Сергей улыбнулся, увидев Антона, и подошёл к прутьям.       — Ну, что там у вас на свободе? — усмехнулся он. — Рассказывай.       — Пристманн уехал куда-то. Приходил его начальник и устроил ему нагоняй, — сказал с нотками злорадства Антон. — За то, что я не в казармах.       — Плохо дело, — процедил Серёжа, — считай, всё пропало, если ты угодишь сюда. Как там твоя нога?       — Подживает. Буду бить исподтишка, по-умному. Если к тебе придёт чёрная собака с чем-то, возьми предмет и хорошенько спрячь где-нибудь между камней. Понял?       — Понял! Что ты там удумал? — глаза его заговорчески блеснули.       — Узнаешь скоро. Что тебе известно об «Анхальте»? — спросил бегло Антон, озираясь по сторонам.       — Это та самая деревня, где мы находимся, фашисты её так для удобства прозвали.       «Я так и знал!» — пронеслась мысль в голове Антона.       — А раньше как называлась? — осведомился он.       — Павловка. Маленькая такая деревушка, где даже церкви не было. Она уже заброшена была, когда тут базу решили строить.       — Сколько отсюда до нашей новой точки? — почесав голову, спросил Антон.       — Хер знает. Километров пятнадцать-семнадцать, — ответил Матвиенко, как вдруг с улицы начали раздаваться голоса. На обед собираются. — Шёл бы ты отсюда, дружище. Увидят — в соседнюю клетку бросят, — горько подметил он.       Антон мотнул головой. Он достал из кармана два сухаря, один протянул другу, а второй положил на пол в клетку Кати.       — Разбуди её, когда все утихнут, — попросил Антон и, взяв пару отсыревших досок с пола, дескать, не просто так приходил, двинулся к выходу.       К дому он на свое счастье проскользнул незаметно. Эльба спала в углу комнаты, не отреагировав даже на его появление. С ней на пару они доели остатки перловой каши и легли уже на диван, как вдруг дверь открылась. Поль пожаловал. Сделав пару шагов в комнату, он осмотрел её и, ничего подозрительного не заметив, зыркнул на лежащего на диване Антона.       — Разлёгся тут, как барин, живёшь на харчах лучше, чем многие наши на родине, — бросил он ворчливо на немецком. — Ну, погоди, лично тебя, скотину такую, прирежу, как только приказ дадут, — добавил ядовито он, зная, что Антон ничего из этой фразы кроме оскорблений не поймёт. Лицо его было начисто выбрито, в очках отражался свет солнца.       Поль хлопнул дверью и вышел. Хорошо, что он не заметил, что Антон пробрался в казармы — иначе худо бы было. Немного поворочавшись, он заснул, отложив строительство конуры на завтра.

***

      Проснулся он поздней ночью от голосов на улице. Ворота открылись, раздался шум мотоциклетного мотора. Фрицы разгружали коляску, а Антон услышал среди всего этого гула уже до боли знакомый голос Пристманна. Он и ещё кто-то стояли прямо у двери в дом.       — Wollen Sie wirklich keinen Arzt sehen? — спросил озабоченно высокий тенор.       — Nein, danke, Hans, ich bin gut. Okay, — отозвался обершарфюрер, заходя в дом и включая свет.       Лежащий на диване Антон зажмурился от яркого света. На левом виске у Пристманна сияла огромная красная ссадина, форма была разодрана на груди. Он, покачиваясь, бросил рюкзак у дивана и присел на его край, придерживая руками голову.       Выглядел он болезненно и жалко. Левый зрачок расширился, на щеке блестела кровь. С одной стороны Антона окутало злорадство — наконец-то фриц, хоть и в меньшей степени, понимает, каково это — так страдать физически. Пусть ворочается всю ночь, не зная, как бы прилечь, чтобы боль отпустила. С другой же Антона пронзила жалость, обычное человеческое сострадание. В конце концов, сам Пристманн его не колотил тогда, даже приказа не давал, с его слов, а наоборот выхаживал. Что же, теперь его, Антона, очередь ему помогать? Мысленно он метался меж двух огней. Первый огонь внутренней неутихающий злобы перевесил, и Антон выдавил желчно:       — Что, русские свиньи побили?       Пристманн был не в состоянии ему ответить, и это играло на руку. Потому он лишь безразлично и устало повернулся к нему, усмехнувшись уголками губ.       — В буквальном смысле. Кабаны напали во время охоты, — он искривился, прикладывая тряпку со льдом к виску.       Антон хотел бы продолжить язвить, но беспристрастность фюрера сводила этот его воинственный настрой на нет.       — Помоги добраться до кровати, — попросил немец.       Антон, вздохнув, ухватил его за плечи и провёл в спальню. Тот тяжело упал на постель, даже не снимая грязную и рваную одежду.       Лицо его побледнело, левый зрачок не реагировал на свет. Часто видевший покалеченных людей войны Антон понял, что дело плохо.       — Где аптечка? — спросил он, хотя прекрасно знал, много раз перешерстивши дом, где она.       — В ванной, — ответил тихо Пристманн, закрывая глаза.       Антон взял оттуда перекись, мазь и бинты и вернулся в спальню. Присел у изголовья кровати и осмотрел поближе полученные увечья. На лбу фюрера красовалась ушибленная рана: можно считать, глубокий красный синяк с кровоподтёками. На шее была пара царапин. Вздохнув, Антон смочил бинт перекисью и приложил его сначала к шее, а потом к виску. Астор сжал зубы, когда лоб его зашипел. Русский обернул его голову бинтом, положив предварительно на место ушиба марлю с мазью. Пристманн приоткрыл глаза и посмотрел на него виновато.       — Наверное, задушить меня хочешь этим бинтом, — усмехнулся он.       — Даже не представляешь, насколько, — подыграл Антон, ища, чем бы обрезать нужную длину.       Заметив это, Пристманн вынул из кармана тот самый охотничий ножик. Антон полоснул им по бинту и вернул владельцу.       — Как день твой прошёл? — спросил вдруг фриц, явно не желая оставлять Антона в покое.       — Досок вот Эльбе насобирал, — отозвался невинно тот, не слезая с кровати.       — Замечательно. А в казармы зачем заходил? — Пристманн искоса посмотрел на него разными глазами.       Заметили всё же, черти.       — Досок не хватало, — решил сыграть дурачка Антон, надеясь на авось.       — Не ври мне, — холодно отозвался фюрер.       Запнувшись и призадумавшись, он решил сказать так, как всё и было.       — Зачем-зачем… Своих хотелось увидеть и услышать, вот и всё. Ты хоть русский хорошо знаешь, но душа-то у тебя не наша, — ответил Антон, покосившись на дверь. — Если она у тебя вообще есть.       — Сам-то как думаешь? — Пристманн скрестил руки на груди и закрыл глаза.       — Может, и есть, но ты сам её изводишь, — Антон даже с некоторой жалостью посмотрел на него.       — Ты, наверное, считаешь, что душа — это некое абстрактное понятие. Это далеко не так. Душа — это ты сам. Любой человек — это прежде всего хрупкая телесная оболочка, — изрёк Пристманн, кивнув в сторону своей повязки на голове. — И чтобы душа радовалась, надо чтобы и телу было хорошо.       — И что, хорошо вам, когда людей невинных в газовые камеры загоняете? — перебил его Антон, вспылив.       — Я так никогда не делал и с презрением отношусь к тем, кто этим занимается, — ответил спокойно Пристманн. — Достичь цели можно и без кровопролития.       — Как жаль, что большинство фрицев не так мудры, как Вы! — сострил Антон, слушая речь запутавшегося в собственных иллюзиях человека. — И что же за цель такая благая?       — У всех разная. Кто-то борется за идеалы, в правильности которых я, честно говоря, глубоко сомневаюсь; кому-то банально нужны деньги, чтобы прокормить себя и семью.       Антон задумался и промолчал, а потом заметил:       — Так что, всё это ради денег?       Астор приподнялся с кровати, зажмурив глаза, и взял в руки фотографию с тумбочки.       — Это моя дочь. Ты, наверное, уже видел фотокарточку, когда обыскивал дом, — Антон хотел оправдаться, но фриц прервал его и продолжил. — Она родилась ещё до войны. Мать её — обычная русская женщина, она и близко меня подпускать не хочет к ребёнку после всей этой ситуации в мире. Мы познакомились, когда я работал в Москве. Были на одной фабрике. Закрутилось, завертелось, и вот родилась она.       — Значит, ты так хорошо язык знаешь из-за работы?       — Да, пришлось потрудиться, чтобы понимать, о чём вообще тогда Алёна говорила. Сколько времени я сидел за словарями и книжками — не счесть. Планировали тихую семейную жизнь в столице, зарплата хорошая была на фабрике. Но не срослось. Началась война, — ответил Пристманн, ставя рамку на место.       — Вряд ли твоему начальству нравится, что у тебя дочка русская, — подметил Антон.       — Она не русская. Не полностью, в любом случае. Для них она — немка. Когда подрастёт, и когда победим, отвезу её в Берлин и устрою в хорошую школу. В русском селе, где она сейчас с матерью живёт, у неё будущего нет, — подытожил Астор.       — И как часто ты бывал не по службе в русских сёлах? Москва — отдельное государство, не имеющее с остальной Россией почти ничего общего. Именно в деревнях и сёлах происходит становление человека… как закалка жизненная. Эту атмосферу, такую домашнюю и душевную, пусть и не роскошную столичную, нигде не повторишь.       Антон призадумался и чуть даже не пустил слезу от тёплой ностальгии по мирному времени и родным краям. Пристманн его не прерывал, лишь следил за его мыслью, закрыв глаза.       — Просыпаешься ранним утром: в доме бабушки везде висят узорчатые скатерти, пыль летает в душной комнатушке. Под только встающим белым солнцем идёшь к реке, захватив удочку и ведро. Тихо в деревне, никого нет, а у тебя душа поёт в унисон с лесными птицами, чирикающими на деревьях. Так спокойно и с лёгким сердцем сидишь на берегу и ловишь рыбу, чтобы на обед уху сделать, а в голове даже мыслей нет, лишь песня…       Пристманн нахмурился и, поправляя повязку, обратился к собеседнику:       — Так хорошо уже никогда не будет, Junge. Время не то, — он даже с некоторой горечью посмотрел на Антона.       Тот хотел было снова обвинить Пристманна во всех смертных грехах, но осёкся: как Антон понял, фриц не особо-то следовал всем этим гитлеровским идеалам, а в СС подался из-за нехватки денег. Тогда зачем он его так обхаживает, неужели эта некая информация настолько дорого стоит? Антон решил спросить об этом напрямую.       — Почему ты меня у себя в доме-то держишь, а не с остальными в казармах?       Пристманн придержал повязку и присел в кровати, смотря Антону в глаза; он словно ждал этого вопроса.       — Потому что мне тебя жалко стало. Притащили всего избитого и искалеченного, живого места на теле не было. Как выжил — загадка… Я увидел тогда по твоим добрым и испуганным глазам, что ты — жертва войны, и не убивал даже никого никогда. По крайней мере, не убивал с хладнокровием и садистским желанием, словно сердце твоё не было поражено той чумой, что очерняет многих военных.       Антон слушал его спокойно и внимательно, не веря ни единому слову.       — Наверное, для меня твоё «спасение» было искуплением. Я, пусть и косвенно, много человек лишил дома и достойной жизни. Так пусть хоть один страдалец будет с крышей над головой и всегда сытый.       — Лучше бы ты Катю приютил, она больше настрадалась. Хотя она — не я. Ей бы ненависть ко всем вам и гордость не позволили тут жить на харчах. Тебя бы прирезала ночью, а потом сама убилась, ей терять нечего. Жаль, я так не могу.       — Она необратимо больна, нет смысла тратить ресурсы на её содержание, — заявил Пристманн, снова трогая болящую рану сквозь марлю и ложась на спину.       — Тогда почему на тебя их надо тратить? Ты тоже болен, — Антон пальцем дотронулся до кровоподтёка на его шее, Пристманн вздрогнул и отстранил его руку, смотря с упрёком.       Всё же гитлеровская пропаганда сделала своё дело, хоть он это рьяно отрицал. Себя Пристманн ставил выше других людей.       Они с минуту просидели в напряжённом молчании, потом фюрер стянул с себя грязную обувь и походные штаны, бросив их на пол. Ноги его были усеяны синяками и мелкими царапинами.       — Иди тоже спать. Голова уже не работает… — сказал устало немец, зарываясь в одеяло. — А, и да. Спасибо за интересный диалог, — он подмигнул Антону своим огромным, как монета, повреждённым зрачком, гася свет.       Антон фыркнул, возвращаясь на диван в гостиной.

***

      Одетый в белоснежную форму Астор Пристманн восседал на импровизированным троне из железных кубков в форме черепов, из которых на землю лилось алыми струями вино. Под ликование нацистов и предсмертные крики пленников, запертых в клетках, его белоснежный мундир окроплялся вином, так сильно похожим на кровь. Слева у трона сидела злая, вечно гавкающая болонка с лицом Поля, а справа испуганными глазами буравил взглядом пленников долговязый дворовый пёс. Шерсть его была белая от природы, прямо под стать мундиру Пристманна, но сейчас всё тело пса была залито кровью-вином и шмотками грязи с ботинок, которые то и дело вытирал об него восседающий на троне фюрер.       Пленники в клетках стонали и плакали, но страдания их не могли заглушить празднества победы. И пронзили раскалённые шары, падающие с кроваво-красного неба, тела всех мучеников. Видя их искажённые чёрные лица, дворовый пёс бросился к клеткам, но железная цепь в руках Пристманна придушила его, не позволив подойти ближе. Раскалённые шары градом опустились на тело пса-предателя, испепеляя его и превращая в кучу зловонного пепла, крики пленников отдавали эхом в его ушах настолько громко, что рвали барабанные перепонки…       Антон вскочил с дивана, приходя в себя от ночного кошмара. Сердце колотилось, в ушах стоял шум, а руки тряслись, как у умирающего старика. Глубоко подышав, он прошёл к плите и налил холодной воды из чайника. Сердце утихло, руки успокоились, но голоса всё не исчезали. Антон прислушался и понял, что вздохи и крики доносились из спальни. Заспанный и встревоженный, он приоткрыл дверь в спальню и зажёг свет.       Фюрера лихорадило, конечности его судорожно дёргались, а всё лицо было покрыто испариной. Повязка с головы слетела, рана мазала бурой кровью наволочку. Антон в остолбенении смотрел на корячащегося в агонии Пристманна, не услышав даже, как жалобно заскулила Эльба у порога.       Вдруг обершарфюрер замер, посмотрев на Антона испуганно, словно загнанный зверь. Зрачок левого глаза почти полностью перекрыл радужку, губы его пересохли и дрожали.       — Антон…       Он впервые к нему обратился по имени. Голос был глухой и замогильный, лишённый змеиного спокойствия; не такой, каким он привык его слышать.       — Позови врача.       Пристманн закашлялся, сплюнул кровь на пол, и лихорадка ударила новой волной.       В голове Антона сразу созрел вопрос: а что будет, если он позволит ему умереть? Скорее всего, его обвинят в убийстве обершарфюрера, а когда не найдут следы физической расправы, просто припишут их в дело. И тогда пропал не только он, но и Серёжа с Катей: их устранят просто из солидарности.       С другой стороны, если он сейчас выбежит посреди ночи из дома, он сам может поймать пулю в лоб, так как караульный это расценит, как побег.       Размышления его прервал очередной громкий звук из постели. Пристманн был уже дезориентирован в пространстве и пусто смотрел в потолок, заливаясь болезненным кашлем.       Решив, что оставлять фюрера на погибель обернётся ему же, Антону, боком, он сорвался с места и бросился к выходу из дома. Эльба проскользнула в спальню и легла возле ног хозяина, горестно заскулив.       Антон бесшумно открыл дверь и рванул к домам, где спали остальные фрицы, но его остановил крик из смотровой башни.       — Wohin denn so eilig? — пробасил порывисто караульный сверху, нацеливая на него винтовку.       — Priestmann ist krank! — крикнул в ответ Антон. Ноги его дрожали: всего одно движение пальцами этого караульного отделяло от неминуемой смерти его самого.       Тот на секунду опустил оружие и посмотрел на дом обершарфюрера. В спальне горел свет, значит, сам Пристманн мог видеть, что русский покинул его обитель.       Караульный огляделся и, не заметив никого за воротами, спустился с башни. Нацеливая винтовку на Антона, он скорым шагом пошёл вместе с ним в один из домов, где спал доктор.       Вернее, спала. С кровати поднялась полненькая женщина лет сорока пяти с разбросанными по плечам белыми волосами. Ещё две девушки в доме тоже проснулись от шума, с неподдельным ужасом переглядываясь, когда караульный докладывал доктору о случившемся. Она накинула на ночнушку пальто, наспех заплела волосы в косу и надела на босые ноги сапоги, хватая из-под кровати аптечку.       Втроём они двинулись к дому обершарфюрера. Караульный хотел войти вовнутрь вместе с ними, чтобы обезопасить врача, да и Пристманна от возможного нападения русского, но женщина убедила его, что волноваться не о чем.       Фрау Штольц (фамилию Антон выцепил из её разговора с караульным) конечно, не могла знать наверняка, было ли ей о чём волноваться. Шестым чувством она понимала, что Антон перепуган не меньше всех других в Анхальте. Тем более, она всегда носила в сапоге ножик, так, на крайний случай. Долговязый и худой русский пленник вряд ли бы смог свалить её с ног одним ударом без оружия.       Уже вдвоём они прошли в спальню. Пока фрау Штольц проводила все необходимые медицинские манипуляции, Антон тихонько сидел в гостиной на диване. Из окна на него то и дело зыркал тот самый караульный; другой занял смотровое место в башне.       Через час врач вышла из спальни, смахивая ладонью пот со лба. Она подошла к Антону и зачем-то начала объяснять на немецком, сыпля терминами, что же случилось с фюрером.       — Ich verstehe Sie nicht, — наконец сдался он, посмотрев на закрытую дверь в спальню.       — Er wird überleben! — подытожила она кратко, поднимая с пола аптечку.       За дверью они переговорили с караульным, и фрау ушла обратно к себе в дом. Антон хотел тоже лечь спать — слишком уж многое приключилось за эту ночь — но входная дверь приотворилась. Оттуда выглядывал всё тот же караульный.       — Danke. Sie haben den Führer gerettet und dem Reich gedient, — Антону даже показалось, что караульный слегка поклонился. Его бледная рука протягивала через дверь полную наполовину пачку сигарет.       Антон еле заметно кивнул, забирая подношение.       Как и тогда после смерти Дениса, он сел на пороге в саду и закурил. Тот сон, разговор с Пристманном, наведённое на него ружьё — спать не хотелось ни капли. Содрогаясь от осеннего ветра, он зашёл обратно в дом, спрятав оставшуюся пачку в карман. Приоткрыл дверь в спальню.       Астор, изредка подрагивая всем телом, лежал пластом на постели. Дыхание его было плавное, а лицо бледное.       Антон присел рядом с ним у изголовья кровати, продремав так с ним до позднего утра, пока не пришла фрау Штольц со всеми необходимыми медикаментами.