...из твоих протянутых рук и моих непорванных струн

В лунном свете молодой господин Лань полностью оправдывал своё прозвание — выглядел так, будто его и в самом деле изваяли из нефрита. Августовская луна, ещё не круглая, но изрядно нагулявшая бока, светила сквозь прореху в бамбуковой шторке. Сейчас луч падал прямо на изголовье, словно кто специально вывесил на улице фонарь. Молодой господин и лежал-то, как изваяние — прямо, ровно, со спокойным лицом, с лёгкой и безмятежной, словно у статуэтки Гуаньинь, улыбкой. И надо бы прикрыть окно — чего эта луна светит прямо в глаза Первому Нефриту, вдруг разбудит? — но нет сил оторвать взгляд от сияющего молочным светом в полутьме лица. И надо бы спать, ведь завтра подниматься спозаранку и браться за дела, но тогда придётся закрыть глаза и перестать любоваться безупречной красотой. Днём нельзя настолько беззастенчиво на него пялиться. К тому же сейчас Мэн Яо не так жгло стыдом из-за собственного далеко не целомудренного восхищения и вожделения. Днём он порой ловил себя на том, что уставился на Лань Сичэня слишком откровенно, и немедленно становилось жарко — ну как так можно? Он отводил глаза и заставлял себя заниматься делом. Ночью тоже, бывало, заливало жаром, но совсем по иной причине. Днём горели щёки, ночью тепло поднималось от паха, сворачивалось в сердцевине живота, грея золотое ядро, заставляло выпрямляться то, чему не положено. Во всяком случае не от близости пусть и красивого, но мужчины. Сейчас Мэн Яо старался удержаться на краю узкой постели. Для него одного на ней места хватало с избытком, но для двоих было тесновато, особенно когда один — наследник великого ордена, высокий, крепкий и привыкший спать в достойной позе, на спине, а второй — боится к нему прикоснуться. И теперь Яо вытянулся вдоль самой кромки, опасаясь соскользнуть. Лань Сичэнь поначалу, когда он только появился в доме, вознамерился спать на полу. Мэн Яо вознегодовал и настаивал, что долг его как хозяина уступить почтенному гостю постель. От мысли, что он будет спать на кровати, а вот этот вот человек — на утоптанной глине, у него просто внутри всё переворачивалось. Лань Сичэнь не согласился. — Было бы недостойно с моей стороны, — сказал он спокойно, — причинять неудобство хозяину дома. И Мэн Яо не сразу нашёлся что сказать. Обиталище его представляло собой жалкую лачугу с дырами в крыше и щелями в стенах, но когда Лань Сичэнь назвал его хозяином дома, на миг показалось, будто он владеет целым поместьем. И как можно настаивать на своём, если тем самым вроде как вынуждаешь гостя сделать что-то недостойное. И как уговаривать, если возражения Лань Сичэня вовсе не похожи на шумные препирательства в семьях лавочников и торгашей, где принято три раза попросить и три раза отказаться, желательно громко, чтоб и за забором все слышали. — Принять гостя достойно хозяин не может, — сказал Мэн Яо, — кровать у меня одна. Прошу, не отказывайся. Мне будет спокойнее спать на полу… Лань Сичэнь посмотрел внимательно на него, затем — на постель с единственным залатанным одеялом. — Это ложе выглядит достаточно просторным для двоих. Он ещё раз взглянул на Мэн Яо и добавил: — Если ты не возражаешь. Мэн Яо не возражал. Он счёл это пусть и с трудом, но приемлемым. Вот только сколоченный из толстых досок топчан, возведённый снисходительностью Лань Сичэня в ранг ложа, просторным вовсе не был. Наследник ордена Лань, хоть и старался лечь так, чтобы занять не больше половины, всё равно оставался рослым и широкоплечим мужчиной. Мэн Яо изо всех сил пытался примоститься, чтобы не соприкасаться с гостем. Но ложиться так же, как Лань Сичэнь, на спину, или лицом к нему Мэн Яо избегал. Если лечь лицом, постоянно тянет открыть глаза и смотреть. Конечно, он слышал о Несравненном Первом Нефрите ордена Гусу Лань и прежде. Кто не слышал-то? Видел даже однажды, слишком, правда, далеко, чтобы разглядеть что-то кроме летящих белоснежных рукавов и лент. Но слышать и издали взглянуть — одно, а делить кров и еду, ночевать в одной постели — совсем другое. Молва не лгала и не льстила. Лань Сичэнь обладал красивой и благородной внешностью, сильным телом и спокойным, но при этом лёгким нравом. Ни разу за все те дни, что ему пришлось провести в скромном жилище, он ни на что не посетовал. То, что тяготило самого Яо, его, казалось, не стесняло. Мэн Яо это изумляло — наследник великого ордена, выросший в роскоши и достатке, должен бы испытывать неудобство от убожества этого места. Однако Лань Сичэнь словно не замечал ветхости жилища и бедности утвари. Несколько раз, попадая по незнанию в ситуации нелепые, он смущался, но потом укорял только самого себя — за невежество в повседневных делах простых людей. Он и правда мало смыслил в самых простых вещах, но пытался всему учиться и тоже заботиться о “гостеприимном хозяине”. Он смеялся шуткам, сдержанно, но искренне, и охотно беседовал и рассказывал о чём угодно, ни разу не дав почувствовать в беседе своё превосходство. И чем дальше он оставался рядом, тем сильнее и безнадёжнее влюблялся Мэн Яо. И чем дальше, тем очевиднее становилось скорое расставание. У Первого Нефрита ордена Лань не было ни единого повода задерживаться в его конуре дольше необходимого, его ждала дорога туда, где он надеялся найти союзников. Вэньские патрули перестали ежедневно рыскать по городу и окрестностям, подрастеряв задор и азарт, а беглец отдохнул и восстановил силы. Мэн Яо понимал, что скоро неизбежный день настанет, и старательно скрывал подступающее к горлу отчаяние. Как у Лань Сичэня нет ни одной причины задержаться, так и у него нет ни единого внятного повода последовать за ним. Сам Лань Сичэнь его не звал, что и понятно — зачем ему недоучка без семьи, талантов и связей, — а он сам по той же причине не смел навязываться. И этой ночью любовное томление смешалось с изрядной долей тоски и горьких сожалений. Мэн Яо никак не мог заставить себя сомкнуть глаза, понимая, что скоро будет лишён зрелища, заставляющего сердце замирать, а плоть восставать. Последнее было причиной, по которой он избегал спать на спине. Летние ночи тёплые, душные, под одеялом колом стоящий янский корень не спрячешь, и свободные штаны тоже особо ничего не скрывают. Потому и старался спать на боку спиной к гостю, для пущей верности засунув между ног одну руку. Но сейчас, страдая об уходящем времени, которое невозможно будет вернуть, повернулся к спящему гостю и смотрел, смотрел, смотрел… словно пытался насмотреться впрок. Лань Сичэнь шевельнулся, и Мэн Яо почувствовал, как его набухшая плоть коснулась бедра гостя. Соприкосновение было легким, еле ощутимым, и хотя от него возбуждение стало острым почти до боли, бежать от этой боли не хотелось вовсе. Он так бы и лежал, но Лань Сичэнь вздохнул во сне, и Мэн Яо поспешил отодвинуться. Слишком поспешил, почти отшатнулся назад — плечо соскользнуло с края постели, и он рухнул вниз… Успел понять, что летит, приготовился уже встретиться с полом… но оказался почему-то в руках молодого господина Лань. — Прости, я снова занял всё место, — сказал Лань Сичэнь. Он, опираясь на локоть одной руки, другой поддерживал Яо под спину, а ноги Мэн Яо, не успевшие ещё соскользнуть с постели, оказались прижаты закинутым на них коленом. — Нет-нет, я... просто заснул, должно быть, — ответил он, пока Лань Сичэнь возвращал его обратно — прижав к себе почти вплотную. Мэн Яо с трудом удалось избежать прикосновения более тесного, которое бы его тут же вывело на чистую воду. — Ты же не спал, — удивился Лань Сичэнь, отпуская его. — Уже какое-то время. Ты часто просыпаешься ночами, но сегодня, мне кажется, вовсе не сомкнул глаз. Мэн Яо почувствовал, как на спине выступает пот. Значит, Лань Сичэню известно… — Откуда ты знаешь? — спросил он, не вполне веря услышанному. Как бы он узнал? Ведь спал же. Мэн Яо достаточно хорошо разбирался в притворстве любого рода, чтобы это распознать. — Я чутко сплю, когда кто-то рядом. — Я, выходит, лишил тебя своим присутствием должного отдыха, — пробормотал Мэн Яо. — Вовсе нет, — возразил Лань Сичэнь. Он слегка отодвинулся, снова укладываясь, теперь на бок, и убирая ногу. Мэн Яо взглянул на него и тут же старательно отвёл глаза. Лицо наследника ордена Лань, утратив неподвижность, перестало казаться вырезанной из нефрита совершенной маской, но легче от этого не стало, сияние глаз и улыбка делали Лань Сичэня ещё красивее. Его красота причиняла Яо боль — он не мог не думать, что завтра или через день Лань Сичэнь уйдёт, и, возможно, больше они никогда не увидятся. Однако ему не хотелось бы выдать это чувство — он уложил под голову локоть и сделал вид, что собирается уснуть. — Мэн Яо… Пришлось поднять ресницы и снова обжечься об эти спокойные глаза, брови, словно проведённые самым искусным каллиграфом, губы, будто выточенные самым одарённым резчиком. Голос молодого господина Лань был чистым и спокойным, но вид — слегка встревоженным. — Позволь спросить — ты не чувствуешь никакого недомогания? Единственное недомогание Мэн Яо было сердечным, а никак не телесным, но он встревожился, услышав вопрос. Вдруг сильному заклинателю по течению ци ясна суть его переживаний. Суть, совершенно недопустимая. — С чего бы, — пробормотал он. — Я уже не первый день замечаю напряжение в твоём… Взгляд Лань Сичэня опустился вниз, а у Мэн Яо зазвенело в ушах. Прошло какое-то время, прежде чем он снова начал и слышать, и понимать услышанное. Лань Сичэнь с чистосердечной озабоченностью рассуждал о том, в какое время суток и с какой частотой возникает у молодых мужчин возбуждение, как быстро спадает и отчего увиденное вызывает у него беспокойство. — Это может быть признаком недуга, — подвёл он итог, и, взглянув Мэн Яо в лицо, прямо в глаза, заботливо спросил. — Не болит? Мэн Яо покачал головой, пытаясь казаться как можно более безмятежным и даже недоумевающим. Должно быть, вышло не очень убедительно. — Позволь тогда…. Прежде чем Мэн Яо успел открыть рот или даже понять, что происходит, пальцы Лань Сичэня легли на кончик “нефритового стержня” натягивающий ткань штанов. Почти невесомым касанием пальцы скользнули вдоль напряжённого ствола вниз, к основанию, пока “янский стебель” почти целиком не оказался накрыт ладонью. От прикосновения плоть запульсировала ещё сильнее. — Уберите, пожалуйста, руку, молодой господин, — задыхаясь, попросил Мэн Яо. — Я хочу лишь удостовериться… Яо, вздрогнув, сжался и зажмурился, и тогда Лань Сичень всё-таки отдёрнул ладонь, но было уже поздно. Открыв глаза пару мгновений спустя, он увидел, как Лань Сичэнь смотрит на растекающуюся по ткани на штанах влагу, так и застыв с приподнятой рукой. Мэн Яо накрыл позорное пятно ладонью и перекатился на другой бок, зажимая рукой промежность, словно это могло остановить истечение семени или сладостные сокращения где-то внутри, всё ещё выталкивающие остатки. — Это я виноват? — спросил Лань Сичэнь у него за спиной немного растерянно. — Я сам виноват! — ответил Мэн Яо слишком поспешно и почти резко. Теперь даже и мечтать не стоит, что когда-нибудь, быть может, доведётся снова встретится и что от ворот Гусу Лань, возможно, его не прогонят, учтя, что ничтожный был некогда полезен одному из Нефритов. Вряд ли теперь такое мыслимо. — Тебе нравятся мужчины? — спросил Лань Сичэнь у него за спиной. Мэн Яо помотал головой. Нет. Ему всегда скорее нравились девушки, мужчины вызывали некоторый трепет считанное количество раз, он никогда всерьёз ни о чём подобном и не помышлял, не считая последних недель, когда все мысли оказались захвачены одним человеком. Кто же виноват, что этот человек — проклятое совершенство? Что у Мэн Яо дыхание сбивается от одного лишь взгляда на то, как он ходит, говорит и дышит? — Мне нравится Лань Сичэнь, — сказал он. Отчаяние заставляло быть непростительно откровенным. Терять теперь всё равно было нечего. Да и нельзя потерять то, чего никогда не имел. Не оборачиваясь, он сел на краю постели и поднялся. — Мэн Яо... В голосе Лань Сичэня не слышалось ни гнева, ни упрёка, но Первый Нефрит никогда не терял спокойствия и самообладания. Обернуться Яо всё равно побоялся. Сказал только “я переночую в другом месте” и сделал шаг от постели. И не остановился, даже когда гость окликнул его снова. Но прежде, чем он дошёл до двери, Лань Сичэнь встал перед ним на пороге. — Мэн Яо, — повторил он в третий раз. — Ночь. Куда ты идешь и зачем? Ему было совершенно всё равно, куда идти. Он просто хотел убраться из дома, а там — шатался бы, наверное, до утра по улицам, окончательно утратив сон. Но Лань Сичэнь стоит на пороге и отодвинуть его сил не хватит, а сказать “посторонись” язык не повернется. Этот проклятый язык, вполне способный к лихому красноречию и витиеватости, что-то еле ворочается. Онемел, видать, от вида стоящего макушкой в притолоку Первого Нефрита в одном исподнем. — Не могу же я теперь остаться, — пробормотал Мэн Яо, малодушно отводя глаза от лица Лань Сичэня, но следя взглядом за спадающей по груди длинной блестящей прядью волос. — Почему? Это же твой дом, — возразил тот. Мэн Яо тем временем совсем опустил голову и разглядывал пальцы на босых ногах Лань Сичэня. Прямые, гладкие, с округлыми, чуть выпуклыми ногтями... — Это же непристойно, — еле слышно сказал он. Ему было невыносимо тоскливо, но глаз оторвать — хотя бы от этих ступней — он всё равно не мог. — Длительно сдерживаемое возбуждение погасить сложно, особенно не владея специальными техниками, — проговорил Лань Сичэнь. Сострадательно и с некоторым наставительным назиданием. То ли расхохотаться, то ли расплакаться. Наследник ордена Лань порой бывает удивительно уморительным в своей наивности. Но именно сейчас Мэн Яо было не до смеха. Он поднял голову и взглянул на своего гостя. — Пожалуйста, — добавил тот, — не нужно из-за этого уходить. За окном запела цикада. Мэн Яо стоял молча, Лань Сичэнь тоже молчал, ожидая, наверное, его ответа. Но в голове было пусто, и только оглушительные трели цикады эхом отдавались в этой пустоте. — Молодого господина не оскорбит, если я останусь? — наконец спросил он. — Полагаю... — Взор Лань Сичэня на миг затуманился, и он словно бы замялся в нерешительности, но потом сказал твёрдо. — Полагаю — нет! Его прямой взгляд вынудил Яо снова отвернуться. — Я буду спать на полу. — Хорошо, — согласился Лань Сичэнь. — Но тогда я тоже буду спать на полу. Вскинувшегося было возразить Мэн Яо он поспешно остановил жестом. — Позволь объяснить. Я понимаю теперь, что ты испытывал неудобство, деля со мной постель. Но если хозяин из-за меня вынужден спать на полу, я сделаю так же. Это будет справедливо. Мэн Яо помотал головой. — Это неважно. Молодой господин может спокойно занимать постель. Я всё равно теперь не засну. — Почему? Мэн Яо не смог удержаться от улыбки, как ни мерзко ему было. Всё-таки Лань Сичэнь в сердцевине своей — неземной, будто уже достиг бессмертия и отринул всю мирскую суету настолько, что способен засыпать и просыпаться только лишь по желанию или по собственной воле, бестрепетно, что бы ни творилось с ним, что бы ни происходило вокруг. Но он не разгневался и не исполнился отвращения, как Мэн Яо боялся. Наверное, отчасти из-за этого, из-за ровной спокойной искренности Лань Сичэня, его влюблённость и пустила такие крепкие корни, что теперь выдрать только с мясом. Мэн Яо глубоко вздохнул. — Потому что мне стыдно. Лань Сичэнь всё равно уйдёт. Сегодня или завтра, проведёт ли он эту ночь на полу или на постели, благодарность ли, воспитание или сострадание делают его терпимым к слабостям Мэн Яо — его зовут важные дела, долг и обязанности главы клана. Он уйдёт, а Мэн Яо останется, и уже нечего терять. — Я не хотел, чтобы ты об этом знал, — пояснил он. — Я не хотел смущать молодого господина своими… Я просто смотрел, потому что… мне нравилось. Лань Сичэнь слушал его по-прежнему спокойно, внимательно и несколько рассеянно. — И ничего больше, — заверил его Мэн Яо. — Ночью мне хотелось… Он понял, что Лань Сичэнь перевёл взгляд на пятно на его штанах. — Нет, ничего такого! — воскликнул он. — Просто насмотреться, просто запомнить, я же знаю, что молодой господин скоро отправится дальше… Снова повисла тишина, и снова нарушил её громкий стрёкот. — Да, — согласился Лань Сичэнь, когда цикада прервалась, — я действительно собирался, и уже несколько раз хотел об этом сказать, но… Он отошёл от двери и, вернувшись к постели, присел на край. Вид у него был слегка потерянный. — Но, — сказал он, — мне очень нравится молодой господин Мэн и его общество, и я каждый день откладывал уход. Мэн Яо слушал, не веря ушам. — Так что, — продолжал Лань Сичэнь, — если тебе нравится смотреть, пожалуйста, смотри. Но я всё же полагаю, что… Он остановился и договорил, очевидно тщательно подбирая слова. — …что тебе… хотелось бы не только этого. Иногда в середине ночи Мэн Яо думал о том, чтобы прикоснуться губами к губам. Своими к его. Или, может быть, даже не к губам, а к выступающей под идеальной белой кожей ключице. Это было, вероятно, самым смелым из его желаний, о большем он и мечтать не смел. Но об этом — думал. Даже несколько раз хотел попытаться, но так и не набрался храбрости. — Мне хотелось к тебе прикоснуться, — сказал он. Это было почти честно. — Хотя бы взять за руку… Лань Сичэнь немедленно протянул руку в его сторону с некоторым даже, как Яо показалось, облегчением. Призывно, открытой ладонью вверх. Несколько мгновений прошло, прежде чем Мэн Яо понял, что ему дают возможность сделать то, на что у него так и не хватило духу. Ещё несколько мгновений он собирал всё своё мужество, которого вдруг оказалось совсем негусто, подходил осторожно к Лань Сичэню и медленно, как на горячий котёл, опускал пальцы к изящной, но крепкой ладони. Мэн Яо боялся. Вдруг он не так понял. Вдруг он подойдёт и притронется к этим пальцам, а Лань Сичэнь их отдёрнет и терпение его на этом иссякнет… Но Первый Нефрит замер и терпеливо ждал. Рука в лунном свете казалась впрямь нефритовой, белой и полупрозрачной. Лишь кончики пальцев чуть розовели, словно сливовые лепестки. Но когда он их коснулся, оказались тёплыми и нежными, лишь твёрдостью и гладкостью напоминая камень. Мэн Яо завороженно скользил пальцами вдоль пальцев и дальше вниз по ладони. Лань Сичэнь чуть согнул их, опустил большой сверху — он лёг легко и едва ощутимо — прямо под выступающий сустав. — Что ты делаешь, молодой господин? — прошептал Мэн Яо. Что он делает? Зачем? — Ты разве не этого хотел? — с искренним удивлением спросил Лань Сичэнь. Мэн Яо хотел. Но даже помыслить не мог, что такое возможно. Он провёл осторожно пальцем — большим — вдоль костяшек, замирая от ужаса и восхищения. Ему не снится и не кажется. Пальцы его лежат в руке Лань Сичэня. И Лань Сичэнь в ответ на прикосновение сжал их чуть сильнее. Ночь звенела вокруг Мэн Яо — то ли песнями цикад, то ли звоном в ушах. — Я ничего в этом не смыслю, — услышал он сквозь этот звон и взглянул на Лань Сичэня, оторвавшись от созерцания нежного рукопожатия. — В этом? — переспросил Мэн Яо. Лань Сичэнь кивнул, улыбаясь. — Даже в рукопожатиях подобного толка. Хотя… Надеюсь это достаточно просто. Но… может… тебе хотелось бы чего-то ещё? Хотелось бы…. Чего-то ещё…. Слова Лань Сичэня падали в него, как камушки в бездонный колодец. — Зачем молодой господин спрашивает? — пробормотал Мэн Яо, отводя глаза. Другую руку он положил пальцами на запястье Лань Сичэня. Под кожей каждая мышца, каждая жилка были чётко очерченными, он чувствовал натяжение сухожилий, пульс в венах, ток ци, и голова от этого шла кругом. Лань Сичэнь не возражал. Он был не против, чтобы его крепко держал за запястье неведомо кто сомнительного происхождения. — Пожалуйста, дай мне знать, — сказал Лань Сичэнь, — если это так. Ночь перевернулась кверху донышком, луна стала жидкой и вытекла, как желток из разбитого яйца. Точно так же треснула скорлупа здравого смысла Мэн Яо. Что уж там вытекло сквозь трещину — только Середине Небес ведомо. Не то остатки воли, не то разума. — Можно мне …. Лицо у Лань Сичэня, обычно такое безмятежное, сейчас полно внимания. — … обнять?... От собственной наглости стало страшно до пустоты внутри. Ещё страшнее сделалось, когда Лань Сичэнь кивнул. Мэн Яо медленно потянулся к нему. Одной рукой, другая всё ещё покоилась в осторожном рукопожатии. Коснулся пальцами плеча. Опустил ладонь. Скользнул ею за спину, приближаясь к телу почти вплотную. А потом нырнул вперёд, как в ледяную весеннюю воду, прижимаясь грудью к груди, щекой к шее. Лань Сичэнь был горячим, пах разогретой амброй и кедровой смолой, и Мэн Яо замер, прижимаясь к нему, вдыхая аромат и греясь ровным теплом. Под лёгкими нижними одеждами тело Лань Сичэня было крепким, ровным и надёжным. Мэн Яо обхватил его рукой за шею, не отпуская руки, и когда почувствовал, как ладонь Лань Сичэня ложится на спину и как он осторожно обхватывает его, обнимая, горло отчего-то сдавило. Мэн Яо подумал, что на сто домов вокруг нет сейчас человека его счастливее. И несчастнее, потому что завтра или день спустя — он же всё равно уйдёт. Непонятно зачем решил позволить вольность — ну и ладно, нет нужды сейчас понимать причины. Мэн Яо прижимался к Первому Нефриту, пытаясь запомнить каждую мышцу и каждую впадинку под одеяниями, каждый оттенок запаха. Только где-то глубоко под виском билось сомнение. “Зачем он это делает? Зачем? Зачем?” Он отмахнулся от тревожного зова, прижимаясь ещё теснее. — Мэн Яо… Мэн Яо? Он чуть откинулся назад, и лицо Лань Сичэня вдруг оказалось прямо над ним. Вплотную. И двух пальцев их не разделяло. А губы не разделяло совсем ничего, кроме дыхания. У Мэн Яо душа ушла не то что в пятки — под пол на три чи. Он чувствовал прикосновение. Совсем лёгкое, как взмах крыльев бабочки. Оно было страшнее всего, что уже успело случиться нынешней ночью. Мэн Яо невыносимо хотелось рвануться вперёд и прижаться к губам губами. Он напомнил себе, что терять ему нечего. Но ничего не сделал. Потому что Лань Сичэнь сам прикоснулся к нему. Губы Первого Нефрита были нежными, как лепестки камелии. Он лишь чуть сжал своими губами его и отстранился. Но разделяло их лица по-прежнему расстояние не больше рисового зернышка. — Что молодой господин делает? — прошептал Мэн Яо. И пожалел немедленно, потому что Лань Сичэнь отпрянул. — Если что-то не так, — отозвался он, — скажи мне ... Только одно было не так: Лань Сичэнь прервал поцелуй, а Мэн Яо предпочёл бы, чтобы он длился до утра. — Не останавливайся! — взмолился Мэн Яо. Лань Сичэнь помедлил. — Я совершенно неопытен в подобных делах, — сказал он. — Пожалуйста, дай мне знать, если что-то я буду делать не так. Может быть это и было правдой, но одно лишь лёгкое прикосновение заставило Мэн Яо чувствовать себя так, словно он падает со скалы на восьмых небесах. И ему отчаянно хотелось сорваться с неё снова. Он молча кивнул и потянулся навстречу, пока губы их не соприкоснулись снова. Лань Сичэнь действовал так осторожно, словно Мэн Яо был сплетен из сахарной нити, и Первый Нефрит, как ребёнок, который опасается порушить карамельную фигурку, чуть трогает её губами и потом слизывает сладкие капли. Или это Мэн Яо был как тот ребёнок, потому что ему губы Лань Сичэня казались чуть сладковатыми, и он обводил их языком, собирая эту сладость, дурея от неё, как от крепкого вина. От неспешных прикосновений его повело, а от того, как ладонь скользнула по спине вверх и вниз янский корень снова потяжелел, под нижнем даньтянем потоки ци закрутило вихрями. Мэн Яо, позабыв себя, прогнулся, обхватывая рукой шею Первого Нефрита, прижимаясь крепко и нагло, толкаясь в губы языком, ловя дыхание. Пальцы свело, он сгрёб ночные одеяния на спине Лань Сичэня. И тут мир вдруг опрокинулся, и ладонь Первого Нефрита оказалась у него под затылком. Поцелуй прервался лишь на миг, Лань Сичэнь наклонился над ним и был теперь гораздо смелее. Может быть он и не имел опыта, но уж слишком чувственными оказались эти губы. Мэн Яо позволял себе всё больше, Лань Сичэнь, словно волшебное зеркало, отражал его. Мэн Яо языком проник за границу губ и провёл вдоль ровных зубов, и чуть погодя — язык Первого Нефрита гладил дёсны. Мэн Яо рискнул проникнуть чуть глубже и был пропущен с готовностью — и сразу же язык наследника Лань оказался у него во рту, кончик то скользил вдоль уздечки, то поднимался к нёбу. Сколько они целовались, он не знал и знать не хотел. Долго. Он совсем утратил осознание мира и места, отдавшись ощущениям, уж слишком это было невероятным и одуряющим. Безусловно, он имел представления о приличиях и обычно их придерживался, но какие могут быть приличия, когда тебя ласкает первый среди молодых господ Поднебесной? Что приличествует, когда во рту у тебя хозяйничает язык наследника Гусу Лань, дотошно и небезуспешно разыскивая самые чувствительные места? Мэн Яо невольно застонал от того, как текучий жар сполз от нёба к затылку, от затылка — вдоль позвоночника к крестцу и собрался в промежности. Но Лань Сичэнь, должно быть, истолковал стон превратно и отстранился. Только тут к Мэн Яо вернулось некоторое осознание. И осознал он, что лежит на своей постели, между тощей подушкой и затылком покоится ладонь Первого Нефрита, а сам Лань Сичэнь нависает над ним, почти соприкасаясь… вернее… или, если совсем точно… Если совсем точно, то янский корень Мэн Яо, вновь набухший и приподнявшийся, ощутимо задевал сейчас нефритовый стержень наследника ордена Лань, тоже изрядно потяжелевший. А Лань Сичэнь очень внимательно и настороженно смотрел на Мэн Яо сверху вниз. Сердце сжалось особенно сильно, а янское естество тут же дёрнулось, скользнув по нефритовому стеблю наследника ордена Лань. Мэн Яо чувствовал, что горит, как палочка благовоний, зажженная с двух концов: от чресел — похотью, от щёк — стыдом. — Можно… ещё? — попросил он, надеясь, что они вернутся к поцелуям и, быть может, эта неловкость забудется. Лань Сичэнь кивнул с готовностью, но понял его просьбу неверно: слегка качнул бёдрами, прогибаясь, и они вновь соприкоснулись самыми чувствительными частями. Мэн Яо зажмурился и с трудом удержался от нового стона. Слишком многообещающей была ласка. — Мэн Яо? — вопросительно окликнул его Лань Сичэнь. Мэн Яо лишь помотал головой вместо ответа, надеясь, что Лань Сичэнь поймёт — всё с ним хорошо. И правда хорошо. Губы горят, в голове пусто, в животе тепло, затылок упирается в ладонь Лань Сичэня, а кое-что ещё упирается в… в… Мэн Яо выгнулся, приподнимая бёдра. Говорить он не мог, но тело способно быть красноречивым и без слов. Лань Сичэнь подался навстречу. Нефритовые стебли заскользили друг по другу, раз, другой, третий… Потом Мэн Яо почувствовал, как натягивается и ослабевает завязка штанов. Распустив его поясную ленту, Лань Сичэнь потянул ткань, высвобождая налитое жаром естество и вынуждая дыхание частить совершенно непристойно. Пальцы Лань Сичэня ткнулись в самый низ живота и замерли. Мэн Яо чувствовал их тепло, но на новый кон весенних игр это не походило. Когда Мэн Яо открыл глаза, Лань Сичэнь сказал: — Я ощущаю в токе ци под нижним дантянем излишнее напряжение и хотел бы всё же убедиться… Мэн Яо не мог смеяться, во всяком случае сейчас. Может быть, потом — утром или несколько дней спустя, когда смущающий его разум человек оставит этот дом, он будет вспоминать и веселиться. — Я знаю, как это исправить, — сказал он. Голос сел и превратился почти в шёпот, оттого звучал совсем развратно. Лань Сичэнь внимательно его слушал. Внимательно и совершенно серьёзно. Он не шевелился, пока Мэн Яо распутывал завязки на его одежде и высвобождал его “младшего”. Действовал он со всей возможной деликатностью, стараясь почти не притрагиваться или делать это очень осторожно, но даже такие прикосновения не оставили молодого господина Лань равнодушным. Мэн Яо видел, как он прикрывает глаза, слышал, как сбивается его дыхание. И чувствовал, что красотой и силой Лань Сичэнь нигде не обделён. Там — тоже. То, до чего он дотрагивался, было крупным, ровным и гладким, изгибалось чуть заметно вверх и не клонилось ни вправо, ни влево. Не удержавшись от соблазна, Мэн Яо провёл пальцами от основания к кончику, и Лань Сичэнь, изменившись в лице, опустился ниже, хоть и не лёг совсем. Мэн Яо поспешно нашарил его руку, положил её на сведённые вместе янские стебли и накрыл ладонями сверху. И кивнул в ответ на вопросительный взгляд. Лань Сичэнь лишь сжал слегка пальцы и замер, словно прислушиваясь к ощущениям. — Я лишь слышал о таком, — сказал он, — и не уверен, что следует дальше… Зато, судя по взгляду, он рассчитывал, что Мэн Яо должен знать точно. Мэн Яо был не уверен в другом — что выдержит хотя бы пару движений. Ци внутри натянулась струной от паха до горла и чуть ли не звенела только лишь от того, что его плоть соприкасалась тесно с плотью Лань Сичэня, а рука Первого Нефрита всё это обхватывала сверху. — Молодой господин никогда не баловал себя? — спросил он. — В Облачных глубинах это не приветствуется. А потому я прошу Мэн Яо проявить ко мне снисхождение и быть моим наставником… Быть наставником Лань Сичэня в искусстве весенних игр… Если кто узнает, скажут, что он совратил благородного молодого господина, подумал Мэн Яо. Но сейчас ему было всё равно, пусть даже утром орден Гусу Лань в полном сборе явится за его головой. Он провёл рукой прямо поверх ладони Лань Сичэня — вверх и, чуть задержавшись, вниз. Стоило ему остановиться, и тот повторил его движение — так же медленно и плавно, так же нежно. Только его ладонь скользила прямо по их нефритовым стеблям. Мэн Яо запрокинул голову, отдаваясь старательной, неторопливой ласке. Тело обмякло, тепло расходилось по бёдрам. — Тебе нравится? — озабоченно спросил Лань Сичэнь. — Не знаю, что лучше, — пробормотал Мэн Яо, — когда молодой господин меня целует или когда делает так. Он выгнулся слегка навстречу движению руки, чувствуя, как внутри зарождается поток, готовый вот-вот устремиться наружу. — Нет нужды мучить себя выбором. Лань Сичэнь наклонился, вновь приникая к губам. И стоило Мэн Яо чуть приоткрыть их, рот оказался заполнен. Тут-то он и излился, со стоном, вздрагивая, прогибаясь, дёргая бёдрами и цепляясь за постель и за рукав на запястье Лань Сичэня, а потом растёкся бессильно, как несозревший соевый сыр, выпавший из формы на блюдо. Лань Сичэнь остановился, перестал его целовать и гладить. Обретя вновь способность двигаться и немного соображать, Мэн Яо обнаружил Первого Нефрита сидящим на коленях подле него, созерцающим его во всём безобразии — растрёпанным, со спущенными штанами, в мокрых пятнах. У самого Лань Сичэня волосы лежали по-прежнему гладко, ни волоска встопорщенного, ночные одежды аккуратны, и даже брызг на них почти не попало — так, две-три крапинки, еле заметных. И только восстающий из-под короткого подола ночных одежд стержень нарушал в остальном приличный вид. Лань Сичэнь оставался по-прежнему твёрдым. — Молодой господин не достиг удовольствия, — пробормотал Мэн Яо, пытаясь запахнуть съехавший ворот подрагивающими пальцами. — Я не уверен, что мне следовало, — чинно и немного смущённо ответил Лань Сичэнь. — Не знаю, положено ли в таких случаях допускать излияние семени. Слишком серьёзно, чтоб счесть это шуткой. Мэн Яо кашлянул, надеясь, что сможет говорить, а не шептать. Возбуждение, изводившее его днями и ночами напролёт, только что разрешилось, и ему стало легче. — В ордене Гусу Лань всё так строго? Способность Первого Нефрита одновременно целовать его, гладить, удерживать отчасти на весу собственное тело и контролировать потоки ци, избегая излияния семени, немного пугала. Лань Сичэнь охотно пояснил: — Это необходимо для зачатия или в практиках парной культивации, но напрасные траты не поощряются. Напрасные траты… Мэн Яо смотрел на его “нефритовый стебель”, почти прямой, гладкий, с чёткими бороздками, блестящим навершием. На вид он казался меньше, чем на ощупь, и с одного взгляда было ясно — да, никаких “напрасных трат”, чистая правда. Этот нефрит полировали исключительно усилием воли и течением ци, а не тёплой дланью. Тут Мэн Яо снова заподозрил, что Лань Сичэнь перешагнул грань, отделяющую обычного человека от бессмертного: у простого смертного мужа при таком состоянии уже давно что-нибудь лопнуло, — не яйца, так терпение. А Лань Сичэнь сидит безмятежно и рассуждает спокойно о порядках своего ордена, словно это не его. Но “напрасные траты” — слишком несправедливо. — В этом же весь смысл, — возразил Мэн Яо, решительно стягивая с себя штаны совсем. Оставлять Лань Сичэня в таком состоянии, когда сам только что едва не протёк сквозь постель от его ласки, было бы неправильно. — Подожди, Мэн Яо, — остановил его Лань Сичэнь, и он замер, затаив дыхание. Наследник ордена Лань взял в руки персик, поиграл, одумался и решил не продолжать? — Я слышал, что для таких дел требуются приготовления. Мэн Яо знал точно — и что требуются, и какие именно, но готов был пренебречь. Он почти не сомневался, что естество Лань Сичэня сейчас впрямь почти как нефрит, не остановит его хризантемовая преграда, он же не какой-то немощный старик, которому нужно чтоб створки задних врат подержали, да и въезд расширили, чтоб он смог туда вползти. И о себе он сейчас особо не беспокоился: уж слишком бодро и стремительно теплело под даньтянем при одной мысли о единении тел. Мысль о боли не пугала, а распаляла еще сильнее. — В лампе ещё оставалось масло, этого хватит, — ответил он. Но Лань Сичэнь покачал головой. — Я не готов, — сказал он. — Не ожидал… А мне бы хотелось понимать, что я делаю и как сделать лучше. Мэн Яо хотел возразить, что лучше и представить трудно. Но Лань Сичэнь провёл по его щеке рукой и наклонился к губам. И отдаваясь поцелуям, Мэн Яо порадовался, что не успел ничего сказать. Ничего, вроде заверений в том, что всё у Первого Нефрита выходит замечательно. Не стоит слишком трудить ум, чтоб прийти от такой фразы к заключению о том, что Мэн Яо есть с чем сравнивать, следовательно, и о большом опыте весенних игр, полученном — очевидно же! — в борделе. Может быть, Лань Сичэнь и так в этом уверен. Может быть, поэтому и позволил себе все эти вольности. Это была обидная мысль, но… Мэн Яо, уж ты реши — хочешь ты непристойных ласк или непорочной репутации. Пока репутация безнадёжно проигрывала в борьбе, Лань Сичэнь то прихватывал его верхнюю губу, то отпускал, а где-то там под ней оказалось настолько чувствительное место, что от каждого прикосновения Мэн Яо пробирала внутренняя дрожь. Он такого о себе и сам не знал. Лань Сичэнь, обнял его, притягивая к себе, Мэн Яо потянулся навстречу. Янский стебель Лань Сичэня оказался под рукой, он, не гладя, обхватил его, провёл рукой вверх и вниз. Лань Сичэнь неровно выдохнул и прервал поцелуй, когда пальцы Мэн Яо оказались у навершия. — Это… не обязательно, — сказал Лань Сичэнь. Мэн Яо видел, как глаза наследника ордена Лань заволокло, и недоумевал — зачем же он отказывается. Что не так? — Это не доставляет мне неудобства, — заверил Лань Сичэнь. — Потребуется лишь небольшая медитация… или колодезная вода. Я схожу во двор чуть позже и всё улажу. — Зачем? — искренне изумился Мэн Яо. — Молодому господину неприятно? Или неприятен я сам? — Нет, что ты, — возразил поспешно Лань Сичэнь. — Просто ты совсем сегодня не спал. Днём ты и без того много работаешь, я не хочу тебя утомлять. Мэн Яо подавился смехом, но на глаза навернулись слёзы. Да, ему приходилось работать за двоих — чтобы двоих прокормить. Вдобавок всё выкроенное от работы свободное время он тратил на изучение и отработку техник, которые Лань Сичэнь помог ему освоить, а ночами не мог уснуть — из-за того же Лань Сичэня. Но он согласился бы так жить и дальше. Он готов был всю жизнь так прожить — кто б только ему позволил. А от замены бесплотных созерцаний на вполне реальные ласки эта жизнь точно тяжелее не станет. Теперь он готов вообще не спать — сколько получится. — У меня ещё будет время выспаться, — сказал он. — Молодой господин, разрешите мне “всё уладить” без медитаций и ледяной воды. Вы говорили, правила вашего ордена поощряют изучение нового. Позволите мне показать третий путь? Лань Сичэнь подумал и кивнул, чуть отстраняясь. Мэн Яо откинул волосы за спину и наклонился, сходу обхватывая губами навершие нефритового жезла. Не полностью, лишь самый кончик. Кожа под губами оказалась гладкой, действительно как полированный камень. Он чуть приоткрыл губы, выдохнул и услышал тихим эхом прозвучавший вздох. Вновь сомкнув губы, Мэн Яо склонился ещё ниже, так, что они оказались на бороздке, окружавшей навершие. Языком он гладил кончик, пальцами — водил вверх-вниз, осторожно, опасаясь показаться грубым. Лица Лань Сичэня он не мог видеть, но чувствовал, как на плечи легли ладони и как пальцы вздрагивают, когда он смыкает и расслабляет губы или когда языком часто и настойчиво трогает отверстие. И слышал, как Лань Сичэнь ахнул, когда он вобрал чуть больше и повёл головой, прокатывая твёрдую плоть между языком и нёбом. Вряд ли Лань Сичэнь хоть раз в жизни зайдёт в бордель, тем более — будет предаваться там играм, и будущая его супруга наверняка будет из самых благородных и благовоспитанных дам и никогда до подобных утех не снизойдёт. Неизвестно, хорошо это или плохо: будет он эту ночь вспоминать с удовольствием или с отвращением, Мэн Яо в глубине души надеялся, что вспоминать всё же будет, не вычеркнет из памяти, пожалев о допущенных вольностях. А уж он постарается, насколько возможно… Долго усердствовать, впрочем, не пришлось. Он не смог бы пропустить в себя весь нефритовый жезл, целиком — навыка бы не хватило, — но когда в очередной раз взял его насколько мог глубоко, рот вдруг наполнился, а Лань Сичэнь вздрогнул с долгим тихим вздохом. Мэн Яо почувствовал, как пальцы на его плечах сжимаются, путаясь в волосах, и остановился. Плоть у него во рту всё ещё пульсировала, выталкивала из себя струйки. Лань Сичэнь потянул его за плечи, и он, осторожно разняв губы, выпустил её и выпрямился. Лань Сичэнь по-прежнему сидел на постели, теперь — упираясь одной ладонью в кровать, другой — в плечо Мэн Яо, опустив голову, с видом несколько отрешённым. — Благодарю молодого господина Мэн за ценный урок, — произнёс он наконец. Поднял голову и улыбнулся. Второй раз за эту ночь Мэн Яо испытал облегчение. Сейчас — он даже и сказать не мог, отчего именно. Но на душе стало тепло и светло. Он сложил руки и поклонился. — Мэн Яо готов служить молодому господину в любое время дня и ночи, пусть только распорядится. Это был несерьёзный поклон, и говорил он шутливым тоном, но говорил совершенно искренне. Лань Сичэнь кивнул. Нефритовый его инструмент, всё ещё прямой и твёрдый, опустился и лежал, испуская последние светлые капли. Ну хоть что-то у Ланей, как у людей. Надо было встать, взять у печки тряпку почище, намочить и дать молодому господину — привести себя хоть так в порядок. Но Мэн Яо опасался, что если он сейчас встанет, ноги подогнутся. Так что он подобрал и подал гостю собственные штаны, гуй с ними, всё равно отстирывать, лишь бы Лань Сичэнь не побрезговал. Но молодой господин Лань вытерся невозмутимо, а потом аккуратно сложил и отодвинул штаны в сторонку, на табурет. Своё нефритовое достоинство он убирал под одежду с куда более смущённым видом. — Раз так, — сказал он, — могу ли я надеяться, что теперь ты согласишься отойти ко сну? — Да какой теперь сон? — взмолился Мэн Яо. Он бы скорее согласился вернуться к поцелуям. Или поискать в доме масло без остатков фитилей и сажи и провести ещё одно занятие для наследника ордена Лань. — Я помогу, — пообещал Лань Сичэнь, укладываясь на постель, на прежнее своё место. — Надеюсь, мой гостеприимный хозяин передумал ночевать на улице и спать на земле? Свою верхнюю одежду Мэн Яо с вечера выполоскал и вывесил сушиться. Она болталась на шестах во двое, наверняка всё ещё мокрая. А другой у него не было. Ночевать во дворе с обнажённым задом или натянуть на голое тело мокрые штаны? Или?… Лань Сичэнь подвинулся, освобождая побольше места. Глупо же теперь пытаться улизнуть с постели. О нём уже всё узнали и вроде бы не осудили его желания. Он осторожно вытянулся рядом. Лань Сичэнь медленно, но настойчиво притянул его поближе к себе и обнял. Сердце Мэн Яо снова оборвалось и отправилось искать мышиные норы. — Молодой господин всё это затеял только чтобы удержать меня от побега на пол? — спросил он. — Вовсе нет, — ответил Лань Сичэнь. Пальцы его скользнули вдоль позвоночника, вверх по шее, разминая мышцы, перебирая какие-то неведомые Мэн Яо точки. Тело обмякло, Мэн Яо ткнулся лбом в шею первого нефрита, вдохнул запах амбры и хвои и прижался губами к ключице — как ему хотелось много ночей подряд. — Мне следовало обсудить с тобой один вопрос давно, — говорил Лань Сичэнь, — но я медлил, и вот — начал в неподходящий момент, да и беседа пошла не совсем предписанным путём… Он говорил, его пальцы перебирали волосы Мэн Яо у основания шеи и под затылком, и веки Мэн Яо тяжелели, а душа рассыпалась серебрянной пылью. Когда Лань Сичэнь уйдёт, у него тоже будет, что вспомнить. Он будет знать, какие у наследника ордена Лань губы, какими нежными могут быть руки, как хорошо засыпать в его объятиях… Утром Мэн Яо не смог проснуться. Во всяком случае, спозаранку, на рассвете, как намеревался, не смог. Он помнил, как Лань Сичэнь что-то говорил ему, как тот встал и покинул постель, как вернулся немного погодя и что-то шептал, держа его за руку, трогая за запястье. Но раскрыть глаза или хотя бы очнуться настолько, чтобы воспринимать речь осмысленно, Мэн Яо так и не сумел. И когда во второй раз Лань Сичэнь ушёл и наступила тишина, он только повернулся на другой бок, пряча слёзы в подушку. Ночью наведённый ланьскими техниками сон утопил его в спокойной темноте без видений. Ему было так хорошо, так спокойно, что просыпаться и не хотелось. Очнулся он лишь ближе к полудню, от ора дурного петуха в соседском дворе и стрекотания кузнечиков. Он сел, огляделся, увидел, что накрыт пониже пояса белым ханьфу и что в доме никого. А ещё со стола пропали свитки и книги. Там теперь было совсем пусто, только стопка бумаги, письменный прибор и глиняная лампа. Ни письма, ни записки. Мэн Яо потянул на себя ханьфу, ища прорехи. Да, вот аккуратная штопка на спине, вот так до конца и не отошедшее пятно. У Лань Сичэня при себе была запасная одежда попроще, а в Облачных глубинах у него наверняка не одно такое одеяние, так что для него испорченная одежда — не потеря. Мэн Яо опустил руку, позволяя зачарованному шёлку течь сквозь пальцы, и тут увидел на запястье белую повязку. Длинные концы свисали чуть не до полу, между витков виднелись голубые и серебряные волны вышитых облаков. Мэн Яо обнял запястье рукой поверх ленты. Не записку, но хоть что-то ему оставили. А то, что Лань Сичэнь ушёл не прощаясь, без лишних речей, может и к лучшему. Прощаться было бы трудно. На такой день у него был в запасе подходящий долг. Трактирщик за сметы и расчеты обещал кувшин лучшего вина к осени. Осень еще не наступила, но он сейчас пойдет и попросит два кувшина самого крепкого пойла вместо того, обещанного. Будет пить, пока оно не кончится, а потом спать, пока не проспится… Он уткнулся лицом в ладони. На душе стало так же пусто, как в доме. Счастье погостило и упорхнуло. Шлюшьим детям не по чину такое счастье. У двери раздался шорох, и он повернулся на него. Лань Сичэнь вошёл со двора, в руках у него была корзинка, в корзинке — высохшая одежда и выстиранное вчера заодно с ней покрывало. — Ты проснулся, — радостно сказал Лань Сичэнь. — Прости, вчера я был немного небрежен, приложил чуть больше усилий, чем следовало. Не волнуйся, я ничего не повредил, ты просто спал. Мэн Яо попытался улыбнуться. — И отлично выспался. Благодарю молодого господина за заботу. Жаль только, не смог помочь тебе собраться. Лань Сичэнь обвёл взглядом комнату. — Невозможно задерживаться дольше, — сказал он, сразу став очень серьёзным. Корзину он опустил на пол и встал перед Мэн Яо так прямо и ровно, словно перед ним сидел кто-то из старейшин его ордена. Мэн Яо почувствовал, что ему тоже нужно встать, чтоб соответствовать, однако для этого хорошо было бы сначала обрести штаны. Но, пусть они и лежали на расстоянии вытянутой руки, он не мог сейчас сказать “Подожди — я оденусь”. Так что просто сел, спустив с постели ноги, но хорошенько прикрыв их ханьфу. Лань Сичэнь глубоко вздохнул и поклонился, сводя ладони, вытягивая вперед руки. — Я хочу задать один вопрос, — сказал он, не прерывая поклона, не поднимая головы. — Ответ для меня очень важен. Прошу, даже если не захочешь согласиться, не отказывай сразу, подумай хотя бы день. Очень многое зависит от твоего ответа. А потом он опустил руки, сделал шаг вперед к самой постели, взял Мэн Яо за пальцы и спросил, заглядывая в глаза: — Ты отправишься со мной в Гусу?