Сыны Авраамовы

Лопата. Ему нужна лопата. Еще под раннее утро, когда светило солнце и слепило оба глаза, Акутагава начал копать землю руками и сломал себе два ногтя. Это бы его не остановило, но под вечер земля быстро остыла, и стало очевидно, что без лопаты ему не управится. Он пробовал было прорезать дерн с помощью Расемона, но либо его зверь был под это не приспособлен, либо ему просто не хватало умения продраться сквозь чернозем. Вторая мысль была обиднее, чем первая. Глаза слезились и чесались, с чего приходилось сделать вывод, что он подцепил какую-то заразу от местных. Акутагава протер лицо рукавом, и с неудовольствием отметил, что после этого действия на ткани осталась длинная черная полоса грязи. В этом месте можно было найти множество разновидностей мусора — оно и было, по сути, одной большой свалкой, где ненужные вещи и ненужные люди, скрывались подальше от глаз приличных господ. Если и было в его доме что-то хорошее, так разве что это. Акутагава начал рыться в одной из куч, переполненный хрупкой и мрачной надеждой. Где-то тут могла лежать лопата. Человек преследовал его с самого утра — явно не местный. Местные знали на что он был способен, и не одевались в белое, как этот. Неместные почти никогда не забредали сюда, поскольку для них это было бы верной смертью, но человек все еще был жив, отчего Акутагава оставался настороже. Его поиски продолжались уже три с лишним часа. Лопата нужна была ему позарез, и если бы ему пришлось ради нее убить, он бы это сделал. Акутагава разворотил одну из куч, и бегло поморщился от отвращения — оказалось, что на самой ее глубине гнил и уже начинал червить труп чайки. Набравшись терпения, он встал с колен, потуже затянул болтавшийся петлей шарф, и направился в сторону убогих, покосившихся землянок. Человек наблюдал за ним с холодным любопытством. За весь день они обменялись лишь двумя фразами. Незнакомец спросил, нужна ли ему помощь, Акутагава сообщил, что тот может найти себе ближайшую канаву и сдохнуть в ней. В конце концов, никто в дыре не предлагал помощь за просто так. Те, кто попадал сюда усваивали это простое правило первым делом. Акутагава удержал себя от желания еще раз протереть глаза. Первым делом надо было найти лопату, а там бы он уже разобрался, что за зараза его сегодня терзала. Вот только где было ее искать? Он уже обошел все окрестные завалы… Ну почему в этой Богом забытой земле вещи всегда пропадали, когда они были нужнее всего? Даже на то, чтобы найти подходящее место, у него ушло полночи. Но оно того стоило, получится хорошо, чисто, без мусора и прочей дряни… Это да, это он знает точно… Ему просто нужно… Ему только нужно… Ему… лопата… чтобы… Акутагава мелко затрясся. Ноги подогнулись, и он вновь упал на землю. Он засунул себе кулак в рот, чтобы не позволить поселившемуся в грудной клетке крику вырваться наружу. Человек подошел ближе и присел рядом: его дикие глаза цвета бензиновых разводов светились как ночные огни города, за которыми они с Гин любили наблюдать в жаркие июльские дни. Акутагава сильнее закусил собственную руку, оставляя на сжатых пальцах отпечатки зубов. Человек погладил его по спине, и крик, наконец, вырвался из его горла. У него нет лопаты, у него нет сестры, у него больше нет ничего.

***

Когда он начинает жить с Достоевским, последний придумывает для него кличку на своем языке. Поначалу Акутагава думает, что это какое-то русское оскорбление: слово звучит чуждо и угрожающе, кусаче и резко. Там, в порту, это не было бы для него чем-то новым: Йокогама, как дурная мать, привечала людей самых разных национальностей. Живя бок о бок с многими из них, Акутагава стал почти что полиглотом. Так, среди потока бросаемых в его спину слов, он выучил, что означает bastard (ублюдок), filho da puta (сын шлюхи) и jiàn rén (дешевка). Все эти слова действительно описывали его в той или иной мере, и в один скучный и серый день, маясь от свободы и от безделья, он спрашивает Достоевского о значении своего нового имени. Тот, улыбаясь, протягивает — волчонок.

***

Спустя год Достоевский приводит еще одного ребенка. Федор отсутствует почти неделю. Акутагава проводит это время, слоняясь по коридорам, распугивая местную живность, тренируя Расемона и, в тайне ото всех, скучая. Ближе Федора у него никого нет. На восьмой день отчета минут, дверь в комнату Акутагавы распахивается. Стоит глубокая ночь, и крохотное черное сердце Рюноске радостно подпрыгивает, стоит ему заметить знакомую, посеребренную лунным светом, высокую фигуру. Впрочем, оно тут же, с разбегу ухает вниз. За спиной Достоевского, спрятавшись, стоит парнишка, чуть младше его самого. Когда они сталкиваются взглядами, тот неловко и дружелюбно улыбается ему. У него белые, как крылья чаек, волосы и налитые то ли золотом, то пурпурным дымом глаза. Его рука отчаянно сжимает руку Федора, и Акутагаве он не нравится. Достоевский говорит, что теперь они будут жить вместе. Когда за ним закрывается дверь, и они остаются только вдвоем, Акутагава какое-то время молча осматривает новоприбывшего. Белобрысый не успевает вскрикнуть — лента Расемона плотно оборачивается вокруг его лица. В следующую секунду он поднимает его тщедушное фигуру и выкидывает в широко распахнутое окно. Сожаления он при этом не чувствует, одно только беглое удовлетворение от того, как хорошо Расемон теперь исполняет его приказы, не то что год назад. Акутагава почти впадает в дрему, когда дверь открывается во второй раз. Достоевский появляется вновь, смотря на него с осуждением. Паренек за его спиной в этот раз глядит мокрыми и яростными глазами, и Акутагава удивляется, как так вышло, что того не добила гравитация. Ноги у белобрысого выглядят как-то не так, как выглядели до этого, но в темноте толком разглядеть разницу не удается. В ту ночь Достоевский забирает мальчишку к себе в комнату, и они с Акутагавой становятся кровными врагами.

***

Акутагаве не нравится никто из крыс. Со временем он остывает даже к Федору. Впрочем, у него самого в их группе тоже вряд ли найдутся поклонники. Взять к примеру Ивана: — Едва не забыл, Господин, — перед Достоевским дымится чашка с утренним чаем. Пар святым духом взлетает к потолку, и Федор поднимает немного удивленный взгляд темных глаз на почтительно склонившегося Гончарова, — Рюноске привез фальшивый груз. Капитан подменил посылку в последнюю минуту. — Вот как, — лицо Достоевского почти не меняется перед лицом этой новости, но все вокруг него все равно холодеет на пару градусов. С дальнего конца комнаты Акутагава посылает Гончарову мрачный уничтожительный взгляд. Иван, в свою очередь, прячет улыбку за низким поклоном.

***

Рюноске — волк, а у волков, говорят, не бывает дома. Единственный дом, который он знает — это ночной треск и мигание мониторов, холодные пальцы Федора на правом плече, старые концертные пластинки, книжная пыль, вкус металла во рту и огромные глаза Накаджимы, в которых отражается его тощая закутанная в плащ фигура. Достоевский над чем-то работает: на экране монитора бегут и сменяют друг друга цифры и символы, смысла которых он не понимает. Бледное лицо освещается холодным лиловым светом, длинные пальцы бегают по клавиатуре. В какой-то момент Федор оборачивается и вопросительно (и может быть самую малость раздраженно) поднимает бровь. «В чем дело? — спрашивает его взгляд. — Сегодня никаких игр. Я занят» Акутагава молча пожимает плечами и выходит из комнаты.

***

После одного особо трудновыполнимого задания Достоевский делает им подарок. В бархатной коробке два небольших креста на тонких цепочках, золотистый для Ацуши и серебристый для него. Крест доходит тигру примерно до ребра Адама, и тот, радуясь, сияет как медный таз. Самому же Акутагаве, в целом, оказывается безразличен приобретённый дар. Его единственную пользу он находит, когда перебирает серебро креста между пальцами, ловя по ночам отблески луны. Однажды Ацуши застукивает его за этим занятием. Уткнувшись холодной мордой в плечо Рюноске, он доверительно сообщает, что крест подходит цвету его глаз. Акутагава раздраженно фыркает, и пинком скидывает того с кровати.

***

— На твоем месте, крысенок, я был бы поосторожнее с Феденькой, — исчерченный как шахматная доска клоун улыбается ему и виртуозно вертит между пальцами нож, — У него весьма своеобразные представления о любви, уж я то знаю, о чем говорю. Вот только — ну и фокус — улыбка находится в одном месте, а блестящее на солнце лезвие в другом. Акутагава молча прикидывает, что из двух стоит атаковать первым, но впрочем тут же решает, что игра не стоит свеч. — Отец запрещает мне разговаривать с незнакомцами, — произносит он, скучающе склонив голову к плечу, прежде чем развернуться и уйти.

***

Акутагаве не нравится никто из крыс. Гончарова он и вовсе терпеть не может. И все же — каждый раз проходя мимо его спальни и слыша доносящиеся из нее приглушенные рыдания — он ежится и ускоряет шаг.

***

— Почему ты не сбежишь? — Глупая причина… Уверен, ты будешь смеяться. — Моя гарантировано глупее. — Он любит меня. — … — Что насчет тебя? — Я люблю его. Накаджима какое-то время удивленно пялится на него своими глупыми тигриными глазами, а затем начинает смеяться. Ветер подносит к их ногам пожелтевшие листья в качестве дара и на его лице, помимо желания, тоже появляется нечто среднее между звериным оскалом и ухмылкой.

***

Воздух пахнет сладкой ватой, попкорном, вареной кукурузой, холодным вечерним мартовским воздухом, пылью аттракционов и пластиком. Одетая в красочную сбрую лошадь с печальной мордой громко ржет, когда они проходят мимо, и ласково утыкается Ацуши в ладонь, позволяя погладить ее по гриве. Неподалеку тоже лошади, но уже сделанные из металла, кружатся под музыку. Достоевский и тут не упускает возможности блеснуть собственной эрудицией. Эту карусель, произносит он, изобрели французские инженеры в 18 веке. Она пришла на смену рыцарским турнирам после того, как в одном из них ранили короля. На таком устройстве всадники ездили по кругу и копьями срывали развешанные золотые кольца на потеху зрителям, вместо того чтобы попадать копьями друг в друга. Знали ли вы, дети, что само слово карусель происходит от итальянского «carosello» — маленькая война? А слово карнавал как «прощай мясо»? Конечно они ничего подобного не знают, да Акутагаву и не интересуют этимологические подробности. Ацуши смотрит на Достоевского влюбленными глазами, в то время как Рюноске старательно осматривает карнавал, словно бы желая выжечь его в своей памяти как клеймо. Над ними по-царски возвышается чертово колесо, деревья гнутся к земле под собственным грузом и среди всего этого великолепия — огни! Сотни огней, в тысячу раз больше, чем когда они с Гин смотрели издалека на горящие билборды и высотки Йокогамы! Кругом ходят и разговаривают — смеются, радуются жизни, разглядывают игрушечных лошадей — люди. В небо взлетают воздушные шары, и каждый аттракцион грохочет специально для них. Обычно Рюноске ненавидит шум, но сегодня он до странного не против. «Так вот оно каково иметь нормальную жизнь», — думает Акутагава. — С восемнадцатилетием, Волчонок. Ацуши тоже над чем-то смеется, и этот смех как нож прорезает грудную клетку Акутагавы, отчего он начинает кашлять. Ацуши почти никогда не смеется, а Акутагаве сильные эмоции и вовсе противопоказаны. Он от них задыхается.

***

Акутагаве не нравится никто из крыс. Акутагава, кажется, в принципе, почти не способен на искреннюю симпатию хоть к кому-либо. Тем не менее в одно холодное утро, спустившись по ступеням лестницы и увидя Гончарова с забинтованной головой, с искусственно приклеенной к его лицу улыбкой, наблюдая за его рассеянным, лишенным фокуса взглядом, Акутагава теряет дар речи. — Иван был глубоко несчастен, но теперь все в порядке, — спокойно произносит подошедший к нему Достоевский. В ту ночь, впервые со смерти сестры, Рюноске позволяет себе заплакать.

***

— Фаза три переходит в исполнение, — предупреждает его по радио Бах. Акутагава прекрасно понимает, что это значит. У тебя еще есть время чтобы спастись.

***

Ацуши — никакой не тигр, чертов слабак, овца, которую ведут на бойню, а он и рад. Ну и пускай. В отличии от него, Акутагава — волк, который не позволит погубить себя вот так просто. И он убьет Достоевского первее. Прокрасться в спальню Федора не составляет труда — до лоботомии Гончаров был внимательнее. Акутагава поджидает его в ночной темноте, сливаясь в одно целое с тенями. Когда Расемон обхватывает горло Достоевского, в одном движении останавливаясь от того, чтобы раздавить трахею, — тот кажется даже слегка удивленным. Есть ли ему, на самом деле, до них хоть какое-то дело? — Конечно, — спокойно лжет Достоевский, и Рюноске чувствует, как во рту расползается горечь. Расемон замирает в одном движении от того, чтобы спасти и его и Ацуши. Он уже однажды потерял сестру. Он не может потерять и отца.

***

Весь мир состоит из боли. Когда-то он рискнул забыть эту выученную еще в детстве истину — и вот она расплата. Кругом пыль, пепел и еще какая-то дрянь лезущая в нос, глаза и горло. Акутагава пытается пошевелить правой рукой и не может. Вместо этого он заходится судорожным кашлем, давится воздухом, и под конец сплевывает кровь. Дышать больно. Держать глаза открытыми больно. Существовать тоже больно. Идея закрыть глаза кажется ему спасительной. Милосердной. Ему тут все равно не на что смотреть — Рюноске совершенно необязательно узнавать о том, что произошло с его телом перед тем, как он умрет. Он уже почти следует своей идее, но в последний момент его взгляд падает на лежащего рядом Ацуши. Накаджима напоминает сломанную игрушку. С ракурса Акутагавы видно немногое, но рука Ацуши вывернута под неестественным углом, а его дыхание звучит прерывисто и громко. В глазах оборотня — страх. Дикий животный ужас. И боль конечно же. Куда же без нее. «Чертов Тигр» — думает Акутагава. Даже сдохнуть ему спокойно не дает. Он набирает в грудь воздух и, стиснув зубы и подавив крик, приподнимается на левый локоть с помощью Расемона. Ноги не желают кооперировать и приходится тащить себя по грязному пыльному полу. Следом за Рюноске тянется длинный уродливо-бурый след. Это стоит ему последних сил, но он все же доползает до Накаджимы. Акутагава обхватывает своей ладонью ладонь сломанной руки Ацуши, молясь, чтобы тот не потерял в ней всю чувствительность от шока. Сперва тигр не реагирует. В его лице только боль, боль, боль, и Рюноске сжимает его пальцы крепче. Наконец тот немного поворачивает светлую голову в его сторону и в пурпурно-золотых глазах проступает узнавание. Кошмар никуда не исчезает, но вместе со страхом во взгляде Ацуши появляется благодарность, и он слегка сжимает пальцы Рюноске в ответ. Они не говорят. Не смогли бы при всем желании. Рюноске догадывается, что этот небольшой поворот головы тоже стал для Ацуши последним рубежом. Ладонь тигра теплая, грубая и вся в царапинах. Акутагава держит его за руку до тех пор пока она не становится холодной. Только после этого он наконец-то позволяет себе закрыть глаза.