Педагогическая поэма

День начинался отвратно. Зак был чем-то категорически недоволен, так что я старался даже не дышать. После недавней попытки сбежать он вообще серьезно злился на меня, обиделся, что я хотел бросить его. Но и посмеялся над нелепостью этой отчаянной попытки. А ведь я старался. Нашел старое дело серийного убийцы, который уже точно мертв, чтобы не получить еще и за подражание; выбрал время, выбрал жертву, буквально вынудил себя сотворить с живым человеком тщательно заученную жестокость. И это ни к чему не привело, потому что, конечно, как можно было ожидать справедливого суда. Закари Мейсон только моргнул – и меня сразу же оправдали, сказали, что это была самозащита. Может быть, на это повлиял неудачный выбор жертвы, но я просто не хотел наносить кому-то вред, выбрал человека опустившегося, бездомного наркомана без семьи, чтобы не опечалить его смертью и других. И все зря, потому что суд посчитал, что этот человек пытался меня ограбить, а я защищался. Видимо, если Зак скажет, то и расчленение человека может быть приравнено к самозащите. Мне было так стыдно перед ним, раз уж я напрасно лишил его жизни, а еще было жалко себя. Жалко чуть ли не до слез, потому что я сделал только хуже. У нас был некий консенсус, что-то вроде оттепели, потому что он жалел меня. Я выдумал себе психологическое расстройство, из-за которого мне неприятен секс, поэтому насиловал он меня редко, пару раз в месяц, когда совсем уж срывало крышу. По крайней мере, из-за этой легенды он в последние два года не отдавал меня никому в использование, только сам мучил. Насколько была бы проще моя жизнь, если бы он не был ярым противником измен и трахал бы кого-то еще. Нет, вернее, не так, моя жизнь была бы проще, если бы суд сработал, как положено, и меня упекли бы до конца жизни в какую-нибудь колонию на отшибе сектора. Я бы в любом месте, даже в плохой атмосфере, сильной гравитации и среди последних ублюдков с километровыми списками уголовных статей чувствовал себя счастливее, чем в шикарном люксе самого дорогого отеля, в котором опять проснулся в холодном поту от кошмара, потому что Зак прижимал меня к себе, как подушку, а проснувшись начал кусать за ухо чуть ли не в кровь. Просто чтобы я тоже уже скорее просыпался. Свои мафиозные дела в этом квадранте он, наконец, завершил, так что мы должны были улететь домой. Перелеты я не любил, перегрузки и ожидание меня всегда утомляли, но моего мнения, разумеется, никто не спрашивал. Я просто ходил повсюду за Заком в окружении его охраны и чувствовал себя багажом. Хотя не отказался бы действительно им и быть, может, в багажном отсеке хоть какое-то личное пространство было бы. Когда я вообще оставался один? Наедине с собой, своими мыслями и ничтожными попытками перестать жалеть себя. Остается только самоубийство, что ж, теперь это ясно. Правда, я сам себе подпортил жизнь этим преступлением, теперь за мной будут внимательнее следить, добыть какой-нибудь инструмент для этого дела будет сложно. Можно было бы утопиться в душе или, не знаю, перерезать себе горло, но я не люблю боль и, кажется, не смогу сам. Было бы здорово застрелиться или что-то в этом роде, быстро, безболезненно, нажатием всего одной кнопки. Я как-то пытался вывести Зака на эмоции, разозлить, привести в ярость, но он так меня и не убил, только переломал ноги, чтобы не смотрел на него сверху вниз, а все то время, что я был на лечении, срывался на своих подчиненных, за что они меня еще сильнее возненавидели. Но эта ненависть для меня бесполезна, потому что они уж точно не решатся меня убить. Я сидел в зоне ожидания, вроде бы, один, но все время чувствовал на себе взгляды охраны. Больше от скуки я попытался осмотреться, потому что после возвращения домой он снова запрет меня, никуда не выпустит, чтобы никто меня не видел, чтобы я тоже видел только его одного. Как всегда. И внезапно я столкнулся взглядами с мужчиной. У него были приятного оттенка светлые волосы, пронзительные голубые глаза, очень привлекательное и волевое лицо. А еще внушительный размах плеч, который только подчеркивала непривычная на вид военная форма. Мы сидели напротив, на довольно серьезном расстоянии, но я все равно мог догадаться, что он высокий. Черт, как же я люблю таких мужчин. Высоких, мощных, сильных, немного властных – и при этом обязательно ласковых. По крайней мере, ничто не помешает мне думать, что он ласковый. Страстный, порывистый, любитель внезапных приставаний где-нибудь в душе или в столовой. Легко было представить, как великолепно должна смотреться его мускулистая фигура, вся в стекающей вниз пене, эти выразительные глаза, блестящие от возбуждения. Судя по усмешке и прищуру, с которыми он оценивающе осмотрел меня с головы до ног, я тоже вполне в его вкусе. Но краткий момент мечтаний и взаимных переглядываний завершился, когда система космопорта объявила о начале посадки на рейс в славянский сектор, на планету со странным названием бета Горького. Военный встал и просто ушел, не оглядываясь, а я остался. Разглядывал его длинные крепкие ноги, узкую талию, строгую осанку и боролся с желанием побежать следом. Умолять его протащить меня с собой, зная, что это невозможно, хоть в сумке, хоть как еще. Сбежать с первым встречным, исчезнуть, никогда не возвращаться в этот сектор, к Заку и его тотальному контролю над всей моей жизнью. Дурацкий порыв оказался таким сильным, что я и правда чуть не вскочил, да только вот Зак сел рядом и положил ладонь мне на колено в отвратительно собственническом жесте. Хорошо, что этот блондин уже не видит. – Твои вкусы не меняются, милый, – усмехнулся он, и у меня по спине побежали мерзкие ледяные мурашки. Он заметил мою минутную слабость, он видел, значит, мне расплачиваться за нее и его ревность, – я даже поузнавал немного. Александр Макаренко, в разводе, есть маленькая и очень милая дочурка, закончил годовой контракт по обеспечению присутствия и улетает домой, к семье. Ты правда думал, что зачем-то можешь быть ему нужен, глупышка? Я легко мог бы представить себе мирные, гармоничные и полные взаимности отношения с ним на протяжении многих лет. Что был бы ему "зачем-то" нужен, что он заботился бы обо мне, не обижал, а я старался делать для него то же. Глупые, глупые мечты. Потому что вот она, моя реальность – улыбается мне многообещающе, а глаза ледяные и злые.