В поисках того самого

— Нам нужен Волк. Голос Хозяина леса раздаётся неожиданно, подобно порыву ветра, что вдруг ударяет в спину и заставляет деревья тревожно заскрипеть, отчего звери, только что с рычанием и толкотнёй рвавшие друг у друга мешок с угощением — с мясом, оставшимся после прошлой третьей ночи — напряжённо замирают на мгновение, переглядываясь. Один лишь Заяц даже не шелохнулся, продолжая спокойно сидеть, скрестив ноги в снегу, и только длинное ухо его чуть дёргается, а прикрытые веки трепещут, выдавая, что он слышал каждое слово. — Мы ищем, Хозяин, — негромко отвечает он, выдыхая облачко серебристого пара, которое тут же подхватывает ветер и уносит куда-то вглубь чащи, к голым ветвям и заметённым тропам. Звери, всё ещё заторможенно, вновь припадают к мешку, залезая в него мордами и принимаясь рвать мясо — грубо, жадно, с утробным урчанием, — но уши их остаются настороже, повёрнуты в сторону зайца и невидимого присутствия, что сгустилось в воздухе, словно морозный туман перед рассветом. Холодный ветер с запахом хвои и мёрзлой земли налетает на мальчика в маске, по-свойски трепля волосы и короткую шерсть на загривке, отчего тот слегка выпрямляется, подставляясь невидимой руке, что словно поглаживает, безмолвно хваля. Даже с закрытыми глазами он знает, что Хозяин близко — руку протяни и сможешь коснуться жёсткой чёрной шерсти, покрывающей всё его огромное тело. Открой глаза — и сможешь рассмотреть вытаращенные бельма, в которых не отражается ни луна, ни звёзды, ни сам смотрящий, и большие, загнутые витком рога, что тускло поблёскивают позолотой в лунном свете. Помимо этого, он также чувствовал, что хоть Хозяин и не выказал ни малейшего интереса к его ответу, как будто не слушал — он на самом деле ждал от него новостей. Ждал, потому что без Волка стая неполна. Когда-то Волк уже был — ещё до того, как в стае появились Сова и Медведь. Зайчик помнил, чем это кончилось. Второго раза он не допустит. Заяц ещё несколько секунд молчит, а затем решительно открывает глаза и, слегка щурясь от яркого света полной луны — той самой, под которую через две ночи они будут танцевать, провожая очередную душу, — взглядом сразу находит зверей, что, уже не обращая внимания на их диалог, пиршествуют возле мешка. — Медведь! — коротко зовёт он, ясно дающим понять тоном, что лучше косолапому откликнуться поскорее. И тот действительно отрывается от мяса, всё ещё с ленцой и неохотой, но всё же достаточно быстро, что для него уже подвиг, и поднимает голову, облизываясь. В лунном свете его маска — медвежья морда, грубо слепленная, но уже почти сросшаяся с лицом — кажется живой, а глаза за прорезями горят влажным, звериным блеском. — Ты нашёл кого подходящего? — Нашёл, — медленно тянет мальчик в маске, утвердительно качая головой и слизывая с губ остатки крови. Он знал этот посёлок лучше других — сам был отсюда, пока Хозяин не признал его. Знал, где искать. Знал, на кого смотреть. Голос его всё ещё был похож на человеческий, по сравнению с голосами того же Хозяина или совы, но даже в нём уже отчётливее день ото дня проскальзывали тянущиеся гласные, что выдавали звериную сущность, пробивающуюся сквозь человеческую оболочку. Удивительно, как эта перемена обошла стороной Зайца и Лису — их голоса оставались чисты, остры, как лезвия. — Даже двоих. Заяц слегка косится на Хозяина, но хранит молчание, ожидая продолжения. Сова с лисой тем временем доедают угощение, но их внимание уже приковано к отчёту друга — они наблюдают с живым, голодным интересом, потому что данная тема касается их всех, касается выживания всей стаи и того самого древнего договора, о котором никто не говорит вслух, но который каждый из них чувствует под кожей, в костях, в крови. — Один… только на угощение годится, конечно, — мальчик лениво пожимает плечом, тяжело вздыхает и отводит взгляд куда-то в сторону, туда, где за деревьями угадываются огни посёлка. — Но, может, что-то да выйдет. Или нет. — А второй? — А второй… — интонация рассказывающего заметно меняется, и заяц заинтересованно наклоняет голову вбок, хитро прищуривается и дёргает ушами. Хороший знак. — Второй хорош. Но тоже работать много надо. Дикий даже для нас. Зайчик кивнул. Он уже понял, о ком речь. Местный. Не приезжий, не случайный — рождённый здесь. Такие приживались лучше. Почти всегда. Оставалось только привести его. — Не страшно… — улыбка медленно расползается по губам зайца, когда он задумчиво поднимает глаза к небу, к равнодушным звёздам, что мерцают сквозь голые ветви. Разговоры насчёт Волка звучали не раз, но за всё время, что они искали, никого подходящего так и не нашли. Волк должен быть особым — не просто злым, не просто сломленным, а с той самой искрой внутри, что позволит ему принять сущность и не сойти с ума, не стать бешеным, не превратиться в то, что придётся уничтожить самим же. Но теперь у них есть шанс, и, возможно, в этот раз их стаю ждёт пополнение. — Хорошо! Он поднимается со снега на ноги — легко, пружинисто, как и положено зайцу, — и хлопает ладонями по коленям, стряхивая ледяную крошку. — Хозяин, я посмотрю кандидатов. Козёл одобрительно кивает, отчего его позолоченные рога вспыхивают в лунном свете тусклым, болотным блеском. Заяц оборачивается на остальных зверят, что уже выстроились в ряд рядом с опустевшим мешком и теперь раскачивались из стороны в сторону, как деревья на ветру, в ожидании его слова. Глазами находит Алису. Она смотрит в ответ — обычно никто не осмеливается смотреть ему в глаза дольше пары секунд, но лиса — приятное исключение из правил. Они вместе прошли столько, что её, так называемый людьми, статус был почти как его, и только волею пары строк древнего договора, который Хозяин никогда не нарушал, он оказался на ступень выше. Впрочем, даже если и так, другие не пытались оспаривать его доминирующее положение — знали, что это было близко к самоубийству. — Удачи тебе, яхонтовый, — скалясь, желает ему Алиса в ответ на его безмолвный кивок, а затем, махнув рыжим хвостом, быстро перебегает с места за правое плечо Хозяина, останавливаясь в его густой тени, где её почти не видно. — Сова, — уже вслух обращается заяц к птице. — Ты часто летаешь в деревню, наверняка видела какой-нибудь дом на отшибе, в котором никто не живёт. — Уху! — Сова прикрывает клюв перьями, сильно склоняя голову набок, и её круглые глаза вспыхивают азартом. — Ви-и-идела! На отшибе, у-ух-у кромки леса! Хозяева давно его покину-ух-ули! — Отлично, поведёшь, значит. Сова глухо ухнула и, махнув крыльями, взлетела, исчезая высоко вверху, среди крон, где её тень растворилась в лунном свете. — Медведь! К завтрашнему утру раздобудь мне очки. Я иду в школу… Договорив, заяц, не дожидаясь ответа, так же оттолкнулся ногами от земли и взлетел ввысь, вслед за совой. Без мелодии, что играл Хозяин каждую третью ночь на своей костяной флейте, прыгать по твёрдому, льдистому слою наста было совсем невесело, а от осознания того, что придётся на неопределённый срок покинуть родной лес, оставить его запахи, его тени, его безопасную, укрывающую тьму, становилось только хуже. Перспектива общаться и «дружить» с людьми из посёлка, что далеки от волшебства и не слышат голоса ветра, не видят, как деревья обретают лица в лунном свете, ему совсем не нравилась. Но возложенная на его плечи Хозяином задача требовала решения. И заяц знал, что выполнит её, даже если бы ему пришлось вывернуться наизнанку — в прямом, самом буквальном смысле этого слова. Лес кончался. Каждый раз взмывая в небо, он мог видеть то, как медленно вдали проявлялась деревня — ночь хоть и была тёмная, но благодаря снегу можно было кое-что рассмотреть. Например то, как на его фоне выделялись деревянные коробки, называемые домами, и то, как в некоторых из них уже горели огни. Или то, как топились в них печи, что было видно благодаря беловатым струйкам дыма, которые выходили из труб и спокойно поднимались кверху, растворяясь в морозном воздухе. Когда-то, очень давно, он уже видел этот посёлок. Не с высоты — с земли. Не Зайцем — человеком. Воспоминания об этом никуда не делись — они просто утонули. Погреблись под тяжестью чужой памяти, которую Хозяин отдавал ему с каждым новым зверем. Чужие жизни, чужие страхи, чужие последние мгновения — они наслаивались годами, десятилетиями, пока его собственное прошлое не стало лишь смутным эхом на самом дне. Но тело помнило. Запах дыма из печей. Скрип снега под ногами на этих улицах. Что-то ещё — смутное, ускользающее, как тень облака. Что-то, что Зайчик предпочёл бы не вспоминать вовсе. Они не всегда были здесь. Хозяин перемещался — не физически, а как-то иначе, так, как умел только он. Туда, где ещё оставались леса. Туда, где ещё можно было охотиться. Стая следовала за ним — не потому что хотела, а потому что иначе было нельзя. Без него они были просто зверями. С ним — чем-то большим. В этот посёлок они вернулись не случайно. Их позвали. Он не слышал того голоса — но помнил тот момент. Помнил, как воздух вдруг стал плотным, тяжёлым, будто сам лес затаил дыхание. Как Хозяин замер, склонив голову набок — прислушивался. А потом двери Гаража — их Гаража, их Кармана, их убежища — дрогнули. С той стороны кто-то стучал. Кто-то звал. Детский голос, произнёсший считалочку. Глупая бравада, спор на слабо. Но для тех, кто умел слышать, это прозвучало как приглашение. Когда створки распахнулись, он уже стоял там — бледный, дрожащий, с расширенными от ужаса зрачками. Смотрел на них, не в силах пошевелиться, не в силах закричать. А потом захлопнул дверь. Резко, с грохотом, словно обжёгшись. Но было поздно. Они уже увидели. Они уже пришли. Потом, чуть позже, Хозяин скажет: здесь будет иначе. Эта стая станет другой. Он запомнил эти слова. Они осели в нём, как оседали все слова Хозяина — тяжёлые, непонятные, ждущие своего часа. Наконец лес закончился, и сова мягко приземлилась на ноги. Она ухнула, указывая крылом на двухэтажный деревянный дом с покосившимся от времени забором, и тут же улетела обратно в лес, в спасительную чащу, получив свою порцию благодарностей и разрешение. Заяц же в один прыжок оказался перед входной дверью, неспешно принимаясь срывать с неё заколоченные доски. Их всего несколько, старых, гнилых, так что много времени это не занимает. Но даже освободив себе путь, он не спешит. Прикладывает ладонь к деревянной поверхности и закрывает глаза, навостряя уши. Из рассказов совы, пока они добирались сюда, он узнал, что в доме раньше жила верующая бабушка, а потом, после её смерти, в него въехали её дочь со своей семьёй. Прожили они здесь недолго, конечно, но получить жестокое наказание от высших сил за проникновение на чужую территорию ему не хотелось. Впрочем, силы тут практически и не осталось. Так, отголоски — слабые, едва различимые, как запах ладана, который уже почти выветрился. Поэтому заяц поворачивает ручку и распахивает дверь, уверенно ступая на порог. Если бы он не был знаком с Хозяином леса, то ему вполне бы могло привидеться, что темнота в доме казалась густой и плотной, будто одно сплошное существо заполнило собой всё видимое пространство. Но это было не так. Темнота его совсем не пугала, но пыль неприятно щекотала в носу при каждом вдохе. Заяц закрывает дверь и на ощупь находит маленький переключатель. Пару раз им щёлкает, и наконец, со второго раза, маленькая лампочка загорается тёплым желтоватым светом. Не то чтобы он ему особо нужен, но если есть возможность воспользоваться, то почему нет? Не успевает мальчик пройти вперёд, как его останавливает какой-то странный звук — такой, словно что-то упало. Он оглядывается, скользя взглядом по безликим серым стенам и деревянному полу, пока не находит то, что искал. Улыбка сама по себе появляется на лице при виде лежащего на полу креста-распятия. Кажется, с его приходом вера окончательно покинула это место. Оставив крест лежать там, где он упал, заяц лениво проходит вглубь дома, незаинтересованно осматривая пустые комнаты, и останавливается только возле ванной. Его взгляд — острый как лезвие бритвы, гораздой пройтись вдоль по венам, — разрезает собственное отражение в покрытом мелкими трещинками и пылью зеркале: заячья морда смотрит на него в ответ, гипнотизируя стальными глазами. Их серый оттенок холоден, а зрачки не двигаются, но при этом всегда смотрят на стоящего перед собой. Они не дают живость образу, только показывают его отторженность от того мира, куда он собирается ступить. Его лицо всё ещё было с ним, но в школу с такой маской явно не пустят. Снять его — процесс непростой. Он не помнит точно, когда вообще в последний раз снимал маску, но, кажется, этого времени с лихвой хватило для того, чтобы она буквально вросла в него, стала второй кожей. Так что приходится ему сейчас подцеплять еле ощутимые края и сдирать её с себя, вгоняя когти под кожу. Заяц рычит глухо, опираясь спиной в холодную стену, но продолжает тянуть — это больно, очень больно, но он может лишь дёргаться слабо, подвывая, когда кожа нехотя отделяется от век, щёк и лба, натягиваясь подобно корабельным тросам. Спустя некоторое время тишину, помимо воя и тяжёлого дыхания, наконец прерывает негромкий треск — маска поддалась его напору и начала отходить от лица. Но вся его сущность словно была против этого — она с силой потянулась обратно к личине, из-за чего пришлось приложить ещё больше усилий, чтобы не дать ровно противоположному результату закрепиться. В процессе этой борьбы щека и часть века отрываются с мясом. Кожа лопается и расходится, обнажаясь. Алая кровь стремительно набухает в этих местах, каплями очерчивает лицо и дорожками стекает с подбородка, щекочет шею, падая то за воротник, то на пол. В пыльном воздухе отчётливо начинает витать металлический запах. Мальчик совершает ещё пару резких рывков, и затылок, покрытый мягкой, длинной белоснежной шерстью — волосами — глухо стукается о стену, а заячья маска наконец остаётся в ладонях. Он тяжело дышит, облизывая разорванные губы, на которых также не осталось и кусочка кожи, и сплёвывает тёмный сгусток крови на пол. Медведю, в каком-то плане, в этом повезло больше — вынужденный каждый день метаться по двум баррикадам, сила ему от Хозяина досталась такая, что, не снимая маску, он может быть человеком. Завидно даже немного. Впрочем, Зайчик знал: дело не только в силе. Медведь до сих пор помнил. Не как другие — обрывками, тенями, снами, — а по-настоящему. Своё имя, свой дом, свою бабушку. Когда-то, ещё до того как стать своим, он попросил об этом — не Хозяина, а его. И он договорился. Взял на себя эту ношу, убедил Хозяина пойти на уступку. С тех пор Медведь смотрел на него иначе, чем остальные. Не со страхом, не с почтением — с молчаливой, тяжёлой верностью, которая стоила дороже любых клятв. Самому Зайчику такие уступки давались непросто. Но он знал, на что шёл. Знал, что каждое такое решение — это ещё одна трещина в его собственной памяти, ещё один груз, который придётся нести. Чужие воспоминания, чужие жизни, чужие долги — они копились годами, десятилетиями, погребая под собой его собственное прошлое. Иногда ему казалось, что он уже не помнит, кем был до того, как стал Вожаком. Иногда — что помнит слишком много, но всё это — не его. Ему-то каждый раз приходится проходить через такое, когда нужно удостовериться в том, что нужное для их стаи животное наконец нашлось. Да, помимо него поиском так же занималась и Алиса, и ей не требовалось притворяться человеком, но… Предполагаемые кандидаты, особенно если у них были друзья и здравый смысл, редко ей верили. Интересно, почему? Передохнув, парень поднимается с пола — и когда успел упасть? — и подходит к грязному зеркалу с разводами, начиная пристально разглядывать себя. Он не боится смотреть на окровавленные ошмётки в своих руках, на обнажённые порванные мышцы, подобно натянутым струнам, на сведённые судорогой боли нервы, на выглядывающее из-за порванного века глазное яблоко, выпучившееся, словно в удивлении… Но никак не может привыкнуть к тому, что увидит под всем этим. Себя. Одновременно такого же, как и обычно, но при этом лишь осколки от былого человека. Сознание на мгновение мутнеет, подкидывая образы с безликими лицами, кровавое месиво — вывернутые наизнанку кишки, стекающую кровь с пальцев, — и ком в горле начинает противно давить на стенки. Это были не его воспоминания. Или его — но не только. Он давно перестал различать, где заканчивается его собственная память и начинается чужая. Хозяин отдавал ему то, что забирал у новообращённых. Их жизни, их страхи, их последние мгновения. Он носил их в себе, как ношу, как плату за право быть Вожаком. Иногда они прорывались наружу — вот так, без предупреждения Мальчик лишь выдыхает со свистом. Рука проходится по волосам не столько зачёсывая, сколько вымазывая пряди в крови, а отражение зубасто сверкает улыбкой, безмолвно шевеля губами, но при этом произнося: — Ну здравствуй, Антон. Давно не виделись.