В поисках того самого

Хоть и за окном была непроглядная для человеческих глаз темнота, а отсутствие часов не позволяло ориентироваться во времени, внутренним чутьём Антон почувствовал — пора. Он собирается неторопливо — зашнуровывает ботинки и застёгивает пуховик на все пуговицы, невольно рассматривая собственные руки — худощавые, бледные, без тонких отметин шрамов, что раньше украшали их, явственно выделяясь на коже. Полный абсурд, но он скучал по ним, чистота рук казалась чуждой, неестественной, будто он надел чужую кожу поверх своей собственной и теперь вынужден жить в ней, дышать через неё, чувствовать через неё этот колючий морозный воздух и жёсткую ткань пуховика. И этого оказалось достаточно, чтобы усилить и без того цветущее внутри чувство неправильности — то самое, что просыпалось каждый раз, когда он возвращался в человеческую шкуру, то самое, что шептало ему по ночам: ты не свой, ты чужой, ты зверь, притворяющийся тем, кем давно перестал быть. Перед выходом за дверь он так же прячет под куртку свою маску — в голове тут же раздаётся голос Алисы: «Лицо, это твоё лицо, глупенький». Поначалу, когда он ещё был полноценным человеком, поверить в это было сложно — он же был слабым, трусливым, тем, кого пинали все, кому не лень, и кто не мог дать сдачи даже словом. Но Лиса показала, что даже такой как он может обернуть игру так, что окружающие не успеют моргнуть и глазом, как окажутся в дураках; показала, что нельзя недооценивать таких как он — тех, кто привык быть жертвой, тех, кто научился выживать не силой, а хитростью, не нападением, а отступлением в нужный момент, чтобы потом, когда враг расслабится и поверит в свою победу, нанести один-единственный, точный, смертельный удар. Ведь, на самом деле, заставить врага проиграть проще, чем кажется на первый взгляд. Особенно если они заранее уверены в своей победе. Их ошибка — излишняя самоуверенность, а недооценивать загнанных в угол — нельзя. Ошибка — это трещина. Слабость, которую всегда можно нащупать и надавить посильнее. И он прошёл через многое. На собственном примере убедился — униженные становятся злыми. Жалкие — хитрыми. Побитые — беспощадными. Те, кого однажды сломали, либо остаются лежать в грязи, либо поднимаются и учатся ломать других — быстрее, эффективнее, без колебаний и сожалений. Теперь он не слабый, он — вожак. Правая лапа Хозяина леса, с которым говорят почтительно, слушают с уважением, беспрекословно следуют его приказам. Тот, кто решает, кому жить, кому умереть, а кому — стать одним из них, пополнить стаю, принять на себя бремя звериной сущности и вечного голода, что никогда не утихает до конца. Оттого и полезно порой вернуться к своему старому облику. Вновь окунуться с головой в мир, где царит закон «бей или беги», и в котором он снова оказывается на самом дне пищевой цепи. Где его единственным оружием является ум и хитрость — ну, и чужая лапа помощи, когда надо. В конце концов, можно сменить тело, потерять силы, содрать с себя лицо до мяса и нервов — но утратить свою истинную суть… Никогда. Холодный воздух отрезвляюще бьёт в лицо и тут же летит дальше, за калитку, свистит ей, приглашающе зазывая в новую жизнь. И Антон, потерев ладони друг об друга и спрятав их в карманы тёплой куртки, послушно следует за ним, выходя по дорожке к лесу. Луна возвышается высоко над головой, освещая собой промёрзлую землю сквозь редкие тёмные облака. Небо было усыпано звёздами, но заметить их было сложно, несмотря на то, что те светили яркими призрачными огоньками на чёрном покрывале — свет луны, отражённый от снега, заливал всё вокруг холодным серебром, превращая деревья в причудливые тени, а тропу — в извилистую белую ленту, убегающую вглубь чащи. Впрочем, даже деревья Антон видел с трудом — те смазывались перед его взором, вытягивались в причудливые фигуры, будто живые, будто дышащие, будто наблюдающие за ним из своей вековой неподвижности. Но он не боялся и, невзирая на холод, уверенно продолжал идти вперёд, туда, куда услужливо подталкивал его великий путешественник, что знает все дороги, но которые ему самому не нужны. Лес узнавал его. Антон чувствовал это кожей, затылком, тем самым звериным чутьём, что никогда не спало до конца, даже в этой хрупкой человеческой оболочке. Ветви не цеплялись за одежду, корни не выпирали из-под снега там, где он ставил ногу, а ветер не сбивал с пути — лишь услужливо подталкивал в спину, направляя, нашёптывая что-то на ухо своим неразборчивым, древним языком. Лес знал: идёт свой. Идёт тот, кто имеет право здесь находиться. Идёт Вожак, правая лапа Хозяина, и горе тому, кто встанет у него на пути — даже если этот «кто-то» пока об этом не догадывается, даже если он сейчас мирно спит в своей постели в одном из домов посёлка, не зная, что охота на него уже началась. Даже если бы Зайчик закрыл глаза и шёл наобум, ветер бы помог ему — как до этого помогал парить высоко над землёй, — вёл, подталкивал к тропам, что игриво убегали вглубь тёмного леса. Блондин стягивает с головы шапку с нелепой надписью «спорт», засовывает её в карман и идёт дальше, одёргивая низко расположенные ветви, улыбаясь себе, как дурачок, и втягивая носом морозную свежесть вперемешку с хвоей и смолой. Здесь, среди этих запахов, среди этого холода и тишины, он чувствовал себя почти дома. Почти собой. Почти Зайчиком, а не Антоном Петровым — учеником, другом, мальчиком из неблагополучной семьи. Чем дальше он продвигался в чащу дикого леса, тем темнее становилось: верхушки высоких сосен образовывали полог, отрезая его от жалкого мерцания звёзд. На улице было не холодно и тихо, мягкий снег заглушал звуки, слышен был только хруст под ногами и шёпот ветра, что через скрип деревьев и необычайные ароматы неслышно рассказывал истории, разгадывал загадки и тайны. И с грустью говорил о людях, что не умеют его слушать. О людях, что приходят в лес только за дровами, за грибами, за ягодами, но никогда — за тем, чтобы просто замереть, просто вдохнуть, просто почувствовать себя частью чего-то большего, древнего, живого. И что-то отвлекало от этого лесного монолога, не давало расслабиться — незримое ощущение чужого присутствия. Антон замедлился, прикрывая глаза и прислушиваясь. И правда, снег позади скрипел, будто кто-то следовал за ним по пятам, стараясь попадать в такт его шагов. Втягивает носом воздух и, не без улыбки, улавливает знакомый запах мяты, апельсинов и сгоревших бенгальских огней — запах Алисы, который невозможно было спутать ни с чьим другим, запах, который он узнал бы даже среди сотни чужих, даже с закрытыми глазами, даже будучи на грани смерти. — Да я это, я, — останавливаясь, проговаривает парень, в пол-оборота поворачивая голову в сторону гостьи и слепо щурясь. — Выходи. Просьба-приказ растворяется в несмолкаемом скрипе деревянных идолов и глухо упавших в сугробы комов снега, когда встревоженная его голосом сова сорвалась с ветки. Ответа не следует, и тишина накрывает будто капюшоном, на что парень лишь раздражённо выдыхает и нахлобучивает шапку обратно на голову — морозный воздух будто успел за столь короткий срок продуть уши насквозь — а затем, буквально в следующую же секунду, раздаётся смех. Приглушённый, мелодичный, словно серебряные колокольчики зазвенели. Он раздавался будто бы отовсюду нестройным хором голосов, но затих так же неожиданно. — А я уже и забыла, что ты так выглядишь… — раздаётся отчётливый голос за спиной, отчего ему со вздохом снова приходится обернуться. У него на внезапное и эффектное появление из-за спины, или с любой другой стороны, вроде как, иммунитет. Только поэтому он не вздрогнул и не вскрикнул от неожиданности — Алиса любила эти игры, любила появляться там, где её не ждали, любила смотреть на реакцию, на испуг, на дрожь в чужих руках. Но с ним этот номер не проходил уже давно. Антон не отвечает лисе, лишь усмехается, пожимая плечами. Видеть рыжую подругу было приятно — Алиса будто последний фрагмент пазла в его жизни, что позволял получить полную картину. Она единственная оставалась неизменной — что в первую встречу, что по сей день — и он невольно цеплялся за её образ, как за якорь в бушующем море реальности, где всё остальное — люди, школа, посёлок, его собственное лицо в зеркале — было зыбким, ненастоящим, временным. — Мне, конечно, очень приятно твоё внимание и совсем не хочется отвлекать от мыслей, но я тебе тут кое-что от Хозяина принесла, — лиса протягивает ему рюкзак, который парень принимает и тут же вешает на спину, заранее закинув внутрь маску: он и так знает, что найдёт в сумке пару тетрадок и писчие принадлежности. А также самое важное — документы и заявление в школу, которые позволят ему вновь стать учеником, вновь надеть маску пай-мальчика, вновь погрузиться в этот мир, где он чужой, где он охотник среди ничего не подозревающей дичи. — Волнуешься? Девочка встаёт рядом, подаёт ему локоть, за который он без стеснения хватается — ветер, конечно, неплохой проводник, но живому существу заметно уступает. Особенно когда это существо — Алиса, знающая лес не хуже его самого, а может, и лучше, ведь она могла становиться невидимой, могла проскальзывать туда, куда даже Зайчику хода не было. — Нет, — наконец отвечает он, и не врёт. Он действительно был спокоен, как никогда. Никаких эмоций. Только холодный рассудок, решимость и уверенность. Живот не скручивало в спазме, а голову не разрывало от мыслей и предположений о том, как же встретит его новый коллектив. Лишь воспоминания о прошлом и его ролях, одну из которых вскоре ему предстоит играть вновь — роль тихого, незаметного, безобидного мальчика, на которого никто не подумает, когда начнут пропадать дети. Между друзьями повисает тишина, нарушаемая лишь хрустом снега. Но неловкости нет — это безмолвие уютно. Его не нужно разбавлять болтовнёй. Можно просто продолжать идти вперёд, думая о своём. На выходе из леса Антон на мгновение оборачивается, бросая на него тоскующий взгляд — ветер прокатывается волнами по голым кронам деревьев, словно невидимой рукой поглаживает мех огромного зверя на прощание, — но тут же отворачивается. Впереди, за редкими фонарями, уже угадывались очертания школьной коробки. Там его ждал Волк. Там его ждала игра, в которой он собирался победить любой ценой. Они сбавляют темп и, избегая освещённых кругов света, двигаются навстречу школе и потерявшемуся рассвету. Блондин задумчиво крутит головой, будто пытаясь рассмотреть посёлок получше, но минусовое зрение не позволяет увидеть многого — с тех пор, как были сломаны его первые — и вторые, являющиеся их заменой — очки, он каждый раз при выходе в свет открывал своеобразную «охоту» на эти оптические приборы. Но пока не нашёл подходящих. Может, в этот раз повезёт? Под лай дворовых собак, под звон тарелок и бубнёж телевизоров, а также запах дыма, доносящихся из домов, они медленно дошли до учебного заведения. Здание выглядело… Обычно. Немного зловеще в нескончаемой ночи, но во всём остальном — почти ничем не отличалось от всех тех, которые он посещал до этого. Простая кирпичная коробка с окружающими пришкольный участок деревьями, будто часовыми, что замерли в вечном карауле. Несмотря на ранний час, детский смех и чей-то свист уже разрезали тишину, а на пороге курили старшеклассники. Алиса уводит его куда-то в сторону, подальше от чужих глаз. Медведь уже ждал их на заднем дворе — пусть Антон и видел лишь смазанный силуэт, но услужливо ударивший в лицо ветер донёс до него запах черёмухи и рябины вперемешку с табаком, что не позволило ошибиться в том, что это действительно он — и курил, не особо скрываясь. — Чё пялишься, мудила? — неожиданно прервал тишину гнусавый голос. Антон моргнул. Несмотря на потерю некоторых способностей, со слухом у него было всё прекрасно. Он не отвечает, на что парень, явно зверея, отталкивается от стены, угрожающе приближаясь. — Чё лупишься, спрашиваю? Тебе… На середине фразы Антон прикрывает глаза. А когда открывает — мир перед медведем схлопывается до двух серых, бездонных зрачков. Нутро обливает ледяной водой. Он тут же отпрыгивает назад, будто увидел изготовившуюся к нападению змею, а лицо его становится белым, как свежевыпавший снег. Если бы Антон мог чётко видеть, то заметил бы, как моментально серые глаза наполняются страхом от узнавания того, кто перед ним. — В-вожак? — зато прекрасно услышал по одному только обращению срывающегося голоса. Одно слово. И по одному этому обращению ясно: зверь готов принять кару, какой бы она ни была. Обычно это успокаивало Зайца. Но сейчас… Обида, нанесённая без умысла, почему-то жгла сильнее. Он не мог стереть с лица восковую маску гнева, вернуть себе самообладание. Сказалась бессонная ночь на чужой кровати. Одиночество. Утробное рычание раздаётся из ниоткуда. Алиса вырастает за спиной Медведя, кладёт руки в варежках ему на плечи. — Ты что, вместо Вожака ослеп? — она произносит это нежно, что звучало крайне натурально, и не знай он её эмоций, Антон бы, наверно, даже поверил. Ключевое слово «наверно», не первый же год знакомы. А ещё, раз даже лиса назвала его так, сжимаясь и не решаясь поднять взор, значит, он явно вышел из себя сильнее, чем ожидалось. Наверное, сказалась бессонная ночь — он так и не смог уснуть на старой кровати, да и на кровати в принципе, в одиночестве, без привычного тепла стаи, без звуков леса за стеной, без уверенности, что где-то рядом Хозяин и что всё идёт как должно. — Он хоть и не в форме сейчас, но это всё ещё наш Зайчик, — Алиса продолжает говорить, словно убаюкивая голосом-колыбельной, с бархатной ноткой в тоне. — Так, дайте мне минуту, — Заяц отворачивается, когда видит, что дар успокоения подруги не очень работает, накрывая ладонью глаза и пару раз глубоко вздыхает. Ощущение чужого страха было приятным, но сейчас следовало засунуть его куда подальше — он мог пугать остальных сколько влезет, но с друзьями и, в какой-то мере, подчинёнными, ради забавы так делать было нельзя. Чревато последствиями. Стая держится не только на страхе, но и на доверии, на уважении, на понимании, что Вожак не станет карать без причины. — Простите меня, — наконец немного вернувшись к тому состоянию, которое у него было, когда они только подошли к закутку, произнёс он, засовывая руки в карманы. — Не обещаю, что такого не повторится, но я постараюсь сдерживаться. Зверята переглядываются, и медведь заметно выдыхает с облегчением, молча кивая и передавая Зайцу очки вместе с пачкой сигарет. Лиса, всё ещё немного нервно, но разбавляет атмосферу какой-то шуткой, в попытке сгладить углы.

***

Когда мучения с бумажной волокитой подошли к концу, новоявленный Петров смог выдохнуть спокойно — было немного сложно объяснить директору, почему родители не пришли вместе с ним для подачи документов, но, в конце концов, ему поверили. Люди вообще склонны верить в то, что им говорят, если говорить это достаточно уверенно и смотреть при этом прямо в глаза, не отводя взгляда. Он почти не слушал, как мужчина произносит короткую речь, рассказывая остальным о его нынешнем положении и прося учеников поддержать его словом и делом, чтобы помочь побыстрее адаптироваться — всё его внимание было приковано к взглядам, от которых так и хотелось не то вздрогнуть, не то оскалиться. Настолько голодными они выглядели. Настолько оценивающими, изучающими, разбирающими его на части, чтобы понять — жертва перед ними или кто-то, с кем стоит считаться. Но Антон знал, как лгать людям в лицо, знал, как сыграть роль и стать кем-то другим. А потому в ответ на них лишь слегка склонил голову, имитируя стеснение, но на деле пряча хищную ухмылку. Готовьтесь, детишки.