В поисках того самого

Антон рычит, с силой сдавливая руками виски. Яркие призраки воспоминаний яростно мельтешат перед глазами, наполняя голову самыми разными голосами: весёлыми, насмешливыми, горькими, шёпотом, криком. И сквозь их вой он также слышит шаги — стук подошв звонко ударяется о деревянные стены и стёкла, поднимает в воздух многолетнюю пыль дома, заставляя ту кружиться хлопьями в свете проникающей в окно луны. Но там, где её бледные лучи не достают — из тёмных углов — клубятся, выскальзывая, бесформенные призраки прошлого. Они выходят к нему, приближаются к лицу в одно мгновение, словно быстро сменившийся в фильме кадр. Антон рычит громче, злее, скалит зубы, дёргается вперёд, желая перекусить наваждению глотку, и брыкается ногами, когда, несмотря на все усилия, на его плечи ложатся ломаные, нечеловеческие, полупрозрачные руки. Он не боится темноты — он поселился в ней, живёт в ней, дышит ею, как воздухом. И сейчас не боится тоже. Лишь злится. От созерцания этих призраков у него во рту сразу появляется отвратительный привкус — смесь старой крови, земли и чего-то сладковатого, тошнотворного, — а в животе скручивается спазм. Призрак сжимает руку в кулак, и Антон ждёт удара почти с торжеством. Но кулак лишь стучит по его голове, как если бы стучался в закрытую дверь. Тук-тук, есть кто дома? А затем хватает за волосы и с силой бьёт затылком о стену. Петров жмурится от вспышки боли. А когда открывает глаза, видит перед собой лишь человеческий облик медведя. Семён нагло ухмыляется, что-то говорит в своей излюбленной манере. Антон отвечает — что-то хлёсткое, что-то такое, что мальчику не нравится, и тот снова толкает его к стене, от столкновения с которой он оседает на пол. Нет, не на пол. За парту. Перед глазами уже лежит раскрытая тетрадь с синими аккуратными закорючками, написанными его почерком. Антон поднимает голову — над ним возвышается безликая учительница. — Ты таблетки сегодня пил? У учительницы голос, что когда-то принадлежал матери. Антон уже не помнил её лица. Не помнил отца. Не помнил никого из тех, с кем жил до леса. Да и было ли это с ним? Или с кем-то из тех, чью память он носил? Он давно перестал различать. А ещё до удивительного забыл, что когда-то его называли по-доброму душевнобольным. По-злому — психом. Эти слова остались — как клеймо, как приговор. Только теперь он не знал, кому они принадлежали. Может, ему. Может, тому, кто умер задолго до его рождения. Какая разница? В человеческом мире они все были психами. Все, кто слышал лес. Удар. Смех одноклассников и тех, кто застаёт, как над ним издеваются — именно злой. Он наблюдает за тем, как они корчатся от веселья, будто со стороны, от третьего лица. Удар. Видит себя. На лице идеальная маска. Пай-мальчик послушно принимает удары, потому что умеет драться только словами. Мальчик терпит, но цепко следит за окружением, подмечая детали, чтобы затем, когда они расслабятся, когда потеряют бдительность, нанести точный удар в сердце. Убить каждого, заставив поплатиться. Удар. Удар. Удар. Листки на календаре вырываются один за другим, с шелестом падая на пол. Время идёт вперёд, день за днём. Удар. Губы обжигает тёплым, и Антон облизывается, языком собирая кровь. Рык сменяется лающим смехом. Он широко распахивает глаза, рывком хватает призрака за щёки, притягивая ближе, и смеётся тому в лицо, вгоняя ногти под чужую кожу. На него смотрит он сам. На лице — маска зайца. Где-то в лесу замирает Козёл, сжимая в паучьих пальцах флейту из кости. Он не играет, не желая облегчить страдания верному подчинённому. Тот должен справиться сам, как всегда справлялся до этого. Первые дни в человеческой шкуре — всегда самые тяжёлые.

***

Пачка сигарет пуста. Антон с недовольством заглядывает в неё, будто надеясь, что хоть что-нибудь да завалялось. Но нет, прошлая неделя и стресс, который он пытался унять никотином, не оставили ничего. Пачка с глухим хрустом мнётся в пальцах. Медведь понимающе протягивает ему свою, позволяя вытащить одну сигарету и зажать меж губ. Звонко щёлкает перед носом колёсиком зажигалки, выбивая сноп искр. Антон делает первую глубокую затяжку. Он не помнит, когда пристрастился к курению. В один момент просто… понравилось? Стало приятно ощущать горечь во рту, пересохшее горло и то, как с каждым вдохом никотина становится легче. Ему не жаль портить собственное здоровье — Хозяин не позволит ему сгинуть от какого-то рака лёгких. Хотя, если учитывать, что при становлении зверем ему с Алисой иногда приходилось буквально гнить заживо, рак — это ещё ничего. Тот убивает медленно. Петров выдыхает дым другу в лицо. Медведь не морщится, не щурится, только с интересом разглядывает то, как он курит, точно видит впервые, и скалится, покачиваясь и опираясь спиной о стену, на которой нарисован висельник — старый, ещё с осени, когда кто-то из школьников решил оставить свой след. — Хозяин не желает есть? — наконец задаёт Антон первый за всё время вопрос, складывая руки на груди. За всю прошлую неделю он не подпускал к себе никого из зверят, предпочитая запираться в одиночестве дома. Потому что знал: из-за своего состояния мог им неосознанно навредить. В человеческой шкуре его контроль ослабевал, а звериная сущность рвалась наружу, требуя крови. — Он сказал, что пока ты здесь, лучше воздержаться от похищения детей, — Семён поджигает и себе сигарету, мимолётно грея о появившийся огонёк руки. Всё-таки на улице мороз, а они оба без перчаток. — Вот как, — блондин снова затягивается, слегка прикрывая веки и наблюдая за ним из-под полуопущенных ресниц. — Такими темпами ты и до конца этой недели не продержишься. Слабость Хозяина — их общая слабость. Медведь ещё с этим не сталкивался, но он-то навсегда запомнит те дни и последствия, что они несут, когда им с Алисой приходилось ощущать на собственных шкурах его голод. Когда Хозяин слабеет, Карман начинает закрываться, гараж перестаёт приходить на зов, а души застревают, становясь призраками, что воют по ночам и не дают спать. И, будто в подтверждение собственных воспоминаний, наяву Антон чувствует, как кожа на лице и теле стекает с костей, будто тая. Спешно дёргает головой, отгоняя наваждение. — Ты что-нибудь придумаешь. Антон хмыкает. Конечно, придумает. Куда денется. — Как там Вове спится? — в голосе его скользит ирония, на что Медведь улыбается во весь рот, показывая жёлтые зубы. — Сова достаёт его каждую ночь. Алиса так вообще недавно пробралась к нему в комнату, — без маски он говорит нормально, не растягивая слоги, из-за чего его слушать — одно удовольствие. Не создаётся ощущения, что пока он сможет произнести целое предложение, собеседник успеет заснуть или уйти в себя, погрузившись глубоко в мысли. — Это было забавно. Петров коротко смеётся, даже немного жалея, что не увидел этого воочию. Алиса определённо умеет развлекаться. — Главное, чтобы она не переборщила с этим. А то вдруг наш друг не выдержит и решится выйти на улицу, — он снова затягивается. Никотин заполняет лёгкие и голову, слабо вскруживая. — А что делать с Ромой? Антон осаживает Медведя красноречивым взглядом, от которого тот тушуется, ёжась и опуская глаза в землю: к Роме даже близко не приближаться. — Я хочу сам его сломать, — с глухим присвистом выдыхая воздух с дымом, дополняет блондин. Семён коротко кивает, дрожащей рукой поднося сигарету к искусанным губам. Петров смотрит на него ещё мгновение, а затем отводит взор на заснеженные деревья, что растут за пределами школы. За прошлую неделю произошло многое. И хоть он из-за своего состояния в большей части был лишь сторонним наблюдателем, некоторые выводы он уже сделал. Например, Вова, несмотря на то, что имел мизерный шанс стать одним из них, вероятно, зверем бы не стал. Этот щенок, сколько бы Антон ни ждал, ни разу не проявил себя — да, возможно, времени было мало, но что-то да должно было проскользнуть в его поведении, что-то из ряда вон выходящее, что могло бы указать на то, что он тот ещё волк в овечьей шкуре. Но нет. Матюхин действительно был той ещё овцой. Даже не так — ягнёнком. Но за кое-что спасибо ему сказать можно было: благодаря своему дружелюбию и какому-никакому авторитету в классе, он помог Антону немного влиться в коллектив, из-за чего блондин смог подобраться ближе к одноклассникам и незаметно посеять в них первые семена раздора. И когда они взойдут, то неосознанно помогут ему воплотить в жизнь второстепенную цель — разрушить класс по кирпичикам. Они буквально задушат своими стеблями тех, кто ему неугоден, и продолжат нести разруху дальше, но уже без его помощи. Но хотя бы первое он сможет узреть. Буквально из первого ряда. Также Вова неплохо ему помог в том, чтобы привлечь внимание Ромы. Теперь Антону не нужно было каждый раз продумывать способы: как бы так ненавязчиво оказаться там, где находился Пятифан. И хоть это пахло тухлым ребячеством, сердце каждый раз пело от возбуждения, когда план удавался и он оказывался прямо у того на пути. Чаще всего в такие моменты Рома обычно смотрел на него пустым, незаинтересованным взглядом. Но теперь всё иначе. Как оказалось, у Волка был определённый бзик на пары нетрадиционной ориентации. Особенно если это касалось парней. И теперь, когда Антон стал проводить слишком много времени с Вовой — а тот мальчик тактильный и всегда при разговоре едва не висел на нём — он также стал принимать некое участие в издёвках. Каждый раз, стоило им пройти вместе по коридору или сесть за одним столом, обязательно прилетала от Ромы шуточка про пидоров, сопровождаемая смехом его шестёрок. Теперь Антон с наслаждением ловил каждый его потемневший от ярости — или чего-то другого? — взгляд. Ну и наконец смог не прятаться, наблюдая за ним из-за угла, как чёртов сталкер. — Кстати… — блондин кидает сигарету под ноги, затушивает носком ботинка. Кое-что интересовало его с самых выходных, и ответ — по крайней мере, он надеялся на это — ему мог дать только Медведь. — Кто такой Королёв Никита? Семён вдыхает слишком резко, из-за чего давится дымом, закашливается, и Антон брезгливо прикрывается рукой. — А-э-э… — тянет Медведь, так же кидая сигарету в снег и недоуменно смотря на него. — Никита — это… — он снова мычит, бегая глазами. — Я толком не знаю, мы не пересекались, но слышал, что он учился в этой школе. — Учился? — Да… Потом с родаками уехал. Вроде тоже типа королём класса был. Соответствовал фамилии, так сказать. Антон задумчиво прикладывает палец к губам, хмыкая. — А ты откуда про него узнал? — Да так, прочитал кое-где, — расплывчато отвечает блондин, хмурясь. Коротко взмахивает рукой, как если бы отгонял назойливую муху. — Иди, свободен. Бабурин смотрит на него ещё секунду, а затем, кивнув, шустро ретируется за угол, оставляя его в одиночестве. Король класса, значит… У Полины явно глаз-алмаз. Про Никиту он узнал случайно — девочка в одну из перемен, в попытке снова привлечь его внимание к своей особе, дала ему некую «тетрадку дружбы». И, казалось бы, что такого? А было что. В тетради этой, помимо разных имён девочек и мальчиков, его привлекли именно два имени. Первое — Ромы, а второе — того самого Никиты, хотя в классе никого с таким именем не было. Он даже по журналу проверил, когда однажды ему доверили отнести его в учительскую. Также в тетради не было имени Вовы, хотя тот, как показало время, неплохо ладил с ней. Он вообще со всеми хорошо ладил. На странность натолкнуло также то, что Матюхин в один из дней предупредил его не лезть к Морозовой. Чревато последствиями, о которых он узнал чуть позже. Катька, змея — или ворона, тут уж как подумать, — эта поганая, Пятифану настучала о их тёрках в том закутке, куда позвала его Полина в записке. И тот доходчиво, параллельно играясь с ножичком, дал понять, что общаться ему с девушкой явно не стоит. А сейчас королём класса безусловно являлся Рома. Ещё немного поразмышляв, Антон со смешком отталкивается от стены, направляясь в школу. На его губах расползается довольный оскал, который невозможно скрыть.

***

— Матюхин Вова? — Лилия Павловна бросает взгляд из-под очков на пустующее место в классе. Гипнотизирует его несколько секунд, будто ожидая, что мальчик материализуется из воздуха и откликнется в своей привычной манере, но, разумеется, ничего не происходит. — А, да. Заболел. Антон невольно дёргает головой. В смысле — заболел? — Петров, тогда отнесёшь после уроков ему задания. Учительница не вдаётся в подробности, но хоть своим приказом даёт ему карт-бланш на то, что он заявится к Вове на порог по уважительной причине. — Хорошо, Лилия Павловна, — послушно отзывается он, на что получает смешки, доносящиеся со второго ряда. Нетрудно догадаться, от кого. Он силой заставляет себя не обратить внимания на очередной бзик Пятифана. Дальнейшие уроки проходят как бы мимо. Что нового они могут ему сказать? Он слышал эти объяснения в тысяча сотый раз и скоро сам мог бы по памяти провести подобный урок по данным темам. День превращается в хреновый круговорот, повторяющийся изо дня в день: урок, перемена, издёвки, урок, перемена, издёвки, урок, столовая, издёвки, снова урок. От скуки и однообразности хотелось выть. Но наконец всё закончилось. И он, получив задания с адресом Вовы, смог выбраться из этого ада. Дом у Вовы обычный, ничем не выделяющийся на фоне остальных. Антон подходит ближе, прислушиваясь к шёпоту ветра. Тот летает над головой и под ногами, закручивает снег в причудливых вихрях, путает волосы, рассказывает на ухо, будто делится страшным секретом: в доме живёт потрёпанная временем и злым человеком, что бросил её одну в этой глуши с ребёнком на руках, женщина. Её душа омрачена ненавистью, которую она едва ли не каждый день вымещает на единственном маленьком человеке, что оказался под рукой. Антон благодарит великого путешественника за откровенность, прежде чем громко постучаться в деревянную дверь. За ней, спустя минуту, раздаются торопливые шаги, постепенно становясь громче, а затем дверь со скрипом открывается, позволяя увидеть ту, о ком он услышал ранее. Женщина недовольно хмурится, оглядывая его с ног до головы, отчего он невольно пятится. — З-здравствуйте, — блондин специально запинается на приветствии, — я Антон Петров. Одноклассник Вовы. Учительница попросила принести ему задания, поскольку его не было в школе. — Ну заходи, Антон, — женщина пропускает его на порог и, пока он заходит, стряхивая с ботинок снег, кричит куда-то вглубь дома: — Вова! К тебе пришли. Захлопывает входную дверь, будто отрезая пути к отступлению, и Антон, понимая, что это значит, сняв рюкзак, медленно стягивает с тела куртку, оставаясь в школьной форме. Рассказ ветра не совпадает с тем, что он сейчас видит перед собой, но обмануться не позволяет: просто очередная маска. С сыном мать может быть сколько угодно плохой, но позволить себе подобного при гостях она явно не сможет. Матюхин появляется рядом быстро — слетает с лестницы, подлетая к нему, глядит будто недоверчиво. А потом расплывается в улыбке. — Антон? Ты чего пришёл? — Лилия Павловна попросила принести тебе задания, — отвечает он, осматривая собеседника на признаки болезни. Тот больным не выглядит. Значит, завтра уже вернётся в школу. Матюхин кивает, а затем бросает на мать осторожный взгляд. — Проводи гостя в комнату, позанимайтесь чем-нибудь, — по жёсткому звучанию её голоса блондин понимает, что та не просит, а приказывает. Вова сглатывает, а затем переводит на него взгляд, неловко указывая большим пальцем за спину. — Ты не спешишь? — в его тоне отчётливо слышится надежда на отрицательный ответ. И ну как тут не подыграть? — Нет, — коротко отзывается Антон, улыбаясь. Матюхин кивает и, взяв его за руку, спешит увести к себе в комнату. Подальше от взгляда матери, что следит за ними, как хищная птица за мышами. Комната у него такая же обычная. Маленькая, но всё необходимое имеется. И пока блондин замер посреди неё, любопытно осматриваясь, в комнату что-то залетает рыжей торпедой. Тишину разрывает шипение и утробное рычание. Антон опускает взор на пол, где, вздымая и без того пушистую шерсть на загривке, на него с яростью смотрит кошка. Петров прищуривается, испытывая желание зашипеть на неё в ответ или оттолкнуть ногой. — Мурка, ты чего? — Вова подходит ближе к питомцу, пытаясь погладить и успокоить. — Это Антон, мой друг. Но кошка громко вякает и на прикосновение лишь бьёт его лапой, глубоко царапая когтями, из-за чего мальчик болезненно ойкает, одёргивая руку. Мурка тут же запрыгивает на кровать, но с Антона бешеных глаз не спускает, продолжая шипеть. — Извини, у меня гостей до этого не было особо, возможно, поэтому она себя так ведёт. — Ничего. Ты лучше скажи, чем заняться хочешь. У меня из вариантов только домашка, — будто подтверждая свои слова, Антон вытащил из рюкзака задания, что попросила передать учительница. Собственное предложение ему нравится: делать задания на полу, скрючившись в три погибели, уже достало. Матюхин недовольно кривится, но послушно кивает. — Да, давай. Сделаем по-быстрому, а потом, может, фильм или мультик какой посмотрим. Или поиграем во что-нибудь, — он произносит это на ходу и, перед тем как выйти из комнаты, поясняет: — Щас за стулом тебе схожу! — Не торопись… — приторно-сладко отвечает в пустоту блондин, улыбаясь, отчего у самого едва ли не дёргается глаз. А затем улыбка сползает с лица, и он оборачивается к Мурке, что не переставала шипеть весь их диалог. Смотрит ей прямо в глаза, в которых видится он сам. В чёрных, узких зрачках отражается, как глаза на тёмном силуэте отчётливо загораются красным, точно разгоревшиеся угольки. — Правильно чуешь, — раздаётся еле слышный потусторонний голос, — убирайся. И кошка, противно взвизгнув, слушается — вылетает из комнаты, вертикально подняв распушённый хвост. Когда Вова возвращается, Антон уже примерно сидит за столом, разложив на нём тетрадки.

***

Вдвоём они быстро расправились с заданиями и уже вскоре сидели на полу перед телевизором, выбирая, что посмотреть. Антон опирался только на мнение Матюхина, практически не вступая в дискуссию: он не помнил ни одного фильма или мультика, что смотрел в своей человеческой жизни. Да и не слишком ему это было интересно — главное провести время с Вовой, посильнее втереться к нему в доверие, чтобы потом было легче выманить туда, куда нужно. Когда какой-то мальчишеский фильм, названия которого он даже не удосужился запомнить, наконец был выбран, тишину между ними заполнили голоса героев. Блондин не особо следил за сюжетом, предпочитая слушать комментарии мальчика. Тот, судя по всему, смотрел кассету уже не раз и с фанатизмом вещал ему о разных моментах. Его тактильность и тут дала о себе знать: расстояние, что было между ними, когда они только садились, значительно уменьшилось. И теперь мальчишка сидел очень близко, из-за чего их руки и колени соприкасались друг с другом. Возможно, поэтому, когда голос комментатора странно затих, Антон смог быстро это заметить. Сначала показалось, что Вова смотрел на него, но, чуть приглядевшись, Петров понял: тот смотрел куда-то за его плечо. Непонимающе обернувшись, он смог увидеть, что так насторожило мальчика. Окно. Незашторенное, большое, за стёклами которого ничего не было видно. — Ты чего? — он касается рукой чужого колена, привлекая внимание. Вова сглатывает, явно придя в себя, но продолжает не отводить взгляда от окна, словно боясь проиграть ему в гляделки. А затем поднимается с места, подходит и с шумом зашторивает, на мгновение задержавшись и вглядываясь в непроглядную тьму. — Я могу поделиться с тобой кое-чем? — тихо спрашивает мальчик, когда возвращается обратно на своё место и ставит фильм, дошедший почти до середины, на паузу. Он не замечает, как удовлетворённо блеснули глаза друга, слишком нагруженный своими мыслями, но замечает его немой кивок. Вова выдыхает, вытирая вспотевшие ладони о домашние штаны, отводит взгляд. — Мне… Мне фигня всякая мерещится, — начинает он издалека. — Как темнота наступает, приходят эти… Не знаю, кто это, но вроде дети в масках стрёмных. Они топчутся у меня под окнами, говорят со мной, представляясь друзьями. Он замолкает на секунду, вскидывая на молчащего собеседника взгляд. Ищет в его глазах что-то, а когда не находит, продолжает тише: — Один вообще недавно ко мне в комнату залез. Я так орал, что мать разбудил. Она… — Вова вскидывает руку, мимолётно прижимая ту к плечу. — Она не поверила мне. Его глаза заметно намокают в свете телевизора. От обиды, от злости. Антон почти с упоением следит за этим. Но когда понимает, что от него ждут хоть какой-то реакции, снова касается, укладывая свою руку поверх чужой на плече. — Я тебе верю, — твёрдо произносит блондин то, что так желает услышать его собеседник, слегка сжимая тыльную сторону ладони. — Хоть это и звучит странно. А что им от тебя нужно? — Не знаю… — Вова качает головой, растягивает губы в дрожащей кривой улыбке. — Спасибо тебе. — Ничего. Мы же друзья. Антон задумывается на мгновение. Идея рискованная, но, скорее всего, так бы и поступил любой другой человек, если бы желал помочь ближнему. — У тебя есть что-то такое, что ты мог бы показать своей маме, чтобы она поверила тебе? Вещь какую-нибудь, что они тебе принесли, или, не знаю… Сфотографировать их? Если было бы что-то, что подтверждало твои слова, веское доказательство, она бы тебе точно поверила. А учитывая нынешнюю ситуацию в посёлке, перестраховаться никогда не помешает. Вова вздрагивает, смаргивая пелену с глаз. Открывает рот, задумываясь. — Они ничего мне не приносили… Но… Полароид. У меня есть полароид! — он улыбается, а затем налетает на него, хватая за плечи и обнимая. Петров кривится, но поддерживающе хлопает его по спине. — Я могу сфотографировать их! Ты гений, Антон! Ты знал это? — Нет, но теперь знаю, — блондин улыбается, а затем отводит взгляд, произнося самое лживое, что успел придумать: — Ладно, мне уже домой пора. Я не предупреждал родителей, что после школы так задержусь. Вова заметно грустнеет, но послушно кивает. Провожает его до входной двери, терпеливо дожидается, когда он оденется, и на прощание машет рукой, закрывая за ним дверь. Когда Антон отходит достаточно далеко от дома, он останавливается, вдыхает морозный воздух и негромко приказывает укрывшимся в тенях зверятам: — К дому сегодня даже близко не подходить.