В поисках того самого

— Антон! Вова врывается в класс ураганом, толкая дверь чуть ли не ногой, из-за чего сидящие в кабинете одноклассники косятся на него. Антон медленно поднимает взгляд от листа, на котором медитативно выводил ручкой всякие символы, выпрямляется и сосредотачивает взор на знакомом, что уже торопливым шагом равняется с их партой. Вова выглядит до неприличия жизнерадостным, приземляясь на стул рядом, отчего тот скрипит ножками, и устраивает рюкзак на коленях. — Помнишь, о чём мы вчера говорили? — шепчет он, широко раскрыв глаза. Блондин молча кивает, наблюдая за тем, как мальчик достаёт из сумки учебник и тетрадки. Движения его немного резкие, нетерпеливые, а подозрительно блестящие глаза наводят на самые разные мысли. Что же его так взбудоражило? Неужели зверята ослушались приказа и снова приходили к дому? Или, может быть, он всё-таки успел сфотографировать кого-то из них вчера, до того, как Антон увёл его в лес, до того, как всё случилось? Тема вчерашнего, и вновь поднявшегося сейчас, разговора скользит змеёй, оборачивается вокруг шеи петлёй, и внутри всё холодеет. Но он же велел не приближаться к дому! Да и зверята всю ночь были с ним. Неужели кто-то улизнул, а он и не заметил? — Так вот… — Вова ещё секунду копается, не замечая, как с лица собеседника спадает напускная расслабленность, как в глазах появляется что-то напоминающее лёд. И как взгляд становится нечеловеческим, приносящим то самое вымораживающее до самых костей чувство. Наверное, если бы заметил, точно бы сравнил с теми существами за окном, что видит каждую ночь. — Смотри! Наконец, из недр портфеля показывается то, что он так долго скрывал. И, к облегчению зайчика, это не фотографии, на которых запечатлены его друзья. Это полароид. — А зачем ты принёс его сюда? — лёд в глазах медленно тает, как сахар в горячем чае, сменяясь интересом. Вова молчит, растерянно оглядывая чудо техники. — Тебе показать… — пожимает он плечами, улыбаясь. За прошедшее время Антон уже несколько начал понимать мальчика, и сейчас ситуация не была исключением. Это не было попыткой похвастаться, это было скорее… Что-то присущее только детям. Вот смотри, какая у меня игрушка! Теперь на меня, возможно, обратят внимание! А для Вовы внимание сейчас важно. И в его руках находится такая игрушка, которая в будущем несомненно может ему это обеспечить. Стоит ли говорить, что Петрову явно это не нужно? Поэтому он поворачивается всем корпусом к собеседнику, локтем упираясь в парту и подпирая ладонью щёку: — И им? — Антон не называет имён, но глазами указывает слегка в бок, зная, что за всем этим наблюдают хулиганы. — Не боишься? Вова смотрит на него с ещё большей растерянностью, и искорка веселья потухает в его глазах. Он хмурится. — Но… Я Роме ничего не должен… — лепечет мальчик, прижимая полароид ближе, как ребёнок обнимает по ночам мягкую игрушку в надежде, что она защитит его от монстров под кроватью. — Роме? — Антон переводит взгляд на окно так же быстро, как и меняет тему. — Разве не Семён главарь? — Нет, что ты! — качает головой Вова, немного расслабляясь. Предыдущий разговор ему явно не по душе. Антон коротко хмурится. Медведя, по словам мальчика, даже старшеклассники боятся, но лидером всё равно является не он, уступая это место Пятифанову. Довольно удобно, если так подумать. Семён — кулак, грубая сила, которую все видят и которой все боятся, а Рома — мозг, теневой правитель, который дергает за ниточки, оставаясь в стороне. Что ж, тем интереснее будет сломать эту конструкцию. Сначала выбить кулак, а потом добраться и до того, кто им управляет. — Но всё равно, — снова принимается нагнетать он, — у Семёна на меня зуб. Вдруг и ты под раздачу попадёшь… Звучит почти как забота о ближнем, но, если присмотреться, таковой и близко не является. Хорошо, что Вова между строк читать не умеет. — И что мне делать? — совсем отчаянно задаётся вопросом Матюхин, пряча полароид обратно в сумку. — Мне некуда его деть… На уроках ещё ладно, но на переменах-то? — Если куда-то идёшь, носи с собой, — пожимает плечом блондин. — А почему не оставить в рюкзаке? — А если Бабурин заставит меня украсть его? Или сам украдёт и на меня свалит? Мне не поверят, а Катя подсобит, чтобы наверняка так и вышло. Антон отбивает каждый вариант точно, как мячики, загоняет Вову в угол. И Матюхин — в прямом и переносном смысле — загоняется. Падает духом, теряя тот запал, что был ещё пару минут назад. Идея прийти с фотоаппаратом в школу ему уже не кажется такой замечательной. Он запускает руки в волосы, упираясь лбом в деревянную поверхность парты. — А если и на меня нападут? — бубнит он оттуда. Антон мимолётно скалится. Нападут. Ещё как нападут. Он-то уж подсобит. — Попробуй показать зубы, — с притворным сожалением советует он. — Может, и отстанут. Глупо, конечно, но меня же пока не трогают. Лают, да, но не кусают же. — Не знаю… — убито шепчет Вова с парты. Школьный звонок не даёт Петрову ответить. На уроке дают контрольную работу по прошлой теме, которую Антон, естественно, знает. Матюхин, со скрипом, но тоже. Вчерашние задания, несмотря на то, что его не было в школе, блондин ему объяснил. Может, даже на четыре вытянет.

***

На переменах они с Вовой почти из класса не выходят. Сидят, болтают. К Антону иногда подходят одноклассники с просьбой нарисовать их — после того, как Матюхин подсобил в их знакомстве, блондин быстро прослыл по классу как художник — кто просто так, за спасибо, кто-то за угощение. И Антон рисует, что делать-то ещё? Каждый штрих, каждая линия — это не просто рисунок. Это изучение. Он смотрит на их лица дольше, чем любой другой, он запоминает каждую чёрточку, каждую тень, каждое выражение. Они думают, что позируют для портрета, а на самом деле — выдают себя с головой, сами того не замечая. Уголки губ, прищур глаз, то, как они держат голову — всё это рассказывает о них больше, чем любые слова. Антон собирает эту информацию, как коллекционер, раскладывает по полочкам в своей памяти, чтобы потом, в нужный момент, использовать против них же. А сам продумывает, как бы к Медведю подобраться. Если у Вовы полароид останется, странно будет, что звери приходить перестанут. Вот он и придумывает всякие отмазки после уроков: «Мне в библиотеку надо, сестре книгу взять», «Я пойду, выйду», чтобы потом в коридоре выбирать такие пути, чтобы точно на глаза хулиганам попасться. Медведь мальчик умный и на четвёртый раз его мельтешения перед глазами прижимает к стенке. Рычит сквозь зубы раздражённо, бьёт кулаком рядом с прижатой к ней головой, словно промазывает, и цедит громко: — Чё ты тут трёшься? Семён по телосложению крупный, он таким образом его почти всего своим телом закрывает от любопытных глаз — хотя уже никто почти не обращает на это внимания, лишь отводят глаза и идут дальше. Но осторожность никогда лишней не бывает, тем более «друзья» его всегда следят за происходящим. — Отбери у Вовы его новую игрушку, — приказывает Антон тихо, пристально вглядываясь в серые глаза напротив. Бабурин еле различимо меняется в лице, будто они местами поменялись и это блондин его у стены зажал. И смотрел он так, хоть и был ниже, но всё равно будто сверху. Заминка не длится долго, Семён фальшиво гогочет, но отходит, завершая разговор колкостью, и возвращается к друзьям. Бурят улюлюкает, и лишь Рома молчит, продолжая смотреть на Антона. Блондин поправляет очки, коротко смотря на него в ответ. Во взгляде Пятифана что-то странное. Будто догадался, что это всё спектакль, увидел, что он совсем не милый мальчик, разглядел то, какую ношу он носит на своих плечах. Но уверенности на все сто процентов у него нет. Петров первым прекращает эти гляделки, уходя, но спиной продолжает чувствовать чужой взгляд. Когда ощущение пропадает, он всё же позволяет себе остановиться посреди коридора и обернуться, нахмурившись. Волк чует Волка. Даже если один из них пока не знает, кто он на самом деле.

***

Медведь понял приказ предельно чётко — Антон понимает это, когда Вову посылают за журналом и тот, заранее повесив полароид на шею точно ярмо, выходит из класса. Семёну даже знака не надо, он сам расталкивает дружков, кивая на закрывшуюся дверь, а затем поднимается с места, выходя в коридор. Петров демонстративно оглядывается, задерживая взгляд на тех, кто наблюдал за ним, и на пустующем стуле Вовы. Якобы нервно выстукивает по парте пальцами, а затем тоже встаёт. Ребята находятся быстро, хорошо, что они не так далеко ушли, предпочтя зажать одноклассника в закутке у класса. Даже на стрёме никого не было, что позволило Антону незаметно подслушивать происходящее. Он прикрывает глаза, прислушиваясь не только к словам, но и к тому, что скрывается за ними — к интонациям, к ритму дыхания, к тому, как звучат голоса, когда их обладатели уверены, что их никто не слышит. Рома растягивает слова с наслаждением — он получает удовольствие от собственной власти, смакует её, как леденец. Семён дышит тяжело, но ровно — исполнитель, ждущий команды, не проявляющий инициативы. А Вова… Вовин голос звенит так, как звенит натянутая струна перед тем, как лопнуть. Ещё немного — и он сорвётся. Антон знал этот звук. Знал, что за ним последует. И ждал. Да, зверем Вове не быть, но… Может, сейчас хоть что-то покажется. — А зачем тебе эта хрень? — услышал он голос Семёна. — Писюн свой фоткать? — Антон невольно приподнимает бровь. Голос определённо принадлежит Роме, и даже смех его шестёрок не мешает определить это. — Совсем тебя испортил этот городской, на, — шепелявит Бяша. — Это не так! Антон мой друг! — о, а этот голос точно Вовин. Дрожащий, срывающийся. — Фотик гони! — начинает напирать Семён, и Антон понимает: сейчас его выход. Он расправил плечи, нацепил на лицо выражение решимости — то самое, с которым слабые, но отчаянные бросаются на защиту друзей, заранее зная, что проиграют, — и шагнул из-за угла. Зверь внутри него скалился в предвкушении, но снаружи был только Антон Петров. Новенький. Художник. Друг Вовы. Мальчик, который не умеет драться, но почему-то всё равно лезет в пекло. Идеальная маска. — Трое на одного как-то нечестно, не думаете? — непринуждённо говорит он, появляясь из-за угла и привлекая к себе внимание. Мальчишки хмурятся, оглядываясь на нарушителя идиллии, но стоит им понять, кто перед ними, как раздражение перерастает в злобу. — Потеряйся, Тошка, пока не получил, — цедит Пятифан, засовывая руки в карманы спортивок. Он говорит нарочито спокойно, оглушающе холодно, но его глаза смотрели на него с аномальной яростью. — Нет, — Антон сжимает руки в кулаки. Да так, что короткие ногти впиваются в ладони, оставляя ранки-полумесяцы. Голос не дрожит, его самого не трясёт, но кровь ощутимо закипает, густеет и несётся под кожей, как жидкий огонь. Звериная сущность внутри него рвётся наружу, требуя ответить на вызов так, как подобает Вожаку — быстро, жестоко, без колебаний. Разорвать глотку, втоптать в снег, показать, кто здесь настоящий хищник. Но Антон держит её на коротком поводке. Рано. Слишком рано. Сначала нужно, чтобы Рома созрел, чтобы его собственная звериная природа начала пробуждаться, чтобы он сам сделал шаг навстречу. А для этого придётся терпеть. Придётся играть роль слабака, который не может дать сдачи. Придётся позволить им думать, что они победили. Победить Пятифана ему будет не то чтобы трудно — особенно если он возьмётся за дело всерьёз и скинет с себя эту осточертевшую маску — но, чёрт возьми, рано. Поэтому, когда Рома подбирается совсем близко и хватает за рубашку, резко прописывая кулаком в живот, Антон позволяет себе пропустить удар. А ведь он мог бы уклониться. Мог бы перехватить руку, вывернуть запястье, ударить в ответ — быстрее, чем Рома успел бы моргнуть. Тело помнило, как это делается, даже когда разум приказывал ему забыть. Мышцы напряглись, готовые среагировать, и Антону стоило неимоверных усилий заставить их остаться в покое, принять удар, согнуться, изображая беспомощность. Это было похоже на то, как если бы он сам себя душил — медленно, мучительно, зная, что в любой момент может отпустить, но не позволяя себе этого сделать. Его сгибает пополам, а воздух вылетает из лёгких, из-за чего он дёргается всем телом. Глаз он чудом не зажмурил, хотя очень хотелось, поэтому смог увидеть сквозь пелену, как оскалился на Пятифана Медведь, но Антон останавливает его взглядом. Не лезь. И Семён слушается, сменяя оскал на кривую усмешку. Сейчас для трёх не ведающих о ситуации зрителей он просто слабак, решивший построить из себя героя. Пусть думают, так даже лучше. Антон тяжело дышит, но Рома, похоже, решил остановиться на одном ударе. Поэтому он отпускает его, позволяя осесть на пол, а сам подходит к Вове. Тот, дрожа и заливаясь слезами, стягивает с шеи полароид, протягивая хулигану. — Будем считать это моральной компенсацией, — кидает Пятифан прокуренным голосом, а затем, заранее забрав фотоаппарат, точным ударом бьёт Матюхина в скулу, отчего тот вскрикивает. — Пошли, пацаны. Вместе они проходят мимо, посмеиваясь, и Петров остаётся один на один с плачущим Вовой. Распрямиться тяжело, лёгкие разрывало на части от боли, и каждый вдох давался с огромным трудом, но блондин делает это, держась за болезненное место. Шумно сопя, он приземляется рядом с другом по несчастью, прикладываясь затылком о стену. Такое простое действие, казалось, забрало последние силы — настолько ослабленным он себе казался. И хоть проигрыш без боя не был чем-то невероятным, но внутри всё отчего-то ликовало. Не от боли. Не от унижения. От предвкушения. Потому что каждый такой удар, каждая такая победа Ромы — это ещё один шаг к его падению. Чем выше он взлетит, чем сильнее поверит в свою непобедимость, тем больнее будет падать. Антон знал это по себе. Знал, как самоуверенность ослепляет, как она заставляет терять бдительность, как она превращает охотника в жертву. Рома уже на крючке. Осталось только подсечь. — Почему ты заступился за меня? — шмыгает носом Вова, прижимая ладонь к скуле. — Я же ведь никогда… Он замолкает, поджимая губы, а на глазах выступает новая порция слёз. — Поэтому и заступился. По себе знаю, каково это — получать ни за что, и как неприятно, когда все это игнорируют. Мальчик молчит долгие минуты. Смотрит на него с неверием. А затем яростно трёт глаза руками, вытирая влагу, отчего те краснеют. — В следующий раз я ни за что не проигнорирую, — зло обещает Матюхин, на что Антон коротко и без веселья смеётся, доставая из кармана конфеты — не те, что давали ему одноклассники за рисунки, а те, которыми одаривал перед смертью детей Хозяин — протягивая другу по несчастью. Среди содержимого в разноцветных фантиках обязательно есть та, которая мальчику нравится. — Договорились. Вова вымученно улыбается, но конфету берёт. Антон смотрел, как мальчик разворачивает фантик — красный, с золотыми полосками, — как кладёт конфету в рот, как его лицо на мгновение становится почти счастливым, почти детским, почти таким, каким оно должно было быть всегда, если бы не мать, если бы не школа, если бы не весь этот мир, которому на него было плевать. Антон знал, что эта конфета — не просто сладость. Угощение Хозяина — это всегда знак. Метка. Обещание. Но чего именно — стаи или жертвы — он пока не знал. Это решится позже. Там, в лесу, когда Хозяин посмотрит на Вову своими белёсыми глазами и вынесет вердикт. Антон, глядя на мальчика, чувствовал… Ничего. Почти ничего. Только лёгкую горечь, похожую на привкус старой крови во рту.

***

Вова всегда задавался вопросом, что такое Счастье. Он спрашивал об этом у воспитателей в старом детском саду, у учителей в начальной школе, выпытывал у одноклассников и пытался у мамы. Каждый отвечал по-разному, но в основном это было что-то вроде: «Счастье — это светлое чувство, испытываемое в приятные моменты жизни». Или «день рождения, когда дарят подарки». Или «когда проводишь время с друзьями или получаешь хорошую оценку». Но больше всего его поразил ответ мамы, который он запомнил и уяснил на все годы жизни. Тогда она смотрела на него с ненавистью — ну, может, просто небольшим презрением, ведь ненависть это слишком много для него, маленького, — а каждое её предложение будто выжигало клеймо на корке мозга и сердце: «Я была бы счастлива, если бы не рожала тебя». Нет, кажется, то была определённо ненависть — смотрит он в глаза насмешливой и изуродованной реальности. И от этого осознания в горле встаёт ком до удушья, а внутренности тонут в раскалённой лаве. — Мам, ну почему ты меня не любишь? За что так ненавидишь? В чëм я провинился? Ему ведь тоже хотелось детских сказок перед сном и какао в постель с утра. Хотелось тёплых объятий и любви. Ну что за несправедливость, какого хуя кому-то можно, а ему нельзя? И, казалось бы, он должен был вырасти злым, второй копией Пятифана, полностью оправдывая слухи старушек, что иногда шептались друг с другом, когда встречались у ларька с хлебом или шли за водой на колонку. И ведь он пытался в одно время… Ему тогда, лет восемь было? И он, как и любой другой мальчишка на селе, из веток делал себе различное оружие. Одной из таких оказалась рогатка. Он с ней не расставался несколько дней, стреляя то по пустым банкам, то по чужому забору. А потом как-то сидел на скамейке у дома и заприметил собаку, которая просто проходила мимо. И… Чёрт его знает зачем… Собака тонко, пронзительно взвизгнула и отбежала от него, поджав хвост. А затем, остановившись, обернулась и посмотрела ему в глаза. И не было в том взгляде ни злости, ни обиды. Ей просто было больно, и она не понимала — за что? Вова тогда в тот же день рогатку и выбросил, а ночью потом долго ревел в подушку. Но взгляд собачий так и не забыл. Так он и понял, что ему не нравится доставлять другим боль только потому, что его недолюбили в своё время. Поэтому он стал улыбаться. Всегда. По поводу и без. Даже когда плохо. И Счастье его — маска, крепкая. Такая, идеально скрывающая забитого жизнью и судьбой ребёнка. Вова с этой маской сжился — да так, что, кажется, иногда забывал, что это всё-таки маска. Вова ведь на самом деле не любит своих одноклассников. Все они жестокие, пусть и не бьют. Все они привыкли вешать ярлыки друг на друга, оценивая по каким-то своим критериям, хотя ещё не общались и не пытались даже понять, кто перед ними. Все они закрывают глаза, скрывая за веками презрительные взгляды, и отворачиваются с безразличием. И когда он так же поступает, когда над Антоном начинают издеваться, Матюхин начинает себя ненавидеть.. Ему до чёртиков стыдно, отчего он бьётся лбом о исписанную дверцу кабинки, закрывшись изнутри. Ему хочется разбиться на тысячи маленьких кусочков, как зеркало в ванной дома, и больше никогда не выходить наружу. Потому что знает, что он такая же лицемерная мразь и гнусная сволочь, как и все те, на кого он навесил ярлыки. Но Антон не осуждает. Может, где-то глубоко в душе, да, но вслух ничего не говорит. Лишь просит показать школу и хлопает по плечу. А потом приходит к нему домой. И хоть они дружат не так долго, Вова решает открыться. Приподнять маску перед человеком, которому доверяет. Показать частичку себя вкупе со своими демонами и проблемами. Даже про детей в масках смог рассказать, пускай и с дрожащими руками и страхом. И Антон доверие оправдал — не высмеял, а даже поддержал советом, хотя бы как-то уменьшая ноющую боль в теле… Он ничего почти не знает о Петрове, но теперь, когда он мечтает о мире, где никто никого не осуждает, не бьёт, и где вообще никому больше не больно, блондин всегда рядом. Как друг. Настоящий и самый первый в его жизни. Воспоминания о нём вселяют уверенность. И пусть рядом нет полароида, сегодня он планирует узнать, зачем эти странные дети приходят к нему под окна. И завтра он тоже не струсит. Он вступится за блондина, пусть и побьют. Когда в стекло раздаётся первый стук, Вова вскакивает с кровати и рывком подходит к окну, распахивая шторы. И чуть не отшатывается, когда видит бледное лицо, прижавшееся к стеклу, не сразу понимая, что это всего лишь снежок. Сглотнув, он смотрит вниз, во двор, где его уже ждут дети всё в тех же масках. И среди них кто-то выделялся. Вова присматривается и с удивлением узнаёт Антона. Тот смотрит на него снизу вверх и призывно машет руками, точно так же как и он когда-то махал ему, когда увидел в окне школы. Так как Вова уже заранее был одет в тёплую одежду, он ни секунды не мешкает, сразу же спускаясь вниз. От холода дыхание перехватывает, а колени начинают мелко трястись — температура была самая настоящая, зимняя. Такая, что непременно вернётся домой с красными щеками и носом, а потом ещё некоторое время будет отогреваться возле батареи. А вдруг это не Антон? — останавливает его вдруг мысль. — Вдруг показалось? — Вова! — но нет, Петров действительно выходит ему навстречу. Матюхин смотрит на него секунду, а затем, вытянув руку, тычет пальцем в чужой пуховик. Антон склоняет голову к плечу, как любопытный зверёк, косится на его действие. — Ты чего? — улыбается он. — Настоящий я. Вова тоже улыбается, а затем обращает внимание на детей, что стоят за спиной друга, смотрит на них настороженно. Лиса, медведь и сова. Костюмы у них были сделаны искусно — видимо, из настоящих перьев или меха. Только непонятно, как крепятся к лицам маски. Да и уверенности в том, что это действительно дети, не было. — А, это, — Антон оборачивается, а затем ему кивает. — Они нормальные, просто играют так. Хочешь, познакомлю? — Давай, — получается совсем хрипло, и свежий воздух почему-то душит, как самый густой дым. — Смотри, это Лиса-Алиса, Медвежутка и Сова, — дети поочерёдно приветливо машут руками, и Вова неуверенно кивает в ответ. — Чего ты такой напряжённый? — протянула вдруг Лиса. Голос у неё был приятным, тягучим, со сладкой ленцой. Но совсем не подходил к её холодному взгляду. — Мы тебя не съедим. Дети тихо зафыркали, точно услышали шутку. — Ты… Ты ко мне в комнату недавно залезла. Зачем? — Мы тебя целую неделю поиграть звали, а ты ни в какую. Антон, вон, сразу вышел. Так вот, значит, почему их вчера не было. Хотя он их и ждал. Вова переводит непонимающий взгляд на друга, на что тот лишь неловко жмёт плечами. — Мне было интересно, — оправдывается он, а затем хлопает в ладоши. — Ладно. Мы хотим в снежки на поле поиграть, пойдёшь с нами? Вова смотрит на Антона ещё более удивлённо. Друг до этого, когда он его звал поиграть после уроков, никогда не соглашался. Но, с другой стороны, там всегда была опасность в виде Семёна и Пятифана, а сейчас… Сейчас их нет. — Пойду, — уверенно кивает Вова. Вообще, казалось, что рядом с Антоном он готов идти куда угодно, да и не так с ним страшно. Порой он выдавал такие вещи или смотрел таким взглядом, особенным, что создавалось впечатление, что он взрослый, по ошибке запертый в теле его ровесника. Но это почему-то не пугало. А совсем наоборот — создавало впечатление, будто Петров его старший брат. — Тебе понравится! — обещает ему Антон, улыбаясь ещё шире и уводя за собой со двора. И Вове действительно понравилось. Они резвились, кидались друг в друга снегом, смеялись, и новые знакомые обращались с ним хорошо. Не оставляли в стороне, всегда заводили такие темы, которые он мог поддержать. И теперь он дрожал не от страха или холода, а от охватившего его странного веселья. Рядом с ними он улыбался не как механическая кукла, и даже голос будто немного изменился, превратившись из выцветшего, как старое полотенце, забытое на растянутой бельевой верёвке, в бойкий и звонкий. Сейчас Вова был по-настоящему Счастлив. На следующую ночь прогулка повторилась, но в этот раз Антон повёл их в лес. Вова без вопросов следовал за другом и, слишком увлечённый рассматриванием то ветвистых деревьев, то луны, что, казалось, даже светила им ярче, не слишком обращал внимания на то, как Петров хмурился, оглядываясь на зверят. В этот раз они предпочли больше находиться в тени, либо же позади них, точно прячась от прямого рассматривания. Лишь их тяжёлое дыхание и хруст снега позволяло знать, что они рядом. А вот то, куда, точнее к кому, его привёл Антон, Вове уже не слишком понравилось. Это было странное, огромное и лохматое существо с козлиными рогами. И оно уверенно шло прямо к тому месту, где они остановились. — А-антон? — заикаясь и дрожа, промямлил мальчик, пытаясь обернуться на друга. — Не бойся, — шепнул ему Петров, стоя позади и крепко держа за плечи. — Это Хозяин леса. Сердце звонко треснуло по рёбрам, обрываясь вниз, а в глазах на секунду потемнело. Об этом существе он слышал лишь байки да страшилки. — Антон, — панически шепчет Вова, напрягаясь всем телом. — Я не хочу, Антон! — Тихо, — приказ от друга, звенящий сталью и напускным спокойствием, кажется, слышен по всему лесу, и Матюхин действительно замолкает. Даже не дышит. Козёл тем временем подошёл совсем близко. Теперь он не казался выше елей, но всё равно выглядел пугающе. Не имеющий ни шанса сбежать, ни закричать, Вова зажмурился, когда чёрный силуэт вплотную приблизился к нему. Светло-серое превращается в чёрное, извещая, что свет загородили. Обжигающее дыхание коснулось выглядывающих из-под шапки волос, а затем сменилось чем-то влажным и скользким. До паникующего мозга быстро дошло, что незнакомец, чёрт возьми, лизнул его. — Угоще-е-ение, — проблеял Хозяин леса. — Бе-е-ери. Хватка на плечах ослабла. Что-то с тихим хрустом начало падать на снег. А Матюхин так и продолжал стоять, ни жив ни мёртв. Привычная маска разбилась вдребезги, оставив выражение предистерического ужаса. — Бе-е-ери, — повторил Козёл. Мальчик приоткрывает один глаз, только сейчас замечая, что снег под ногами усыпан различными вещами — это были конфеты, игрушки, что-то ещё. Но брать их не хотелось. — Бери, если предлагают, это невежливо, — раздаётся строгий голос Антона над ухом, про которого он уже успел даже позабыть. И Вова, дрожащими руками, схватил то, что было ближе всего. Этой вещью оказался какой-то зелёный автомат, чуть ли не первая мечта каждого парнишки в селе. Он прижимает игрушку к себе, дёргано кивая головой. — С-спасибо. Наконец он смог обернуться к Антону. Тот, отпустив плечи, недолго сверлил взглядом подарок, а затем посмотрел на него, кивая. — Вот и всё, а ты боялся, — улыбается он. Но его тон голоса… Был странным. — Пойдём, я тебя провожу. Он не ждёт ответа, тут же хватая под локоть и уверенно уводя куда-то через лес. Вообще непонятно, как он тут ориентировался, ведь приехал только две недели назад, но от страха Матюхин был готов следовать куда угодно, только бы подальше от того зверя. — Т-ты п-почему не п-предупредил? — заикается мальчик. — Я чуть со страху там не помер! — Ну не помер же… — безразлично кидает Петров, даже не смотря на него. — А предупредить я никак не мог. Иначе бы ты не пошёл. — Конечно, не пошёл бы, — бубнит Вова, сглатывая. Теперь лес ему не казался таким волшебным. Теперь он нагонял ужас, особенно когда знаешь, что может притаиться в его темноте. Он желает как можно быстрее выбраться отсюда. Но вместо этого — запах. Ржавый, железный, с примесью чего-то сладковатого, тошнотворного. Он ударил в нос, перебивая даже морозную свежесть леса. Вова не мог узнать этот запах, но от него всё внутри сжалось в ледяной комок. А потом деревья расступились — не так, как раньше, когда они шли сюда, пусть тёмные и чужие, но хотя бы знакомые по очертаниям. Теперь они расступались иначе, тропа уходила куда-то вбок, а впереди, за густым ельником, угадывалось что-то приземистое, чёрное, прямоугольное. Вросшее в землю, будто стояло здесь всегда — ещё до того, как выросли эти сосны, до того, как появился посёлок, до того, как сюда пришли люди. Вова сначала не понял, что это. А когда понял — ноги сами собой перестали слушаться. Гараж. Тот самый, чёрный, про который страшилок ещё больше ходит, чем про Хозяина леса. А Антон, будто не замечая, продолжает тащить дальше, и мальчик хватает его резко за плечо, разворачивая к себе. — Антон, нам не надо туда, — шепчет Вова. — Почему? — друг улыбается, знакомо склоняя голову к плечу. — Ты что, не знаешь страшилки про гараж? — голос едва не срывается на крик. — Знаю, — и снова его этот безразличный и абсолютно не заинтересованный тон. Вова отпускает чужое плечо, новым взглядом окидывая одноклассника. Тот стоял прямо, как лом проглотил, но выглядел как сама смерть, провожающая сегодня свой последний день. Или провожающая кого-то. — Антон? — настороженно зовёт Вова, медленно отступая. Хотя так хочется ринуться со всего маха назад. — Мы голодны, — игнорируя зов, вникуда произносит незнакомец. Его глаза недобро сверкают, и звериный рык, что раздаётся совсем рядом, вторя голосу, разверзают в неприютной мгле чистый, немой и чёрный ужас, достойный худшего ночного кошмара. — Пожалуйста, скажи, что это шутка, — умоляет Вова, полными страха глазами буравя железную постройку. — Скажи, что ты просто так нехорошо шутишь. — Это не шутка, — но Антон не говорит того, что он так хочет услышать. Он обрывает каждую призрачную ниточку надежды, как совсем недавно в классе. И с этими словами весь пазл за секунду складывается в голове, открывая одну страшную истину… Дыхание, неровное и испуганное, растерянно срывается с губ, будто шёпотом, мольбой повернуть время вспять. …Всё было ложью. Каждая улыбка — ложь. Каждое слово, каждый взгляд, каждое воспоминание, созданное за две недели. Их дружба. Всё обман. А настоящий Антон — вот он. — Нет… Нет… Пожалуйста, — Матюхин пятится, а затем с громким всхлипом разворачивается, пытаясь убежать. — Нет! Он выбрасывает пластиковый автомат из рук, бежит по сугробам, но ноги вязнут в снегу, будто в зыбучем песке. Вова бежит к деревьям, но их пушистые ветки будто склоняются к самой земле, не давая протиснуться сквозь них. А затем путь преграждает ещё и Лиса. Она двигается дёргано, хаотично, а затем вдруг припадает на четвереньки, широко оскалившись, отчего из-под прорезей маски засочилась вязкая слюна, капая в снег. Совсем как настоящий, ревёт медведь, раскрыв пасть. Сова неожиданно налетает сверху, отчего он шлёпается спиной на землю. А ведь вчера она так же налетела на него, но тогда это ещё не было нападением, а они радостно смеялись. Страшно. Ему слышится бешеное рычание, чудятся ошалелые красные глаза и игольчатые вздыбленные шкуры. Он пытается пятиться на заднице к деревьям, но Звери хватают его за что придётся — кто-то смыкает зубы на ноге, кто-то на руке — и тащат по снегу обратно, под ноги к Антону. Вова смотрит на него снизу вверх, взор размывается от слёз, он отчаянно машет головой, пытается выбраться из мёртвой хватки, но не может. — Антон, не надо, прошу, Антон, не надо, — повторяет он как мантру. Пытается достучаться, вызвать хоть каплю сочувствия. — Тшш… — но Петров лишь ловко седлает его, зажимая рот ладонью. Принюхивается словно сочувственно — защищает животной заботой. Будто не понимает, почему ему так страшно. Вова вопит ему в ладонь, когда свободной рукой Петров ловко расстёгивает ему молнию на пуховике. Ветер залезает под раскрытую одежду, облизывает кожу ледяным языком, отчего он трясётся всем телом. — Я попрошу Хозяина убить тебя быстро… — шепчет ему как в бреду блондин. — Ты даже не успеешь ничего почувствовать. — Нет, нет! — воет мальчик, дёргая ногами, отчего снег забивается в сапоги. Антон смеряет его недовольным взглядом. Глаза его горят красным. — Ты здесь всё равно никому не был нужен. А там ты будешь счастлив. Всегда. Нет, я тебе не верю! Я маме нужен! Она любит меня, любит! — Нет, не любит. И ты сам это прекрасно знаешь. Матюхин жмурится. Он не раз наблюдал, как Антон держится — спокойно, отстранённо, будто всё, что происходит вокруг, его не касается. Даже когда Семён задирал его, даже когда Рома прожигал взглядом — Антон оставался невозмутимым. Это пугало Вову больше, чем если бы тот кричал или дрался. Потому что за таким спокойствием всегда что-то прячется. Что-то, чему лучше не выходить наружу. Теперь он знал, что именно. И от этого хотелось содрать с себя кожу. Чтобы не чувствовать. Чтобы не помнить. Чтобы никогда не знать того, что он узнал. — Тащите его. Хозяин идёт, — ощущение чужого веса пропадает, и Вова брыкается с новой силой, кричит, разрывая лёгкие: — Антон! Я думал, мы друзья! Антон! Гараж оказывается неожиданно гораздо ближе, чем когда они только подходили, и в один момент, уперевшись затылком в железный пол, Вова успевает увидеть, перед тем как захлопываются двери, перевёрнутого — из-за такого положения — улыбающегося и машущего ему на прощание блондина. Антон! Мирно спящий до этого в кровати мальчик резко подрывается, путаясь в одеяле. Крик из сна пугает — настолько он душераздирающий, истошный и пронзительный. От него сердце падает вниз, а по спине ползёт неприятный холодок. Рома вскакивает, на негнущихся ногах подбегая к окну. Казалось, кричали совсем рядом. Но на улице никого. Пятифан судорожно пытается понять, кому принадлежит голос, но ничего, кроме имени Петрова, не лезет в голову. Парень выдыхает нервно. Что это за хуйня была?