не обязан

том IV. акт I. сцена 1. чжун ли рассказывает про своих знакомых так, будто не знаком с ними.

чжун ли читает малышам сказку что якобы каждый из них кто старался непременно получит свою историю в большой пребольшой книге историй что происходит в той самой сказке славный герой еще и наверное главный отправляется в дальний путь тернии замки враги загадки все это не так страшно как расстаться с теми кого он любит но он же идет чтобы свершить что-то важное? чтоб победить что-то страшное? и вернуться с победой домой? а если на самом деле ну правда на самом деле он просто хотел уйти даже если очень сильно любил может ему было нужно что-то это новое новое счастье и новое горе и если там нужно кого-то встретить кого-то победить то пусть так и будет главное это вернуться обратно но в сказках конец иной невозможен обернется каждый в конце к истокам в реальном же мире герой наш был не главным и не бесстрашным но может хотя бы славным он оказался злодеем что встал на пути настоящего рыцаря идущего правда домой — от этого он главнее? — но наш злодей не желал иного чтоб вновь оказаться в месте где его любят лелеют зовут на обед и он оказался но все уже по-другому «его» самого больше нет а есть в мире такие герои геройствующие через боль через память прошедших веков чрез желание битвы с самим собой в далекой древности златокрылый король чей взор касаться пиршества не мог взял кисть бумагу и о покойных песню занемог его фонарь в ночи летящий был той звездой о празднике мечтающей и вдаль унес невыплаканные слезы о павших в пустошах и плотью превратившихся в цветок он растерял все части своего существованья осталось только белое лицо герой что вышел из несчастья опять в него вошел и в мире не было ни утешенья ни совета даже брахма касаясь его руки говорил милый мой как могу я одинокий твой стан разогнуть когда сам я как был порублен так в посмертии и стою? но тот фонарь из шелка отсыревшего летел превозмогая ветра дрожь летел к победам зовя героев возвратиться к ним домой все его гордость мечты желания славу все свои перья он готов был спалить в сати утопить в хуанхэ и уйти в нараку но он знал что у него есть долг и от этого никуда он от своего вечного горя в вечные муки не ушел и создал их наяву как наказание бедный крылатый скверны посланник сколько было героев все они шли с мыслью вернуться назад отныне им навсегда вход открыт в дворцы бодхисаттв вы спросите как будда мог обратиться в демона и я бы правда не назвал эту историю джатакой о ракшасе потому что герой ее и был героем не знавшим страсти не знавшим злобы обыкновенным якшей лишенным покоя тарталья послушал послушал посмотрел на детей хлопающих глазами на чжун ли с бледными щеками и спросил не заболел ли он так некстати ***       — ты правда заболел! не знал, что боги болеют. да я вообще о богах ничего не знал, получается… — тарталья мельтешил у чжун ли перед глазами расплывчатой тенью в полумраке холодной комнаты. — тогда… как тебя лечить? — аякс дотронулся до лба чжун ли, и тот закрыл глаза.       — мне достаточно сна.       — точно? ладно, тогда если что — я рядом.       чжун ли хотел улыбнуться, но что-то его остановило. что-то неприятно сдавливающее в груди. он не особо любил принимать свои слабости — как любой, кто должен всегда казаться сильным. ***

акт II. сцена 1.

усталость томилась в ребрах мешала сердцу биться веки не поднимались и шея не поворачивалась налитый свинец как тина тянет к земле нещадно устать значит уже напиться жизненным карнавалом устать это быть неспособным взяться за новое дело смеяться и быть веселым как она бы того хотела ютиться в утробе боли непризнанной и неприкаянной молчать значит быть в ссоре с собственным покаянием молчать значит выстроить баррикады тянуться рекою вниз на поверхность всплывают мечты-трупы запах один — пасти́с клыки заострить и больше на зов из ночи не вестись устать значит свыкнуться с болью боясь что-то уже изменить когорта ведомых отнюдь не кончалась ведущий их брел по полям и горам найти тот священный оазис что каждому сил бы придал и не было виноватых и не было б тех кто восстал та роль что досталась солдатам рабочим больным матерям важнее пути махавишну что к смертным спустился с горы куньлунь о том что там никогда он не был в легенды закрыт мрачный путь идущий за мною сильнее меня так истинно сложатся постулаты и бог в камень войдет как трель воробья крадется в забытые кем-то латы остаться бы там он желал навечно но кто-то тихо возле паперти молился боясь внести грязь в пыльный храм и тихо плакала капель о чуждом ей несчастье да так рыдала что сломалась пополам тот звук ее хрустальной смерти обрушил что-то глубоко внутри и может принесут ей ветры прощальный возглас тишины ***       тарталья смотрел на больного, спящего чжун ли и, не имея возможности с ним поговорить, вспоминал:       — только ты у себя будешь всегда. никто никогда не сможет позаботиться о тебе больше, чем ты сам. до самого конца останешься ты и только ты.       — а как же…       в самом деле, непоколебимость может быть только внешней, переживания — тонкий лед, провалишься под него — и начнется паника.       — я буду рядом до того момента… пока тебе нужен. верно, произойти может что угодно.       — но… вообще-то это мне страшно, что ты устанешь от меня и уйдешь.       чжун ли априори стал той отеческой фигурой, защитником, которую и требуют от бога. когда он понял, что не обязан, прошли тысячи лет отвественности и шейной боли. если бы он сломался, на его место пришел бы такой же несчастный. была только она одна, кто нес ответственность бóльшую, — и ни слова от нее по этому поводу не было слышно.       если гуй чжун позволила своему эмпатичному сердцу быть жилеткой другим… но если она не знала, то не хватит и вечности, чтобы вымолить у нее прощение. конечно, она бы сразу простила. но это неправильно.       — разве этого не я должен бояться?       к чжун ли никогда не были применимы такие слова как «ты же человек — нормально, если что-то не получается». нет, он всегда был за все ответственен.       — ты? почему?       несомненно в тейвате мог бы найтись человек или нечеловек, который бы подошел тарталье лучше: который бы заставил его забыть обо всех проблемах, как о неважном, и увел в закат беззаботного существования.       но чжун ли знает, что забыть — это вспомнить в кошмаре в грозовую ночь, вспомнить со вспышкой молнии; забыть не получится. он же рядом, чтобы помочь. эта ответственность гораздо, гораздо меньше, чем работа бога, и поэтому приемлема хоть на десять лет, хоть на сотню.       — я бы никогда не заключил невыгодную сделку. но ты не мой контракт. ***

акт III. сцена 1.

будто объятия опустели остался лишь обруч рук пустой и холодный не знающий доброго слова я хотел быть укушенным локтем хотел быть сбывшейся мечтой в этом очень очень негодном железном звоне старых ворот открывающих вход в теплый рай нам туда с тобой никогда не попасть теплые ладони с грубыми шрамами похожи на бумагу и отпечатки трав засушенных между листами нежное любовное письмо не дошедшее до своего адресата это вовсе не грустно и к сожалению понятно его лицо ответ который никогда не придет его глаза сургуча неживой блеск под печатью скрывающий сотню тайн его губы тонкая линия подписи в самом углу сжатая до бескровия сомкнутая в очередной загадке поцелуй это рана об острый край наивная и смешная но с неприятным осадком он касается скул обманутых ветром разрушает чужой покой и дрожат ресницы в кошмаре ласки в бреду боящиеся как огонь ***       смотрел и вспоминал.       — свобода — это не бояться смерти.       — а мне кажется, что свобода — это не бояться жизни. несомненно, ты… беспрецедентный случай: позволил себе умереть, а жить — позволил?       — а ты себе позволяешь жить?       — чжун ли, а организация своих похорон — это какой-то ритуал? это как-то помогает избавиться от желания умереть?       — я хоронил бога. и если я все еще здесь, значит… я не только бог. наверное, именно это я понял.       — вот как…       «а если… я похороню в себе того маленького мальчика, который не хочет… то, может… что-то изменится?..»       — чтобы обрести что-то новое, от чего-то старого нужно отказаться, верно? заменить. но, я думаю, от некоторых вещей необязательно отказываться — их можно, например, изменить.       — ну так, а тебе-то похороны нужны были, чтобы людей убедить или себя?       —как я заметил после, всем было сложно поверить. и мне тоже.       — но…       — если ты думаешь, что я решился на это спонтанно, — чжун ли улыбается, сейчас все это в прошлом, — от ответственности уйти непросто.       тарталья засыпает, держа ладонь чжун ли в своей руке. ***       тарталья касается плеча чжун ли, сидящего в цветах, и тот, погруженный в свои мысли, отшатывается:       — кто ты?       сердце тартальи неприятно сжимается, он смотрит на знакомое лицо, напуганное и опустошенное.       — что это за место? — спрашивает он, не сводя взгляда с чжун ли. или это моракс, хоть и выглядевший слишком потерянным для грозного бога. сбоку звенит ручей, едва слышно, как трава-светяшка от дуновения ветра. глазурные лилии распускаются под лунным светом.       чжун ли не отвечает — ему нечего сказать, он и сам не знает.       — я жду кое-кого. она должна скоро прийти. а что здесь делаешь ты?       тарталья давит улыбку, потом ему становится совсем невесело: скалы, в которые заковано цветочное поле, начинают будто сходиться. листья с широкого гинкго опадают в озеро, желтые, но еще не сухие.       — случайно забрел…       это внутренний мир чжун ли? или это его воспоминание? или какой-то потаенный уголок в сознании? тарталья опять вмешивается в дела прошлого — видимо, такова участь любить живущего тысячи лет.       он поднимает голову вверх — звезды не мерцают. но поле живое, совсем как настоящее. видимо, звезды чжун ли в тот момент совсем не заботили. но разве не их ход помог бы быстрее встретить ее? если только… если только ее звезда не погасла.       — случайно? — мысли тартальи прерывает голос чжун ли — совсем не такой, к которому он привык. чжун ли будто чего-то боится, не знает, куда себя деть — и что делать. тарталья помнит это чувство. но как помочь сейчас? как помочь этому чжун ли, если тарталья хотел помочь своему? но это он и есть, верно?       тарталья в курсе, кого он ждет. ему хочется сказать, что она не придет. но если чжун ли не знает об этом, то это не чжун ли. тарталья попал в момент истории самообмана, — как чжун ли мог говорить об электро архонте, если его существование идентично? рассказал бы о себе, чтобы тарталья знал, что делать. но может это и не чжун ли вовсе, а это его сердце — старое дерево гинкго, с которым разум не может установить связь. и вот оно-то не понимает.       что же делать? этот чжун ли его точно не послушает. аякс оказался сейчас сильнейшим из них двоих, но на ум ему не приходит, что делать. ему нужна помощь — а помощь он мог попросить только у чжун ли. теперь помощь нужна чжун ли.       — уходи, — просит чжун ли, и тарталья замирает: действительно… этому чжун ли не нужна его помощь. но тарталья не хочет разделять чжун ли на «его» и «не его».       — пойдем со мной, — говорит аякс, он надеется на неизвестную для себя реакцию чжун ли. чжун ли из нестоящего, такой уставший ждать, печально улыбнулся бы — растворявшимся во времени нитям судьбы, истончившимся спустя века. но этот чжун ли злится: хмурится, поджимает губы. поднимается ветер. аякс, звонко смеясь, падает в цветы, раскидывая руки — ну посмотри на меня, чжун ли, разве не я твоя звезда? узнай обо мне, не заглядывай в будущее, просто почувствуй. или нить еще не сплетена? нет, этого не может быть. она всегда была, только сейчас ты не можешь отпустить ту, которая больше не сияет. штиль.       чжун ли осторожно садится рядом.       — это она послала тебя?       тарталья касается его волос — так, чтобы чжун ли не видел.             …а она может?       — я же говорю: случайно забрел.       тут стало так спокойно, тонкий аромат лилий клонил в сон.       — мы знакомы? — чжун ли оборачивается, и аякс одергивает руку от его волос, заводя ее за голову. он случайно ломает стебли лилий, а они регенерируют быстрее любого тела божества. не любил ты ее? неужели? не можешь воскресить настоящую — создаешь подделку, не посмеющую умереть? не создавай мне такую же, пожалуйста… но, право… в тебе из настоящего уже ни одной надежды.       — моракс? — тарталья отыгрывается за секундную ревность, она сменяется весельем — видом чужого удивленного лица. — нет, на самом деле… нет.       — не играй со мной, — моракс не привык чувствовать себя дураком. обычно он тот — кто все знает, сейчас — что-то ему подсказывает — между ними какая-то пропасть, полуслепая неизвестность, которую он не сможет осветить, в которую даже упасть не сможет. — кто ты? отвечай.       какой грозный бог — это забавляет тарталью. он не боится, он видел выражение лица страшнее — спокойное, почти на грани смерти. это действительно страшно — не своя смерть, а его. поэтому тарталья понимает и моракса, и чжун ли.       — а если не отвечу? сразишься со мной? — аякс почти смеется (что-то вроде защитной реакции, верно? природу которой ты осознаешь после), а материализованное копье холодит его горячую шею. а это что-то новое… вспыльчивый, нетерпеливый, безжалостный бог… тот, с кем тарталья хотел сразиться, первый раз отправляясь в ли юэ.       тарталья перекатывается из-под копья и вскакивает, призывая клинки.       — так ты простой человек? какая досада… — чжун ли, заметивший яркий глаз бога тартальи, убирает копье. тарталья готов обратиться демоном бездны, только бы моракс не поворачивался к нему спиной, обозначая конец не начатой битвы.             ну нет…       — человек? может я… — тарталья хотел сказать «адепт» — но разве чжун ли не их предводитель? хотел сказать «путешественник из другого мира» — а разве тем доступны силы тейвата? только исключениям, конечно. — …дух? демон? бог?       — если ты знаешь, кто я, то также тебе должно быть известно, что распознать энергию живых или неживых существ для меня не так уж и сложно. вопрос в том, как ты попал сюда… тем более являясь человеком. поэтому я искал этому объяснения несмотря на твою энергию. да, что-то в тебе есть… не только глаз бога, еще какая-то сила. что это?       — сразимся — отвечу, — аякс не готов сдаться.       — лучше покажи, — тарталья блокирует удар нефритового меча и распахивает глаза от восторга. этот чжун ли еще не выработал щит к уговорам.       да! да! наконец!       — да! — тарталья подскакивает на кровати.       что?       — нет… — он хватается за голову.             да почему?!       насколько же его бог беспощаден… в желании защитить — что даже свое сердце, в которое любому закрыт путь, готов усмирить спустя тысячи лет, разбудив при этом всю ту скорбь, что забила пылью глаза.       тарталья отворачивает от спящего чжун ли — разбирайся тогда сам.       потом поворачивается обратно и улыбается. даже если он боится потерять, потому что уже терял… за нелюбимых не боятся.       и разве чжун ли только что не впустил его в свое сердце? даже если это одиночная тюремная камера с застывшим временем, способным оживить только цветы, просто возвращая их исходный вид. а дерево ему не подвластно — потому что это он сам. как открыть эту клетку, если тогда все время улетит, озеро высохнет, а лилии превратятся в пыль? чжун ли не должен этого боятся — он видел это наяву. но его сердце, которое заставили забыть, чтобы только оно продолжало существовать… выдержит ли оно? выдержит: если чжун ли, наконец, позволит упокоиться мертвым лилиям. если наступит рассвет.       даже богу не совладать с человеческими чувствами. как забавно. как ужасно. ***       — отпусти ее, — говорит тарталья. нет, он молит. молит бога.       — я… отпустил.       — не ври мне, — аякс хватает чжун ли за плечи.       да, сердце чжун ли и он сам — это разные вещи.       — знаешь, кого ты должен был похоронить? не себя, чжун ли. ее.       — позволь мне оставить о ней хотя бы воспоминание.       не хочу судить как делается это беспристрастно но мне кажется что ты не знаешь что такое ждать. ждать тысячелетиями. устало провалиться в сон и на горизонте событий увидеть ее силуэт не понимая реальность это или иллюзия. представлять в самые тяжелые моменты как пространство завибрирует разверзнется озарится мягким светом и она появится. скажет здравствуй прости как дела как ты был все это время без меня как вы все жили. или как простой человек постучит в дверь. или… пойми все это для меня не радость и не горе. и даже не желание. это было необходимость когда-то очень давно. теперь… я никому не скажу что не смирился. даже себе.       чжун ли улыбнулся.       — можно?       действительно, тарталья не в праве единолично оберегать его сердце. и… если такова помощь, которую чжун ли не умеет просить, то ее можно хотя бы безмолвно принять. именно этим он и поможет.       чжун ли читает по его губам «прости» и не может поймать взгляд, обращенный в пол. но чжун ли не чувствует угрызений совести. она — честь его сердца. как и аякс. отказаться от них значило бы окончательную смерть.       — я не… я просто… — тарталья не может найти слов, и это его душит. он тоже не чувствует никакого раскаяния.       — из жизни нельзя вывести мораль. мы все живем как можем — не так, чтобы стать кому-то примером, даже если хотим этого. я не идеален. и, думаю, слабости даже должны быть, иначе как понять границы силы? посмотри на меня — я не пережил утрату. и я хочу, чтобы было так. это моя утрата. чего я не хочу — чтобы ты переживал ее со мной. легче… когда я не помню. но иногда помнить нужно. мое желание — быть с тобой и ни о чем не думать. хотя бы временно.       — и я… я тоже… — тарталья притягивает чжун ли в объятия. он целует ладонь чжун ли, беззащитно выставленную между их лицами. аякс быстро учится: если бы чжун ли не стало, он тоже не смог бы его отпустить. он даже не представляет, каково бы ему было, но горе уже разъедает глаза. и если бы кто-то сказал ему забыть свою любовь, свое самое счастливое время, он бы пошел драться насмерть.       чжун ли не любит врать, но врет. потому что если бы за тысячи лет он не повзрослел, чего не мог не сделать после утраты своей опоры, он бы не смог понять, почему тарталья так крепко его обнимает. не потому что он его жалеет, а потому что тоже ищет поддержки, — и видит ее в нем. отчасти аяксу хочется быть таким же сильным — чтобы помочь чжун ли, помочь себе самому, быть таким же зрелым. но тогда зачем здесь чжун ли? и тарталья благодарен ему за это. ***       гнушаясь о своем родстве с неумолимым лгуном, мелочным, продажным, жестоким чиновником, дети его пришли к священному мудрецу. каждый мог задать по вопросу, но вопрос у них был один: как сделать, чтобы небеса ту́шита простили прародителя нашего, а грехи его нас не запятнали?       мудрец был непростой. все знают, что отрекшиеся от мирского, они если не сами становятся бодхисаттвами, то берегут их милость и образуют ее в помощь людям. но этот мудрец был похож на попрошайку. братья заподозрили неладное, но доверились от отчаянья, их покрытые язвами тела изнывали от боли под пустынным солнцем — не до сомнений им было.       одного взгляда мудреца было достаточно, чтобы раскрыть их натуру. плод, упавший с яблони, не мог оказаться сливой. их пороком было не незнание. они все знали, но не желали что-то менять. разве можно, отказываясь от пути, пройти его до конца?       мудрец поднял дрожащую руку и указал ей на первого сына:       — ты! — прохрипел он. — пойдешь на север. увидишь цинхай. наберешь из него воды и принесешь к могиле отца вашего. утопленники будут лить в твои ладони только тину, жди, пока лунный свет отпугнет их. читай мантры, чтобы призвать его, читай мантры, чтобы этот свет показал им дорогу.       — ты! — указал он на второго. — пойдешь за первым братом и через два дня повернешь на запад. в пером оазисе, который попадется тебе по пути через пески такла-макан, собери семена лотоса. жалей тех, кто будет просить их, изнывая от жажды. может, они уже в другом мире, но все еще несчастны. собирай семена столько времени, пока не будет ни одной просьбы.       — ты! — указал он на третьего. — пойдешь за братьями, но повернешь на восток. найдешь пещеру в тайшань. там разведешь огонь. заберешь его. отнесешь к могиле. кто придет к огню — не бойся их, мертвы они или живы, дай место.       — ты! — указал он на четвертого. — твой путь — юг. попроси чашу неотваренного риса жителей хунхэ-хани. проси самую бедную семью, проси пока не дадут, но сам ничего не ешь. сделай любую работу, какую они поручат, иначе ничего не дадут.       — ты! — он указал на пятого, и рука мудреца дрогнула и опустилась. — останешься у могилы отца и будешь медитировать, пока братья твои не вернутся.       братья отправились в места, указанные мудрецом, а сам тот пошел на могилу с младшим братом.       на седьмой день мудрец сказал младшему:       — раскопай могилу отца вашего.       младший брат испугался оскорбить духов предков, но послушался мудреца — руки его, взявшись за лопату, тотчас излечились от болезни.       братья вернулись через семь ночей: руки их были вытянуты с дарами — и потому, священны, остались не тронуты проказой. но тела их были разъедены язвами.       мудрец покачал головой и сказал:       — сложите ваши дары возле могилы.       братья так и сделали.       — теперь ложитесь в могилу.       братья переглянулись, но так и сделали.       младшего мудрец остановил:       — ты будешь их закапывать. лопату вставь вместо надгробия.       младший так и сделал. он закапывал своих братьев до самого заката; вот пришел черед вставлять лопату. отпустил ее младший брат — и руки его стали словно ветки, глаза остекленели. когда солнце ушло, тело его так исчахло, что прах покрыл могилу незаметным одеялом.       мудрец сел у могилы. принесенный братом огонь еще горел. мудрец сварил рис. пока рис варился, он съел семена лотоса. окончив трапезу, мудрец отдал дань погибшим поклоном над могилой.       — но… как же так? он же их обманул! зачем?       — это никакой не мудрец… он же…       — это еще не конец, — чжун ли погладил детей по волосам. их глаза, такие блестящие, не давали ему провалиться в душный сон. — разве назовут кого попало мудрецом? еще бы. как думаете, может, все те места, в которые он отправлял братьев, были священны? вряд ли. но они встали на первый путь . отречение открыло им глаза. и в следующей жизни они родятся у почтенного человека. даже для их отца найдется прощение, ведь они встретятся за чертой, пребивая в одной могиле.       — но почему же им было суждено умереть? разве они мало вынесли? — вмешивается тарталья.       — они пользовались властью и деньгами отца, хотя знали, как все это ему достается. они были таким же, как он. потому что их жизнь подошла к концу. и мудрец мог помочь им пройти в следующую. он не волшебник, чтобы вылечить неизлечимое.       — все равно как-то… не так, — говорит тевкр, потупив взгляд. — значит, они переродились хорошими людьми?       — хорошими или нет — зависит он них. но отец их не знал лжи.       — а если бы они съели дары… вдруг излечились бы?       — все же у людей существуют традиции… и они знают, что священное им не подвластно. они бы обрекли сотню своих следующих жизней на мучения. они даже не могли помыслить о таком. но есть кое-что, о чем не сказал им мудрец, о чем не сказал вам я. это никакие не дары. это просто рис, вода, семена лотоса, огонь… братья впервые в жизни сделали что-то хорошее — помогли нуждающемуся, забыв про свои нужды. — чжун ли посмотрел на притихших детей и улыбнулся. — для них было лучше пожертвовать одной своей жизнью, чем всеми следующими. это не хорошо и не плохо. не обратись они к мудрецу, они бы потеряли не одну жизнь, а все. они осознали это — мудрец помог им осознать это.       — то есть мудрец — не мудрец, а дары — не дары!.. — тевкр вскакивает, опираясь на бок антона, и тот ойкает где-то внизу. — но он… эм… все-таки помог им?       — кто же он?.. — тихо спрашивает тоня, и чжун ли наклоняет голову, предоставляя место собственным раздумьям. антон спихивает тевкра, и они начинают пытаться завернуть друг друга в край одеяла, чтобы противник не двигался, а значит — был повержен. где-то на периферии широкораскрытых тониных глаз тарталья разнимает братьев, пока они не свалились с кровати. из оцепенения ее выводит тихий смех чжун ли.       — путь содержит в себе истину о том, что должна быть середина между усердиями и наслаждениями. вещам можно дать много названий, любых названий. поэтому не думай об этом слишком много, все-таки это лишь вымысел.       — тогда расскажете в следующий раз еще что-нибудь?       — что-нибудь веселое?       — нет, что-нибудь, что не вымысел.       тоня права: в жизни нет ничего веселого.       — конечно.       но пока она радуется, счастье заключено в ипостась возможного — в детскую улыбку.       — спасибо! а вы не устали? может вам поспать? вы же еще не поправились…       — спасибо за заботу, юная леди, пожалуй, мне действительно стоит вздремнуть.       на удивление, аяксу не приходится уводить братьев — тоня делает это сама, задумчивая и притихшая. взлохмаченный тарталья лезет с объятиями на чжун ли, поправляющего одеяло. он нависает над ним и спрашивает:       — что ты ей сказал?       — тоне? что еще что-нибудь обязательно расскажу.       — ты уже нарассказывал…       тарталья устало падает на грудь чжун ли и слышит кашель. аякс вскакивает — совсем как его младший брат — и тихо просит прощения.       — иди сюда, — зовет чжун ли, раскрывая объятия, и тарталья возвращается обратно. он начинает засыпать, пока чжун ли гладит его по голове — это так невероятно приятно и успокаивающе. но есть одна проблема…       — чжун ли… — зовет чайльд. — …у тебя нет историй… повеселее?       — твоя сестра от таких отказалась.       кому как не тарталье понимать, что в жизни нет веселья. и он сделает все, чтобы его младшие только веселье и знали.       поэтому ладно… пусть слушают. и если чжун ли не хочет рассказывать, тарталья возьмет сам: исцелует чужие губы, пока с них не сорвется тихий стон, — это будет лучшей историей для аякса, услышанной от чжун ли. но потом. у них много времени.       — а какая мораль все-таки в той истории?       — должна ли она быть? если есть, то там вряд ли одна. нужно быть добрым, помогать другим, не пользоваться своим авторитетом… это мы знаем… но для меня она заключается в том, что иногда нужно довериться другому, как бы его методы ни были непонятны, или странны, или…       тарталья хочет спросить, доверяет ли ему чжун ли; но сможет ли сам аякс ответить на этот вопрос, заданный ему? поэтому он молчит: конечно он видит то, что чжун ли боится довериться.       но чжун ли оказался таким… обычным — в способности заболеть простудой. и тарталья полюбил его еще больше — потому что он такой же, простой, а не кто-то там выше и больше. а чжун ли боялся — что тарталья разочаруется в его «обычном», в утрате образа бога.       нет.             он больше не завидует, больше не не понимает.                   он знает, что может попросить силы: может попросить помочь.       чжун ли водит плечами от холода. над лесом свистит ветер. он почти выздоровел, и они решили выйти прогуляться по роще.       тарталья обнимает его, закрывает спиной от ветра:             — я больше не дам тебе заболеть. ***

последняя сцена. последний акт. квинтэссенция всех тех правд, что были всегда на поверхности.

ты бредишь звезда моей ночи не откликаешься на зов на имя на улыбку твой взгляд застыл и внемлю я той дрожи рук что ненависть святая породила но усмирить ее мы сможем разбив невыплаканных слез стотонный камень почему боги приказали мне смотреть на эту боль и любить тебя одновременно? вдруг кровь пустил тот демон невезучий что скорбь твою всю поглотил не зная что такая слабость может быть силой сильнее его сильнее тебя и меня тот демон сердце не нужно прощать все обиды но нужно я знаю ты сможешь идти дальше туда где тебя приласкают как ребенка которым ты когда-то в самые темные ночи в самые светлые дни хотел бы быть но пока ты меня не видишь ничего страшного я слежу за движением каждой твоей ресницы как смотрит шива за своими детьми и когда ты очнешься я буду рядом знай это чувствуй как чувствует несправедливость амитабха теплеют твои глаза а они как сеть индры я помчусь быстрее скорости света чтобы время вернуть назад и смотреть на тебя в этот миг неотрывно вновь и вновь вновь и вновь вновь и вновь без конца хочешь верь мне а хочешь почувствуй только так для меня ощущается дом милостью твоих рук мне была дарована нежность это гулкое чудо где-то под сердцем я невиновен в разомлевшем теле я только дух только сгусток светлой энергии пульсирующей и искрящейся от радости от любви я не думал об этом но так оно мне было оказывается нужно чтобы я стал кому-то нужным думал я перерождение сломанного доспеха его душа меня не пронять снаружи но внутри пустота я пытался схитрить сделать из себя героя ослепить тьмою я хочу чтобы ты это понял я человек и я горд собою но ты ты как и я никому не должен слышишь? и бодхисаттва в тебе пусть отныне не дышит ***       — чжун ли, я… кое-что понял.       — м?       — нам больше не нужны сны.

конец.