1996

      Хаус носит летние кеды с парой мелких дырочек на подошве — вечерами его вещи стирает Уилсон, и он видит, что на его носках вечно остаются несколько пятен от мартовской грязи в Нью-Джерси. На нём футболка и рубашка, на голове — тонкая шапка, и узкие светлые джинсы по щиколотку с дырками на коленях оголяют шрам у самой кромки обуви.       На дворе — третье марта, и в голову бьёт весеннее сумасшествие.       И поэтому Грегори орёт на всю улицу песни, ломая голос, чтобы звучать, как расстроенная гитара или уличный ободранный кот.       Джим одет тепло, ветровка зелёного цвета висит почти до колен, а яркие ботинки на ногах звонко приземляются в лужи, когда он ударяет подошвой чуть сильнее. Вокруг весна, на улице недавно прошёл дождь, и первая влюблённость сбивает с толку.       Грегори тридцать семь, и он ведёт себя как маленький ребёнок. Он недавно вышел на собственную практику в одной из небольших больниц, но сегодня вновь прогуливает работу, потому что знает, что там есть те, кто поставят подпись в журнале за него и нацепят бейдж, чтобы принять в клинике больных. Грегори тридцать семь, однако он не понимает и не знает, что будет дальше делать по жизни, и всё, чем он живёт — безграничная любовь и работа.       Джеймс младше Грега на десять лет, однако понимает он совершенно всё — какой факультет выбрать, на какую пойти профессию, в какой больнице попросить практику, и то, что в него влюблён некто, несмотря на возраст, юный и безголовый. Проблема одна — от перестановки мест слагаемых сумма не меняется, но при этом получается не совсем правильной.       Но люди не меняются, и он понимает — сколько бы он ни старался, эта жгучая любовь не пропадёт. Страшно в этом только то, что не все готовы принять его таким, какой он на самом деле. Хотя нет — у него есть ещё и Кэти, которую он всем представляет как свою девушку, а Грегори просто немного ломает его представления о мире в общем.       — Ты это… — Грегори сжимает губы и поправляет шапку, — не обижаешься, что тебе за меня досталось?       Джеймс весело усмехается.       — Да нет, ничего такого.       — Ничего даже, что ты со мной потом в кабинете убрался? — его лицо становится веселее.       — Нет, ты что, забей.       А всё просто потому, что стены, исписанные признаниями в любви, были обнаружены поздним вечером в аудитории вместе с их виновником и чешским маркером — теперь было совсем не трудно определить, кто нарисовал на шкафчиках ребят, обидевших Уилсона, члены, и кто написал матерные тексты песен снаружи на покрашенных участках стены, тоже не составило труда.       — Почему? — спрашивает Хаус, когда они останавливаются около дома Джеймса. Грегори немного хмурится, и его лицо приобретает серьёзный оттенок.       — Потому что в этой писанине не только твоя вина, — улыбается вновь он.       — Да ты что?       — Да.       — А я думаю, только моя, — он едва заметно краснеет, а затем куда-то срывается.       Когда он бежит назад, у него в руках цветы с соседской клумбы и царапины на ладонях.       — Дурак ты, Хаус, — Джеймс бережно перенимает несколько цветков и укладывает в глубокий нагрудный карман. — Дома чай и пирог, хочешь зайти в гости?       — Хочу, — улыбается Грег в ответ.       А потом — забежать домой, заварить чай, выставить в окно колонку и наблюдать за тем, как на них пялятся с улицы.