храм

Чу Ваньнин поджимает губы и недовольно ведёт головой — и наблюдать за такими мелочами в его поведении одно удовольствие. Если ещё раз невесомо провести кончиками пальцев вдоль плеча, можно услышать недовольный вздох сквозь зубы. А если при этом хорошо знать Чу Ваньнина, можно различить в этом вздохе не только недовольство, но и попытку скрыть удовлетворение. Мо Жань, во-первых, уже очень хорошо изучил Ваньнина, а во-вторых, отчётливо видел мурашки, пробежавшие вдоль его шеи к затылку, поэтому останавливаться не собирается, несмотря на то, что его учитель занят разработкой очередного Ночного Стража. В конце концов, видов этих стражей развелось уже море, а они в море удовольствия кидались совсем не часто. Разве он не заслуживает больше внимания, чем механическая кукла? Именно поэтому Мо Жань хитро улыбается своим грандиозным планам и совершенно случайно касается голой кожи шеи. — Мо Жань! — Да, золотце? — он использует самый сладкий тон из всех, что есть у него в запасе, и меняет улыбку на невинную. Даже клыки не торчат. — Ты не даёшь мне сосредоточиться! Ты совсем не уважаешь своего учителя? Мо Жань делает над собой титанические усилия, чтобы не рассмеяться. Брови складывает домиком, добавляет во взгляд искры детской невинности и поджимает губы. — Как вы могли такое подумать, учитель? Я уважаю вас больше всех в этом мире. Вы моя луна, мои звёзды, мой фонарь, ведущий сквозь ночь к тёплому камину. И сколько бы Мо Жань ни шутил, это навсегда останется чистой правдой. Чу Ваньнин только хмурится, сдерживая щемящую нежность под ледяной маской. А уши у него всё равно вспыхивают как от огня. — Ну, хватит дурачиться. Как же Сюэ Чжэнъюн? Ты меня уважаешь больше, чем собственного дядю? Мо Жань для пущей уверенности встаёт на колени и осторожно обхватывает рукою голень. Как утопающий хватается за что-то родное — а потом понимает, что только тянет сокровище ко дну. Ни отпустить, ни вцепиться обеими руками. Он прижимается щекой к белой воздушной ткани, скрывающей длинные нефритовые ноги Чу Ваньнина, и шепчет с хорошо скрываемой горечью: — Да, Ваньнин. Ты для меня дороже всех живых. Только мама способна сравниться с твоим величием феникса. Мо Жань уже не видит реакцию Чу Ваньнина, но готов поспорить, что тот сейчас отчаянно мотает головой. — Что ты творишь? — Я? Пока ничего, — нужно скинуть с себя эту минутную слабость и полностью отдать себя благоговению перед учителем. Поклонению и обожанию. Уважению и восхищению. Ласке языком и руками. — Совсем ничего. Не отвлекайтесь, учитель, этот невежа вам не помешает. Меж тем Мо Жань ловким движением стягивает с Чу Ваньнина сапоги и носки и оглаживает широкой ладонью стопу с небольшими пальцами. Он на миг так отчётливо вспоминает, как Чу Фэй выгибалась под ним и от напряжения поджимала пальцы, что замирает на мгновение, прежде чем обвести пальцами щиколотку. Руки у него тёплые, обожжённые солнцем, поэтому Чу Ваньнин сквозь зубы, только бы сдержать тихий вздох, цедит: — Мо Жань, прекрати! Я занят! — Учитель уверен, что ему не нравится, и мне стоит остановиться? Вам достаточно сказать лишь слово, чтобы я прекратил… или продолжил. Мо Жань замирает, как охотничья собака, напавшая на след. Бледная ступня Ваньнина в его смуглых руках невольно вздрагивает. — Я… Мо Жань… я, — горло Чу Ваньнина ощутимо сводит от стыда. — Ладно, делай, что хочешь. В его тоне сквозит неискреннее равнодушие. Он мог бы сказать чёткое «нет» и взмахнуть рукавом, но на самом деле он жаждет, надеется и лелеет горячие мысли. — Что хочу? — Мо Жань же с неподдельной радостью берёт на себя всю ответственность и инициативу. Он носом ведёт вдоль щиколотки — лёгкое, невесомое прикосновение — и припадает к оголённой косточке губами. Всё выше и выше пробирается с поцелуями и чуть прикусывает голень. Чу Ваньнин поджимает пальцы — и даже не понимает, как это движение кружит голову. — С удовольствием, золотце. Мо Жань одной ладонью обхватывает голень, словно золотой браслет танцовщицы, вечная окова, связывающая обе их жизни, а второй почти нежно прикасается к пальцам ног. Он массирует каждый медленно, растягивая удовольствие и прикасаясь вместе с тем влажными губами к чистой коже. Чу Ваньнин молчит, но всё его тело начинает уже каменеть в попытках скрыть, насколько ярким взрывом отдаётся каждое прикосновение. Он ведь — натянутая струна, привыкшая чувствовать и предугадывать каждое движение противника, а теперь упавшее в удовольствие. И Мо Жань слишком хорошо знает, куда нужно надавить, чтобы добиться реакции. Провести по нижней стороне стопы. Шершавой ладонью обвести щиколотку. Провести линию поцелуев от пальцев к перегибу ступни. — Мо Жань… Чу Ваньнин впервые позволяет себе полузадушенный шёпот желания. — Ты хочешь чего-то большего, золотце? Мо Жань будто бы насмехается, будто бы играется, но честно стягивает с Чу Ваньнина штаны, чуть царапая холодную кожу на бёдрах. Для того, чтобы согреть Ваньнина, нужно совсем немного: развести ноги и прикусить внутреннюю сторону бедра. По всему его телу тут же пробегает крупная дрожь, и он пытается свести колени, но Мо Жань вовремя занимает место между бёдер. Теперь — искусать, сгрызть каждую частичку Ваньнина, забрать себе каждую секунду его времени, чтобы потом прижать к широкой груди с бьющимся для него одного сердцем. Теперь — отдать всю пылающую любовь, что так долго хранилась в его сердце. Мо Жань зализывает укус, а потом оставляет следующий, — ещё и ещё, быстрее и быстрее, — и со стороны Чу Ваньнина доносится тихий, стыдливый стон. Ему нравится прорывающаяся быстрота, резкость, безудержность, и Мо Жань позволяет себе поиграться с темпом. Он ныряет в складки не сброшенного халата и впервые прикасается к возбуждённому члену — нежно, едва-едва припадает губами. От этого контраста кружит голову, и Чу Ваньнин чуть хрипло восклицает: — Мо Жань! — Ты хочешь, чтобы я прикоснулся ещё раз? Ваньнин не поддаётся на эту бесстыдную провокацию и только кулаки сдерживает. Но Мо Жань умнее — он прикасается кончиком языка к головке, обводит её быстрым, отточенным движением, и наслаждается тяжёлым вздохом Чу Ваньнина. Конечно, он хочет — и, конечно же, этого не признает. Когда-то Мо Жаня — Тасянь-цзюня — это приводило в исступлённую ярость. Он хотел слышать крик-стон-плач-надрыв, но Мо-цзунши хочет одного: любить. И быть любимым. Любить во всех проявлениях, в каждом уголке сада и Павильона Алых Лотосов, любить от рассвета и до кроваво-красного заката на их обнажённых сплетённых телах. Поэтому Мо Жань проводит языком по всей длине члена, а пальцами цепляется за потеплевшие от его ласк бёдра. Сжимает сильно, но не до боли и тёмных пятен, подтягивает Чу Ваньнина чуть ближе и одним резким движением полностью вбирает член в рот. Мой. Родной. Любимый. Почитать. Уважать. Благотворить. Стоять перед ним на коленях. Собирать первые капли спермы точно росу. Чу Ваньнин дышит часто, порывисто, прижимает ладонь ко рту, и Мо Жаню это кажется лучшим мгновением. То, как много ему дозволено, сжимает сердце в тисках. Он не должен упустить ни звука, ни шёпота, ни единой возможности доставить удовольствие. (вдруг завтра он опять очнётся у могилы Чу Фэй?) Мо Жань то наращивает темп, то замедляется, то напрягает губы, то задевает плоть зубами. Он знает каждое чувствительное место Чу Ваньнина, знает, как держать его в руках и на руках, и всё равно хочет понять ещё больше. Забраться под кожу и свернуться псом под рёбрами. Но вместо этого доводит Чу Ваньнина до экстаза. Всё его тело дрожит после оргазма, а Мо Жань чувствует только боль и сладость. Он не позволяет и капле спермы попасть на идеально белую накидку Чу Ваньнина и облизывается с самым хитрым и довольным видом. (он может вселять не только ужас.) Чу Ваньнин едва успевает расслабиться и обмякнуть, сидя на кровати, когда Мо Жань раскидывает все стопки бумаг и кисти и наваливается на него сверху, коленом упираясь в пах. — Мо Жань! — в его голосе удивление смешивается с напускным недовольством. — Мне кажется я недостаточно приласкал своё золотце, — низким шёпотом тянет Мо Жань и мягко забирается под ткань, чтобы провести ладонями вверх по бокам и прессу. От внезапных прикосновений к мышцам живота Чу Ваньнин чуть прогибается в спине — и невольно закусывает губу. А губы у него — лепестки сливы в меду. Мо Жань кладёт руку на поясницу и чуть приподнимает Чу Ваньнина над кроватью, чтобы снова почувствовать их вкус. Но Ваньнином — ни насладиться сполна, ни надышаться. Он — бесконечная красная нить, продетая сквозь горячее сердце. — Я люблю тебя, — горячо говорит Мо Жань между поцелуями, которыми покрывает всё лицо и шею Чу Ваньнина. Тот ото всех рваных ласк вот-вот задохнётся, весь покрывается тёплым румянцем и шёпотом повторяет одно важное имя: — Мо Жань… Мо Жань… На мгновение слышится даже интимное «а-Жань». — Золотце, ты счастлив? Мо Жань готов сделать ещё счастливее — и потому кладёт ладонь на вновь поднявшийся член Ваньнина. Тот тяжело сглатывает, поджимает распухшие от поцелуев губы, но в расфокусированном тёплом взгляде чувствуется ответ. Чу Ваньнин и правда чувствует себя счастливым. Мо Жань одной рукой помогает ему избавиться и от верхних одежд, а пальцами второй водит по члену изучающе, чуть сильнее надавливая лишь в определённых местах. От этих коротких мгновений удовольствия Чу Ваньнин каждый раз дёргается под сильными тёплыми руками и сжимает в ладонях белую ткань, будто это могло помочь не потерять самообладание. Но Чу Ваньнин снова и снова проигрывает, сам не понимая кому — и кончает второй раз. Липкая сперма растекается по мышцам живота, по ладони Мо Жаня, по его длинным крепким пальцам — и он видит в этом приглашение. Облизывает сначала каждый палец (Чу Ваньнин вспоминает, как он этими губами обхватывал его член, вбирал в себя на всю длину, и ему снова становится невыносимо жарко), а потом быстрыми движениями языка собирает капли с твёрдых мышц пресса. Мо Жань чувствует себя благословлённым — и в первую очередь новым тихим стоном-полувздохом. А потом его благословляет прикосновение бога к его члену сквозь плотную ткань штанов. Чу Ваньнин уже второй раз пытается ему помочь — и выглядит ещё более смущённым, чем когда беспомощно лежал на кровати. Хотя в этот раз он даже тянет Мо Жаня на себя, ухватившись за ворот одежды, и бросает рядом на кровать. Его тонкие пальцы сначала прижимаются только сквозь ткань, изучают, а потом добираются до плоти. Жарко. От первого же прикосновения Мо Жань сходит с ума — и сдавленно стонет, запрокидывая голову. Он резким движением сдёргивает штаны и стягивает верхние одеяния, только бы позволить Ваньнину прикоснуться к нему везде. Только бы отдаться во власть собственного гордого феникса. Чу Ваньнин изучает его подтянутое тело, пальцами пробегая вдоль члена, — неуверенно, но волнующе, — а потом прикасается губами. Сначала к груди, там, где для него бьётся сердце. Потом оставляет несколько мокрых поцелуев вдоль пресса. Последний поцелуй он оставляет на увеличившейся от возбуждения головке. Мо Жань знает, насколько брезглив его учитель — и от этой мысли что-то похожее на слёзы сдавливает горло. Но Чу Ваньнин тут же отвлекает его тем, что крепко обхватывает член и ведёт по всей длине — приятно до боли. Он не знает, куда деть вторую руку, поэтому ведёт ей вдоль широкой груди Мо Жаня, выводит на ней заковыристые иероглифы и, случайно задевая соски, собирает громкие стоны, похожие то на рычание, то на скулёж. Мо Жань быстро сдаётся под такими родными и необходимыми ласками Чу Ваньнина — и обильно кончает, выгибаясь в спине, под ещё подёрнутым дымкой взглядом. — Золотце, — шепчет он как в бреду, — золотце… — Да, Мо Жань? Он расплывается в самой счастливой широкой улыбке и протягивает ладонь к лицу Чу Ваньнина с отпечатком тихой нежности. — Может, полежишь рядом со мной немного?