Дым на лестничной клетке

      На блевотно-синей стене подъезда отчетливо читается 'славка гандон'. Если приглядеться, можно заметить соседнюю надпись: 'сам ты гандон'.       Антон затягивается и прикрывает на секунду глаза. На лестнице открыто окно, теплый-теплый воздух приносит с собой веселое щебетание птичек и радостные возгласы детишек со двора. Солнечный прямоугольник на полу потихоньку отползает от пыльных кед и втягивается на улицу: близится полдень. Антон стряхивает пепел под ноги и упирается локтями в коленки, опускает голову. Возвращаться не хотелось.       Он бы подольше пожил у Макара, просидел бы на их даче не только все лето, но и оставшийся учебный год, только чтоб не появляться дома. Если бы ебучее собрание для будущих выпускников не назначили на аж 25 августа, а ебучие требования директрисы явиться всем не разрывали бы чаты, Антон бы и не пошевелился. Лежал бы себе где-то в поле, посасывал контрабандное пиво, пожевывал горькие ромашки и смотрел в небо. И целую неделю еще мог не тратить нервы и деньги, запас которых стремительно таял, стоило приехать домой.       В тамбуре первого этажа грохает дверь — не первая железная, а стремная и хлипкая деревянная. Ее вроде привязывают постоянно какой-то веревкой деловые бабки, чтобы проветривалось, но кто-то такой же деловой постоянно ее отвязывает. Антон выводит кончиком сигареты незамысловатые узоры на железных перилах, прислушивается к шагам. Тяжелые, и дыхание такое, как будто на себе кило пятьдесят тянет. А снаружи все еще птички поют.       Антон сползает на ступеньку ниже, вытягивает ноги под солнышко и прикрывает глаза. Прислоняется виском к подрагивающим перилам, зажимает в зубах сигарету. Тепло приятно щекочет щиколотки. — Прости, можно пройти?       Антон открывает глаза и медленно поднимает голову к невнятной высокой фигуре, отгородившей его от солнца. Щурится пару секунд, а потом различает в темных очертаниях молодого мужчину с огромной спортивной сумкой и еще более огромным чемоданом. Интересно, что это еще за черт? Антон знает всех в этом доме, по шагам еще на подходе различить может, а вот этого первый раз в жизни видит. — А вы кто? — Подтянув к себе ноги, Антон продолжает разглядывать незнакомца. Тот молча разглядывает в ответ и не двигается. Антон нехотя поднимается с насиженного места, протискивается мимо парня в другой конец площадки и наблюдает, как он подхватывает чемодан и с заметным усилием преодолевает последний пролет. Антон всегда курит между четвертым и пятым, тут никого нет, тут живут только дед в квартире в углу, маразматик старый, и нелюдимая дамочка рядом с лестницей на чердак.       Незнакомый черт возится в сумке какое-то время, а потом открывает дверь последней на этаже квартиры, проталкивает внутрь чемодан и скрывается сам. Антон наблюдает еще какое-то время за молчаливым проемом, шепотом говорит ему 'ну и пошел ты в жопу, вежливый какой', а потом снова усаживается на прохладной ступеньке, вытягивает ноги и выдыхает дым короткой затяжки.       Привычка мерзкая, конечно, бесполезная, так еще и по карману бьет. Но Антон уже не уверен, что протянет без этого обязательного ежедневного ритуала медитации. В подъезде спокойно и тихо, сидишь себе, куришь, наслаждаешься одиночеством. Предаешься мыслям о том, как было бы хорошо съехать отсюда в прекрасное далеко, где жизнь кипит, люди счастливы, а Антона все, конечно, ждут с распростертыми объятиями.       Парень из последней квартиры вдруг хлопает дверью и бодро сбегает по лестнице вниз, чуть не задев ноги расслабленного Антона. Который лениво куксится и мстительно думает, что кто-то активный и нелюдимый мог бы здорово навернуться, споткнувшись. Потом, правда, одергивает себя: это плохо, такие мысли не для хороших людей, одним из которых Антон обязательно когда-нибудь станет. Как только выберется из этой дыры, уедет получать хорошее образование, будет жить в хорошем общежитии и забудет уже о том, что такое курить в одиночестве в подъезде.       И вообще, он не виноват, что ему податься больше некуда, потому что шпыняют его не только дома, но и в школе, и во дворе, и вообще, кажется, все, кому только не лень. Хотя на лбу у него вроде не написано 'лох', и даже в подъезде пишут только про Славку, видимо, он своей унылой рожей несчастья привлекает. А может, этот город — говно, и даже особенным быть не надо, чтобы тебя не любили.       Снова внизу новый сосед громыхает в тамбуре. Антон меняет позу, упирается спиной в блевотно-синий, а ноги после пары попыток закидывает на перила. И преспокойно себе продолжает курить в ожидании. — Извини, ты не мог бы… — Ты — хуйло невоспитанное, — заявляет Шастун, даже не дернувшись в ответ на просьбу. Оценивающим взглядом скользит по новому комплекту вещей, упакованных в еще одну сумку и приличный такой пакет, дергает плечами и стряхивает куда-то в сторону незнакомца пепел. — Мог бы и ответить, раз уж каждый раз извиняешься.       Парень стоит молча какое-то время, потом хмыкает и ставит на перила сумку. Антон упирается кроссовкой рядом с ней, пытаясь не подать виду, что отчаянно соскальзывает по гладкой ступеньке и гладкой краске на стене. Сигареты остается на пару затяжек, пальцам тепло. — Арсений. Прости, что не представился сразу, в голове бардак, — и улыбается, гад, и смотрит так внимательно-внимательно. Антон смотрит в ответ, презрительно поджав губы, и несколько секунд думает.       Скинув ноги с перил, он сначала благополучно шлепается на ступеньку и чертыхается, потом встает и принимается отряхиваться, зажав сигарету в зубах. Сосед наблюдает за ним со снисходительной улыбкой, придерживает сумку и терпеливо ждет. — Антон. Так и быть, прощаю, — все-таки вставший Шастун разглядывает протянутую ему руку, кривится и с явным нежеланием пожимает ладонь соседа-Арсения. Можно подумать, у них тут мир-дружба-жвачка получится после того, что Антон наговорил. Хорошие люди так не поступают, вообще-то, хорошие люди вежливые, аккуратные и не бросаются лаять на первого встречного. Антон ковыряет носком кроссовки скол на площадке. — Прости тоже, что я тебя, ну… За мат извини, короче.       Арсений вдруг смеется, сжимает ладонь покрепче и несколько раз трясет — Антона потряхивает так, как будто он держится за включенный бур. Потом отпускает, наконец, и кивает. Антон сторонится, а потом поднимается за ним, упирается плечом в косяк и бесцеремонно заглядывает в квартиру. Советский ремонт доживает свое, и все вокруг заставлено вещами. Тоскливая картина, но с намеком на шанс, по крайней мере. Антон докуривает сигарету, тушит о грязную подъездную стену и ровно в этот момент сталкивается взглядами с Арсением. — Любишь курить? — Кивает парень на окурок, который бедный Антон теперь не может просто на пол бросить. Хорошие люди собирают окурки в пепельницы, которые потом вытряхивают в мусорки, а Антон выкидывает их в окно или топчет прямо здесь, надеясь, что кто-то более сознательный потом подметет и протрет. Они, вроде, за уборщицу платят? — Ну, как люблю. Привык, — Шастун пожимает плечами, переступает на месте и оглядывается, видимо, слишком очевидно. — В подъезде? — Арсений скрывается в комнате, а потом выходит к Антону с пустой жестяной банкой. Антон запихивает в нее окурок, отряхивает пальцы и вытирает об джинсы. Арсений хмыкает. — А где еще. На улице холодно, или жарко, или дети орут, или бабки ругаются. — Антон трет нос и отходит на пару шагов. Арсений наблюдает. — А дома… Родители узнают, пизды вставят.       Казалось бы, прописные истины для Антона. А сосед не понимает, спрашивает, как будто сам никогда не курил и родители его не били. Можно подумать, он приехал из города хороших людей и удивляется несправедливости здешнего мира. Антон уже готов ощетиниться и снова язвить, пока его не начали упрекать. — Понятно. Открывай окно, ладно? Я не люблю, когда дымом пахнет, — Арсений только пожимает плечами и пару секунд разглядывает банку. Выходит в подъезд, сбегает по лестнице и ставит банку на подоконник, в угол, подальше от сквозняка, чтобы не падала. — И заведи пепельницу, эта на первое время.       Он улыбается и снова уходит к себе. Антон стоит перед распахнутой чужой дверью, прислушивается к копошению хозяина внутри квартиры, оглядывается на окошко и сосредоточенно думает. Его же не прогоняли?       Лавируя между коробками, он крадется через прихожую, заглядывает в предполагаемую кухню и наблюдает, как сосед примеривается к холодильнику. Холодильник стоит посреди комнаты, потеснив сложенный стол в угол, а Арсений вдруг обнимает его и толкает вперед. Антон цепляется пальцами за косяк и восторженно смотрит за борьбой человека и крупногабаритной бытовой техники. Наконец холодильник оказывается побежден и сдвинут к положенной ему стенке, и Антон позволяет себе иронично похлопать. — Руководишь? — Оглядывается на него Арсений, упершись в холодильник и пытаясь отдышаться. Антон уверенно кивает. — А мог бы помочь. Заняться нечем? — Можно подумать, — Антон фыркает и отлипает от косяка. Ну, на деле-то оно так, заняться нечем, даже сигарета уже кончилась. — А чем помочь?       Корыстная цель Шастуна заработать себе побольше плюсиков в карму оборачивается против него. Арсений радуется неожиданной помощи и работой загружает по полной: даже на перекур не отпросишься.       Они вместе распаковывают обмотанную пленкой мебель, перетаскивают кровать, диван, столы и стулья на свои места (Антон больше всего перетаскивает именно стулья), почти час тратят на то, чтобы собрать шкаф и разносят коробки, сумки и пакеты из прихожей по комнатам, в которым им положено быть. Арсений отправляет Антона протереть все горизонтальные поверхности, а сам берется за швабру. Окна они коллективно считают почти что чистыми, ванну и раковины споласкивают с приятно пахнущей химией, без помощи табуреток протирают люстры и вкручивают лампочки.       К вечеру Антона слегка мутит от усталости и недостатка никотина, но с последней лампочкой Арсений предлагает ему ужин в качестве компенсации. Естественно, после того, как добросовестный помощник реализует свою первую потребность и сбегает покурить.       Антон возвращается довольным, в табачном шлейфе и с голодным блеском в глазах. С кухни чувствуется запах чего-то вкусного, чего дома не поешь точно. Готовить Антону не нравится, а кроме него этим не очень-то кто и занимается. Бутер с чаем — уже прекрасный прием пищи, если никто не помешает и получится хотя бы так, а то и дошиком перебьется.       Он суется под руку Арсению, нюхает помидоры, потом залезает в глубокую сковородку, в которой что-то шкворчит, и наконец садится за стол. Арсений быстро стучит ножом по доске. — У нас будет холостяцкий ужин, если ты не против. — Антон готов грызть шиповник из двора и собственные заусенцы, так что против подобного ужина он не может быть в принципе. Арсений оборачивается, кивает и продолжает нарезать овощи. — Я давно не ужинал с кем-то, не знаю, много или мало у нас получится. — Лучше — больше, — зевает Антон, укладываясь на локти на стол. Интересно, почему у такого приятного человека так давно не было, с кем разделить ужин. У него на лбу 'лох' точно не написано, девки вешаться должны, вон он как холодильники тягает. — А чего, у тебя нет девушки? — Неа. Я бы не смог так легко переехать, если бы успел обзавестись девушкой, детьми и собакой, как мне все пророчили, — Арсений ухмыляется и стряхивает кругляши огурца с доски в салатник. Антон глотает слюни. — Но обстоятельства сложились так, что я совсем один. Свободен, можно сказать, как птица. — А почему переехал? Откуда? — Антон сползает пониже на стуле, наклоняет голову и тянет в рот уголок воротника рубашки. Они почти не говорили во время уборки, а теперь в нем проснулось любопытство, подтянувшее за собой отсутствие личных границ. — Долгая история. И не очень приятная. — Арсений дергает плечами и разворачивается, ставит миску с салатом перед Антоном, роется в холодильнике и шлепает рядом пачку майонеза. — Помешай пока, а я основное доделаю.       Антона подмывает продолжить расспросы, он неудовлетворенно цокает и надувает губы, но пересиливает себя и молча выдавливает майонез в салат. Помидоры и огурцы аппетитно чавкают, когда он принимается перемешивать их большой столовой ложкой. Арсений колдует над сковородкой и лезет в ящик за тарелками. Антон перестает жевать рубашку и садится ровнее, когда на столе возникают две полные тарелки какого-то сомнительного овощного ассорти, перемешанного с сосисками и неопознанной жижей. Он поднимает голову, и Арсений неопределенно взмахивает руками. — Как умею. Это замороженная смесь, всякая там фасоль, кукуруза, не знаю, что еще. Сосиски и соус терияки, вроде. Что-то из остатков. — Он наблюдает, как Антон настороженно ковыряет блюдо вилкой, и вздыхает. — Да ладно, не смотри так, не отравишься. Я же тоже ем. — Это ничего не доказывает, — накалывает сосиску на зубчики Антон. Он блефует, конечно, потому что в животе все скручивается от одного только запаха. И все равно картинно ждет, пока Арсений не примется за еду, прежде чем попробовать сосиску. Оказывается горячо и вкусно. Антон реагирует коротким сытым урчанием и довольно жмурится. Арсений хмыкает.       Едят молча и быстро, вопреки опасениям, много им не оказывается, сковородка оказывается чистенькой, как и салатница. Пока Арсений убирает посуду со стола и сваливает ее в раковину, Антон позволяет себе откинуться на стуле и сложить руки на сыто округлившемся животе. Точно будет двойня. Он лениво хекает вслух и смотрит, как Арсений ставит чайник и раскидывает пакетики заварки по чашкам. — В меня больше не влезет, — заявляет Шастун, которому не хватает только икнуть для полноты картины. Арсений невозмутимо разливает кипяток. — Серьезно, я уже давно не ел, мне щас…       Он осекается, сказав явно лишнего. Кому какое дело, где он спит, сколько ест и откуда берет деньги на сигареты. Точно не соседу-Арсению, который до сих пор терпит его у себя на кухне исключительно из вежливости, потому что прогонять жалко, весь день батрачили.       Арсений тоже замирает на секунду с чайником в руке, и это видно по его напряженной спине. Потом ставит чайник на плиту, а чашки переносит за стол. Антон приподнимается и предпринимает попытку свернуться в клубок. — Сахара у меня пока нет, придется так помучиться. Могу поискать что-нибудь типа конфет, чтобы не очень грустно, — Арсений как будто не реагирует на эту короткую холодную деталь. Он шарит по полупустым ящикам и шуршит пакетами, потом вдруг вообще выходит из кухни. Антон испытывает смутную благодарность, усилившуюся, стоит Арсению вернуться с начатой пачкой крекеров в руках. — Я в дорогу брал, вроде, ничего такие.       Они сходятся во мнении, что крекеры на вкус действительно сносные — вроде, без посыпок, но все равно какие-то слегка сладковатые, отдающие чем-то химическим и отлично сочетающиеся с таким же дешевым некрепким чаем. Антон доедает пачку и даже крошки выскребает пальцем, пока задумчивый Арсений пьет вторую подряд кружку и наблюдает за ним. Свет закатного солнца с улицы густеет, заполняет кухню медовым оранжевым, а Шастуна разбирает уютная сонливость. Он облизывает последний палец и распластывается на стуле. — А ты где живешь? — Арсений нарушает идиллию дремы, Антон приоткрывает один глаз. — В смысле, в какой квартире? Расскажешь мне про соседей, может? Мне сказали, тут тишь да гладь, когда квартиру продавали… — Напиздели, — Антон зевает и не стесняется улыбаться, наблюдая за поникшим вдруг Арсом. Потом чувствует легкий укол совести где-то со стороны поджелудочной, а потому торопится исправиться. — Ну, не то чтобы очень. Тут нормально, в целом. Никого еще не убивали, максимум — бомжи пьяные подерутся, но это даже весело. — Ну, за такие деньги стоило ожидать чего-то вроде бомжей, — Арсений качает головой и смотрит куда-то внутрь себя. — И ты не сказал, откуда ты. — А какая разница? — Антон щурится. Расскажет — а потом легко будет понять, что именно из его квартиры сочится вся та неблагополучная энергетика, о которой продавцы умолчали. Антон тоже умолчал. Драки бомжей хотя бы на улице, а скандалы, битье тарелок и регулярные визиты участкового — именно в шастуновской квартире. — Ну, на втором этаже. Крайняя правая, там дверь с одной петли отходит, и глазок выдран. Я туда пробки раньше вставлял.       Арсений смотрит на него как-то странно, но недолго. Надо было спросить, вдруг он какой-нибудь соцработник или еще кто, нажалуется в управление по делам всяких беспризорных детей, которых дома не кормят, и Антона сдадут в приют. Может, оно и к лучшему.       Дальше разговор почему-то не клеится. Антон шаркает ногами под столом, зевает, смотрит в голое окно и думает, что в приюте ему даже таких крекеров не светило бы. О чем думает Арсений, он не знает, но можно предположить: ищет повод поскорее вытурить незваного гостя из квартиры и устроиться спать. После переезда и так сложно будет на новом месте, Антон уверен, у Макара в деревне так и было, всю первую ночь он провозился и толком не спал в незнакомой обстановке. — Ладно, спасибо за чай и все такое, — наконец Антон встает и потягивается до хруста в спине. Широко зевает. — Пойду, наверное, че уж… — Хорошо. И тебе спасибо за помощь, — Арсений тоже встает и тоже зевает, прячась в ладони. Хлопает себя по бедрам и оглядывается на кухне: вещей Антон с собой не принес, собирать ему нечего. — Был рад познакомиться, Антон.       И улыбается. Антон хмыкает и неопределенно жмет плечами, выползает из чужой квартиры на площадку и слышит, как за ним щелкает замком дверь, а шаги хозяина отдаляются. Он спускается к окну, снова достает сигареты и задумчиво закуривает. Он тоже был рад.