Дым на лестничной клетке

      Сердце бьется где-то в горле и мешает полноценно дышать. А носом не получается, потому что он то ли сломан, то ли просто хорошо залит кровью.       Антон облокачивается на лавочку, скользящую растаявшим инеем под его ладонями, наклоняется ниже и старается на закрывать глаза: он видит, как в сероватый полупрозрачный сугроб капают багровые сгустки. В целом, он сам виноват, но легче от этого осознания не становится.       А ведь сегодня уже суббота. И хотелось верить, что ничего страшного не случится, если вернуться домой чуть раньше обычного. Он просто замерз в подъезде, несмотря на отопление, куртку и теплые носки. Он даже не хотел ночевать в квартире, он просто зашел за старым зимним пуховиком, чтобы посидеть на лестнице подольше.       Нельзя же было предположить, что отец окажется в коридоре, злым из-за внезапного запрета на продажу алкоголя. Напридумывают праздников, а честные люди потом не могут купить водки догнаться.       Стоило быть с ним повежливее. Но Антон до сих пор не знает, лучше ли ему уходить сразу, наткнувшись на родителей, или пробовать с ними разговаривать. В прошлый раз первый вариант не сработал. Сегодня второй тоже оказался неудачным.       Антон делает несколько шагов поглубже в убогий палисадник у подъезда. Туда не долетают окурки, и там можно найти чистый снег. Антон приседает, зачерпывает немного колючего наста, успевшего намерзнуть за вечер, и протирает руки. Лицо умывать можно и не пытаться — там точно не хватит этого снега.       По крайней мере, теперь можно пугать бабушек у подъезда. Не сейчас, конечно, а утром, когда они найдут его заледеневшую окровавленную тушку на лавочке. Антон слизывает с губ кровь, кривится и оглядывается на подъезд.       Отец, наверное, уже успел забыть. Где-то у них точно есть заначка. Даже если нет, перевернут всю квартиру, в комнате снова бардак будет… Главное, чтобы нос все-таки не оказался сломан, а остальное переживут.       Антон падает на лавочку и подтягивает к груди ноги. У него есть сигареты, но нет зажигалки, и эта несправедливость жизни когда-нибудь его доконает. Он вытирает лицо тыльной стороной ладони и сдерживает жалобный шмыг — больно касаться. Но не до звездочек в глазах, может, обойдется трещиной. Да и крови не так много. Приложить еще холодного?       Антон как раз ползает где-то в чахлых кустах в поисках более-менее оформленной ледышки, которая была бы еще и достаточно чистой, чтобы приложить ее к лицу можно было без опасений подхватить букет приятных дополнений, когда слышит шум подъезжающей машины. Оглядывается: мигалки не видно. Но на всякий случай он встает и отряхивается, чтобы не сойти за наркомана в поисках закладки, и даже подходит к двери, типа он живет тут, а кустами чисто случайно заинтересовался.       Машина останавливается у подъезда. Антон чертыхается и ищет в кармане ключи. Мокрые от снега и крови пальцы никак не могут ухватиться за гладкий брелок. — Ночной променад устраиваешь? — Арсений где-то за спиной ухмыляется, пока Антон нашаривает ключи и молится, чтобы свет на лестнице оказался выключен. — У нас сегодня тоже был небольшой… корпоратив. Но нам можно, почти наш праздник…       Антон отвечает что-то не очень разборчивое и открывает дверь. Арсений придерживает, увязавшись за ним, и посмеивается в пустом подъезде. Антон натягивает на голову капюшон, надеясь на хоть какую-то маскировку. Арсений ловит его за руку и останавливает по дороге на третий этаж. — Эй, Антон, все нормально? Чего со мной не разговариваешь? — Тон у него кажется обеспокоенным. Антон жует губы с привкусом железа и дергает плечами. Арсений отпускает его руку. — Прости, если я лезу не в свое дело… Это что, кровь?!       Антон оглядывается. Арсений переводит взгляд со своей ладони на лицо Шастуна и обратно. На пальцах у него ржавые потеки.       Антон размышляет секунды три, соврать ли про грязь, придумать ли безумную историю про нападение бездомных собак или про падение, а Арсений смотрит на него внимательным взглядом и потирает друг об друга испачканные в крови подушечки. — Да это я просто… — Пойдем, надо тебя умыть.       Арсений не дает ему соврать. Только легко кивает, побуждая продолжить подниматься, и не задает больше вопросов. Антон ненадолго тормозит, шмыгает и идет дальше. А можно было бы попытаться разузнать, откуда он возвращается в таком виде и почему не пошел домой. Видимо, Арсений все-таки не из страны розовых фей.       У него в квартире Антон почти привычно разувается и роняет рюкзак в прихожей. Арсений забирает у него куртку под предлогом стирки и просит посмотреть на себя. Антон колеблется почти минуту, а Арсений терпеливо дожидается.       Когда Антон поворачивает к нему голову, Арсений ничего не говорит. Только аккуратно берет за подбородок двумя пальцами и чуть-чуть двигает в сторону лампы. Антон прикрывает глаза и облизывает с губ немного свежей крови. Арсений убирает руку. — Думаю, надо умыться и приложить холодное, — Антон сдерживается, чтобы не передразнить Арсения. В конце концов, его никто не просил быть таким любезным, но он почему-то раз за разом тащит к себе благодетельствовать. — Иди в ванную, я принесу тебе полотенце помягче.       Антон плетется в ванную, успевая по дороге оставить капли мутного снега на линолеуме. Смотрит в зеркало и морщится — на кофту успело накапать, а под глазами уже набирают цвет синяки. Наверное, стоило потерпеть холод, совсем немного не дождался сердобольного Арсения, который бы впустил погреться.       Со вздохом он наклоняется над раковиной, смывая в слив красные холодные потеки. Арсений возникает рядом с бордовым — удивительное совпадение — мягким полотенцем, которым Антон аккуратно вытирает пострадавшее лицо. Щупает и внимательно разглядывает себя в зеркале. Открытой раны нет, новая кровь почти не течет, а значит, все вообще отлично. — Чаю? — Предлагает подпирающий косяк Арсений. — Или чего-нибудь покрепче? — Чаю, — Антон вздрагивает и отворачивается от зеркала. Не то чтобы он обещал себе никогда не пить, чтобы не скатиться в ту же канаву, где плещутся родители, но сейчас ему точно не хочется алкоголя. Хочется в душ и под теплое одеяло, которое Арсений давал ему в прошлый раз.       Кажется, на подсознательном уровне эта кухня воспринимается уже более родной, чем та, что в квартире тремя этажами ниже. Антон падает на табуретку и подпирает лицо ладонями, гипнотизируя одну точку на столешнице. Арсений передает ему завернутые в тонкое вафельное полотенце ледышки, чтобы приложить к носу, и включает чайник.       Антон сильно благодарен. Он изучает движение лопаток под рубашкой Арсения и вдруг понимает, что тот только что вернулся домой, а вместо нормального человеческого отдыха получил… что получил. Поэтому Антон выползает из-за стола. — Я заварю сам. Иди хоть переоденься, — тихо предлагает он Арсению, оттесняя его от закипающего чайника. Руки чуть-чуть подрагивают, но не так, чтобы промахнуться с пакетиком или высыпать сахар мимо. Смотреть в чужие глаза Антон избегает. — Хорошо. Завари мне тоже, черный, пожалуйста, — Арсений отвечает спустя пару секунд и уходит из кухни.       Антон раскладывает в чашки пакетики и сыпет себе побольше сахара. Он смотрит на чайник, подсвеченный радостным голубым, держит у лица тающий лед в полотенце и краем уха слышит, как насвистывает что-то в глубине квартиры переодевающийся Арсений.       Это его жизнь?              Антон крепко сжимает край столешницы и опускает голову. Он притворщик, он притворяется, что сможет стать хорошим человеком, достойным, нормальным, чтобы в его квартире были махровые полотенца и свежий чай. Чтобы рядом был кто-то, кто сможет позаботиться, если что-то случится — бронхит, разбитый нос, сигаретная ломка. Это все ненастоящее, так, игра разгулявшегося сознания, мечта, которую очень хочется воплотить в жизнь.       Он сползает по столешнице вниз, судорожно хватая теплый воздух раскрытым ртом. Притягивает к груди колени, почти тычется в них лицом — больно. Волнами накатывает густое отчаяние, захлестывает с головой и застилает все перед глазами мутной блестящей пеленой. 'Притворщик, трус, жалкий притворщик, ничтожный…' — Антон? — Среди мутного потока печали вдруг возникает Арсений. Возникает прямо напротив, вторгается в личное антоново море неожиданной жалости к себе и бесцеремонно тянет на поверхность. Подхватывает ладони, выталкивает на воздух.       Антон выныривает вслед за своим неожиданным спасателем. Ему не очень-то хочется выплевывать соленую воду из легких, он изо всех сил сопротивляется — и она находит другой выход. — Все хорошо, Антон, все нормально, — шепчет Арсений, прижимая к себе. Антон в его руках надрывно плачет, расслабившись впервые за очень долгое время. Он не какая-нибудь девчонка, чтобы плакать из-за проблем дома, даже из-за носа плакать тупо, не маленький уже, переживет… Но он плачет, захлебываясь и судорожно втягивая в себя воздух, плачет, упав в неловкие объятия сидящего на полу кухни Арсения и марая его чистую футболку своими чувствами. А Арсений гладит его по плечам и умудряется покачиваться, как образцовая мама с младенцем в истерике. — Не переживай, я с тобой…       Через какое-то время Антон почти успокаивается. Понимает, где он и что делает, осознает, к кому отчаянно жмется, и мгновенно трезвеет. Эмоции отпускают почти так же быстро, как захватили, и он выпутывается из объятий, снова избегая смотреть на Арсения. Который убирает руки спустя пару секунд. — Я это… покурю, пожалуй, — хрипло оправдывается Антон и встает, придержавшись за столешницу. Он хлопает себя по карманам и вытирает щеки рукавами, перешагивает через ноги Арсения в домашних штанах и торопится выбежать из квартиры. Куртки нет, но в подъезде пережить можно.       На лестнице тихо с того момента, как Антон хлопает чужой дверью. Он сбегает вниз на один пролет и делает кружок по площадке, придерживаясь пальцами за облупившуюся стенку. 'Славка гандон' уже немного подстерся: Антон долго смотрит на него, продолжая дышать через рот. Сознание цепляется за знакомую деталь и потихоньку успокаивается.       Антон садится на ступеньку и опускает голову, впутывает пальцы в волосы и неторопливо почесывается, надеясь разогнать кровь у мозга и дождаться адекватных мыслей. Массаж работает — он вспоминает, что курить ему нечем.       Антон достает из пачки сигарету и недолго смотрит на нее, даже покусывает фильтр, но со вздохом сует обратно. Возвращаться за спичками как-то тупо, возвращаться не покурив — не намного умнее. Раз уж пошел курить, можно хотя бы сделать вид.       Окно совсем черное — Антон смотрит на небо, обняв себя за коленки и уложив на них подбородок. Счастливое завтра все никак не наступит, не озарит своим благополучием. Выплюнуло ему одного хорошего человека на всю жизнь, а Антон и этим недоволен. Слишком хорошим людям он не очень доверяет.       Хорошим людям, приехавшим из места, куда бы сам Антон сбежал, если бы получше знал физику. Или что угодно бы знал, чтобы не пойти по проторенной дорожке троечника из колледжа, которую ему рисовали родители. В их семье никогда не было людей с высшим образованием. Антон прислоняется виском к перилам и вздыхает.       Темнота окна вдруг бликует светом из приоткрытой двери. Арсений спускается на площадку и садится рядом, Антон поворачивается и с удивлением замечает в руках у него две чашки. Точно, они же хотели попить чай, а потом случился кризис. — Передумал? — Интересуется Арсений, передавая чашку. Антон приподнимает бровь. — Курить передумал? — А… а как ты понял, что я не курил? — Антон трогает чай кончиком языка, а потом делает полноценный глоток.        — Мой скрытый дар, — Арсений удовлетворенно улыбается, а потом жмет плечами. — Не пахнет сигаретами, а окно закрыто.       Антон немного разочарованно угукает и утыкается в свою чашку. Они сидят молча. Внутри Антона тепло ползет от чая, а снаружи — от прижавшегося с одного бока Арсения. Он явно привлекательнее холодных жестких перил, так что Шастун соседством пользуется без зазрения совести. Даже касается бедром чужого. — Прости, я не хотел так… вдруг реветь. Не знаю, что на меня нашло. Спасибо, что, ну… — Антон скребет чашку, пытаясь подобрать нужные слова. Как сказать спасибо человеку, на которого ты свалился с разбитым носом и приступом рева? — Все нормально. Эмоции — естественная часть нашей жизни. А слезы — нормальная реакция на какой бы то ни было стресс. — Арсений что-то рассматривает на дне своей кружки. — Плакать даже полезно, вообще-то. Будешь сдерживаться — наживешь себе какие-нибудь проблемы, а потом психологи, таблетки, проблемы в общении и прочие неприятности. — Ты ужасный зануда, — Антон прикусывает керамику и косится на улыбающегося Арсения. — Но спасибо за поддержку.       Еще немного они молчат. Антон ищет в этом молчании неловкость, обычно сопровождающую все его диалоги, но у него не очень получается. С Арсением молчание выходит уютным и понимающим, и это… Антон не хочет задумываться над оценкой, достаточно того, что он не чувствует дискомфорта.       Чай на дне чашки очень сладкий. А сама она потихоньку остывает, и теперь уже даже теплый бок Арсения не спасает. Антон скукоживается в привычную позу нахохленного воробья, шмыгает и жмурится. — Сегодня родители снова на даче? — Спрашивает вдруг Арсений, немного накренившийся под весом привалившегося подростка. Антон поднимает голову. — А то у меня много льда дома. И даже мазь от синяков есть. — Решил ограбить аптеку на всякий случай? — Антон фыркает и улыбается. — Ага, снова, сезон закрывают. Щас приду.       Арсений кивает, забирает кружку и поднимается наверх. Антон еще какое-то время сидит на лестнице, кусает губы и смотрит в окно. Да уж, хотел бы он увидеть кого-то, кто с закрытием дачного сезона затягивает до ноября, в дожди, заморозки и ранние вечера.       Антон снова достает сигарету и зажимает в зубах. Пытается отыскать в себе желание закурить, но что-то не идет: привкус сладкого ягодного чая сбивает все настроение. И вернуться к живому теплу хочется сильнее, чем добыть его никотиновый аналог. Это непривычно и странно.       Но Антону не хочется задаваться сложными вопросами, потому что он снова начинает чувствовать, как болит нос. Он встает и возвращается в квартиру.       В гостиной горит свет, но никого нет. Антон разбирает башню из постельного белья, наваленную на кресло, и в этот раз сам застилает себе спальное место. На моменте, когда он пытается засунуть пухлую подушку в наволочку, в дверях возникает Арсений с вещами в руках. — Думаю, все-таки на ночь лучше переодеться. Штаны чистые, а футболку я вообще не надевал еще, — он кладет одежду на кровать и подзывает Антона жестом к себе. — Дай посмотрю еще раз, как там твой нос… — Грузчик, физик, доктор и до сих пор не женат? — Антон улыбается, поворачивая голову туда и сюда под лампой. — Больно. — Прости, — Арсений убирает руку с его лица и вздыхает. — Ладно, купайся, я пока тебе еще лед наковыряю. — Зачем так много льда? — Антон недолго думает, а потом подхватывает принесенную одежду и полотенце. — Ай, ладно, потом расскажешь, а то я до ванны не дойду, будет тут лекция про лед…       Антон уже не слышит, что там ему отвечает недовольный Арсений, побыстрее сбегая в ванную. С каждой минутой в этой квартире его все сильнее клонит в сон. Пока он еще не решил, хочет ли потом просыпаться — нельзя ночевать тут каждый раз, когда становится плохо, а возвращение домой ничего хорошего не сулит.       Антон моется гелем Арсения, залезает в его одежду и его же мысленно благодарит за все еще раз. В какой-то момент душного соседа в его жизни стало слишком много. Антон еще раз быстро оглядывает в зеркале себя — как беспризорник, мокрые лохматые волосы, великоватая одежда, широкий синяк на переносице. Ужасно.       Он возвращается в гостиную и залезает под одеяло. Арсений что-то кричит ему с кухни, и Антон на всякий случай отвечает согласием. Он успевает уютно угнездиться в одеяле и забыть про лед, но Арсений подходит, нагло подпихивает его к стенке и садится рядом. — Повернись на спину, — просит он, и Антон успевает надуться, прежде чем подчиниться. Арсений укладывает ледышки в знакомом полотенце ему на переносицу. — Лед нужен, чтобы справиться с опухолью и синяками. Но вообще, лучше сделать тебе рентген и проверить, не сломалось ли чего. — Все отлично, — гундосит Антон, снова свернувшийся в кокон. Удобно жить, когда за тобой так ухаживают. Теперь он понимает, что примерно чувствовал Арсений, когда у него был тот несчастный бронхит. — Я бы понял, если бы сломал. — Не буду спрашивать, откуда ты такой опытный, — Арсений грустно улыбается и поправляет одеяло. Антон успевает сладко зевнуть. — Ладно, завтра продолжим твое лечение, а насчет рентгена я еще подумаю.       Антон отворачивается к стенке, как только Арсений убирает подтаявший компресс с его лица. Скомкано желает спокойной ночи и прикрывает глаза. Только Арсений не уходит, а сидит еще какое-то время рядом. Вуайерист, может? Антон хмыкает и решает, что ему все равно. На границе дремы ему даже кажется, что Арсений поглаживает его бок, но это можно списать на галлюцинации уставшего сознания.