Дым на лестничной клетке

      Если долго смотреть на фонарь, он отпечатывается на сетчатке, а потом можно моргать и видеть светящуюся точку — почему-то то зеленую, то фиолетовую. Антон стоит под фонарем долго-долго и собирает на сетчатке целую гирлянду, переливающуюся всеми красками синяка, еще недавно украшавшего его лицо. Даже сложно решить, что тут более новогоднее.       Снег падает сверху густыми тяжелыми хлопьями, заваливается в капюшон и там тает, потому что шарфы для богатых лохов и неженок, а Антон слишком суров, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Он потуже затягивает шнурки на теплой толстовке, чтобы подтянуть капюшон к подбородку, и снова задирает голову. Жмурится, разглядывая огоньки на веках.       Во дворе сейчас затишье перед бурей — нормальные люди успели прибежать из магазинов, режут себе салатики, смеются всем семейством перед телевизором, наряжают елки и тискают розовощеких детишек. У них свои филиалы маленьких хороших стран, где всегда счастье и добро. Праздник все-таки совсем рядом, располагает. А те, кого не располагает, еще не успели дойти до кондиции, чтобы выползти во дворы, где можно запускать салюты и оставлять в сугробах пустые бутылки, следы пьяных потасовок и незаслуженно забытых отпрысков на ватрушках.       Антон почему-то хекает и вдруг ощущает в себе желание упасть в сугроб. У него слегка кружится голова, потому что он толком не ел весь день, перебился только у Макара, к которому заглянул поздравить с праздником. Ему там налили целую кружку горького крепкого чая и насыпали пресного печенья, слегка отдающего ванилью. Антон посидел в гостиной, посмотрел на украшенную квартиру, на радостных младших детей, подложил под елку небольшую коробку в простой цветной бумаге и ушел, чтобы не мешать. Макар протестовал против подарков каждый год, Антон тоже, но они все равно обменивались какими-нибудь мелочами. А кто-то из макаровой родни обязательно подсовывал Антону конверт с открыткой, шоколадкой и гладкой купюрой.       Антон падает спиной в пышный хрустящий сугроб, шмыгает и достает из карманов руки. Хлопает себя по животу, где в кармане толстовки под курткой лежит конверт. Он пытался отказаться, но дядя Андрей оказался настойчивым. Предложил — как и всегда — Антону остаться с ними и отпраздновать всем вместе. Антон — как и всегда — извинился и отболтался.       С бездонного черного неба сыпется белый снег. Антон беспомощно прикидывает время, решает, что сейчас около одиннадцати. Прикрывает глаза и открывает рот, чтобы снежинки сыпались на язык. В них наверняка микротонны всяких канцерогенов, выхлопных газов и прочих мерзких вещей. Антон облизывает мокрые губы и снова высовывает язык.       Можно вот так лежать, ни о чем не думать, смотреть в небо и питаться снегом. Пока родители не спохватятся, не вернутся со старыми санками. И мать начнет ругаться на безответственного отца, и будет поднимать тебя неуверенными пьяными руками, а ты все падаешь обратно в снег, и все лицо мокрое, и снега наешься вдоволь, пока усадят… — А ты чего тут лежишь?       Антон приоткрывает один глаз. Моргает несколько раз, потому что к ресницам липнут снежинки, и тают, и все от них замыленное. Трет лицо ладонями.       Арсений стоит в двух шагах от него, слегка улыбается и смотрит настороженно. Антон научился различать этот взгляд, как-то про него спросил и почти убедился, что это не потому, что Арсений ждет подлянки от самого Антона, а ждет подлянки, снова случившейся с Антоном. Можно понять, если вспомнить все обстоятельства их встреч. Антон снова закрывает глаз. — У тебя шарф дурацкий. — Он только шарф и разглядел, в общем-то. Арсений одет в темное зимнее пальто, в темные свои брюки, темные ботинки и темные перчатки. Типичный портрет пешехода-самоубийцы, кстати. Единственное, что спасает — совершенно не в тему подобранный полосатый шарф. Если бы еще шапку дурацкую, вылитый Ипполит вышел бы. Или нет. Антон не смотрел целиком ни разу, но что-то в подсознании всплывает. Генетическая память, не иначе. — Но он может уберечь тебя от аварии, возможно. Ты знаешь, что зимой нужно носить что-то яркое и светоотражающее? — Даже водителям? — Арсений шуршит пакетом где-то рядом. Антон приподнимает мокрые ресницы и провожает пятно яркого шарфа с одной границы поля зрения до другой. — Пешеходы в панике разбегутся? — Ничего ты не понял, — Антон высовывает язык и ловит им снежинки, не обращая внимания на смешок Арсения. Взрослые люди только делают вид, что самые умные, а потом им приходится объяснять, почему нельзя зимой ходить в черном, зачем лежать в сугробе и почему тебе неловко принимать в подарок деньги и шоколадки. Какая польза от того, что ты разбираешься в физике и платишь налоги, если такие очевидные вещи мимо прошли? — Возможно. — Арсений раздражает иногда тем, что не спорит. А ведь он платит налоги и почти наверняка учитель, мог бы и поучить ребенка, который не знает, как со старшими разговаривать. — Так ты еще долго будешь лежать?       Антон лениво фыркает и медленно кивает. Ему делать все равно нечего, качели в их дворе сломали, даже примерзнуть не к чему, а из развлечений только фонарь и сугроб. Сигареты в кармане джинс, наверняка помявшиеся, потому что Антон на них валяется. Он теперь курит пореже, только когда совсем хуёво, а когда хуёво терпимо, старается держаться. Или не старается, оно само.       Арсений покачивает его кроссовку носком своего ботинка. Антон безынициативно лягается в ответ. — Простудишься и все праздники пролежишь в постели, — назидательно произносит Арсений, которому тоже из развлечений только не дать Антону мирно умереть в сугробе. Он улыбается, когда Антон губами складывает ёмкое слово, обозначающее его к ситуации отношение. Еще раз легко покачивает кроссовку. — Пошли домой.       Понятно, что он про абстрактный такой дом. Или про конкретный, но все еще не такой, какой надо. Унылая панелька, которую они делят в качестве соседей, а не светлая квартира, где тепло, гирлянда, пахнет елкой и мандаринами, а президент поздравляет с большого телевизора в гостиной. У Арсения дом свой, у Антона свой, и короткий укол теплоты в солнечном сплетении надо поскорее прогнать. Антон шмыгает. Косится на Арсения.       А ведь ему тоже уныло, наверное. Антон был в гостях всего несколько дней назад, потому что наглость — второе счастье, да и все первое, пожалуй. Арсений помогает с уроками, наливает чай и всегда приглашает остаться на ночь. Взрослые такие одинаковые. Антон отказывается, хотя с мягким диваном в гостиной хочется породниться как можно ближе. Тут как с сигаретами. Можно и потерпеть, пока терпится.       В квартире Арсения не пахнет мандаринами и елкой тоже, но пахнет особенным чаем и вкусным гелем для душа, молекулы которого он постоянно не к делу распространяет. И почему-то он не пошел к друзьям, на всякие там корпоративы и вечеринки, которые одинокие люди устраивают, чтобы не быть одинокими. Арсений странный.       Антон выбирается из сугроба и отряхивает мокрую куртку. Оглядывает пакеты, которые Арсений, оказывается, держит в обеих руках, и приподнимает бровь. Куда столько еды? Чтобы совсем из дома не выходить в ближайшие десять дней, наслаждаться отдыхом и есть бесконечные салаты? Антон хекает и неровной походкой движется к подъезду. Арсений поскрипывает снегом где-то за плечом. Антон открывает дверь и придерживает, чтобы грузчик парень работящий прошел со своими пакетами. Подумав, плетется за ним на последний этаж.       У двери в квартиру Арсений останавливается и кивает на карман. Антон наклоняет голову, быстро разгадывает ребус и лезет в чужое пальто, доставая ключи. Натыкается на брелок сигнализации и вытаскивает тоже. Он навороченный какой-то, с маленьким экранчиком, на котором написано время. Еще только десятый час.       Уже в коридоре Арсений отставляет пакеты подальше, на чистый пол, разувается сам и стоит, ждет, что Антон тоже разуется. Протягивает руки. — Надо посушить твои кроссовки. И носки тоже снимай, — добавляет, пронаблюдав, как Антон неловко вылезает из тяжелой мокрой обуви. — И не холодно так зимой ходить? — Уже обсуждали, все еще заебато, — отвечает Антон, запихивая носки в кроссовки. У него на левом носке дырка на пятке, и от этого немного стыдно. — Да я сам унесу, че ты.       Арсений коротко щурится и уходит в гостиную, скрутив антонову куртку в рулет. Антон вытирает под носом, подхватывает кроссовки за задники и идет следом, чтобы приткнуть их под батарею на специально ему выделенную газетку. Носки он запихнет так, чтобы дырку не было видно, поглубже в батарейные щели.       А в гостиной подозрительная прямоугольная коробка с зеленой кляксой на дальней стороне. Антон расправляет штору и подбирается ближе к коробке. Переворачивает — не тяжелая, но внушительная — и не сдерживает короткий восхищенный выдох. Коробка оправдывает ожидания и оказывается елочной. На этикетке пушистая искусственная елка, припорошенная резиновым снегом на толстых лапах.       Он тоже раньше ставил дома елку. Ну, лет десять назад, наверное, и воспоминания подстерлись. В школе тоже всегда ставили елку, стремную, немного лысоватую, в дешевом дождике и обложенную ватой у подножия. У Макара дома елка была немолодая, но всегда увешенная разноцветными игрушками и оттого уютно-домашняя. — Решил купить, чтобы грустно так не было, — Арсений подпирает косяк, Антон оглядывается на него из приседа. — Но поставить все как-то времени не было. Хочешь, можем собрать? — Хочу.       Арсений вдруг улыбается как-то странно, но стоит моргнуть, наваждение уходит. Антон сидит перед елкой, ждет принесенные ножницы и безжалостно потрошит коробку, чтобы извлечь из ее внутренностей расчлененную елку. Если задуматься — жуть, что живые елки, которые по факту медленно умирают, что эти… конструкторы. Антон фыркает и раскладывает вокруг себя составные части елки. Вытаскивает подставку и крутит в руках. Оглядывается.       Арсений на кухне разбирает пакеты. На столе уже лежит все, что и должно: пакет мандаринов, батон и баночка икры, чуть ли не мешок картошки, куриная тушка и много мелочей, которые Антон не решается разглядывать, чтобы не захлебнуться слюнями. Арсений убирает бутылку шампанского в холодильник, а потом оборачивается и вопросительно смотрит. — А ты не будешь елку ставить? — Антону кажется, что он звучит как обиженный ребенок, хотя он даже не уверен до конца, нужен ли ему помощник. — Ну, я думал пока заняться праздничным ужином, — а Арсений как будто извиняется. Антон быстро облизывает губы. — Можем и вместе, конечно, но курицу надо сначала поставить, а то она не успеет приготовиться. — Не, тогда один поставлю. Без курицы будет грустнее, чем без елки, — Арсений снова улыбается слишком особенно. Кивает. Антон так и стоит на пороге кухни, ковыряя ногтем елочную подставку. — А куда поставить, кстати? — Куда-нибудь, чтобы место осталось для стола, — Арсений проходит мимо в гостиную, примеривается и что-то прикидывает. Потом пространно машет рукой к окну, где до дивана еще остается большой промежуток. — Давай туда. Там и розетка есть, гирлянду подключим.       Антон кивает, подавляя радость от новости про гирлянду. Места для стола должно остаться достаточно, только что, Арсений его из кухни притащить собирается? Вот и не лень же человеку.       Собрать елку оказывается не так и сложно. Антон изучает картинку на коробке и принимается импровизировать, собирая елочный конструктор. Со второй попытки даже удачно — ярусы встают как надо, и, стоит отогнуть отдельные веточки, елка распушается и принимает форму правильного конуса. Антон ползает вокруг, доводя свое творение до идеала, прижимается спиной к батарее и довольно оглядывает искусственное дерево. Выглядит как восторг. Если бы ему было лет на десять меньше, прямо на месте можно было бы и умереть от счастья.       Антон проникает на кухню, заполненную ароматами специй, чтобы украсть из пакета упаковку с гирляндой. Разматывает ее и вешает на елку, сует поглубже между ветками, чтобы — по замыслу — как будто изнутри светилось. Потом перематывает, потому что провод с вилкой оказывается на верхушке, и кто только такие неудобные гирлянды делает?       Когда до нового года остается час, Антона начинает клонить в сон. Он садится на кухне, выполняя всякие несложные поручения Арсения — перемешать салаты, разложить икру на бутерброды и включить трансляцию очередного советского фильма. Ему, вообще, не слишком-то интересно наблюдать за беготней стрельцов за фальшивым Грозным, но Арсений посмеивается. — А тебе вообще нравится Новый Год? — Не выдерживает Антон, когда очередной раз роняет голову с руки в попытке рассечь бровь о стол. Арсений оглядывается на него, вытаскивая противень с курицей из духовки. — Ну, типа, я никогда особенно не понимал этого праздника. По-моему, некоторым людям просто не хватает поводов и тостов. — Интересная точка зрения. Корпорации придумывают праздники, чтобы заставить доверчивых граждан покупать больше товаров, — Арсений тычет вилкой в румяную курицу, обложенную картошкой и всякими травками. — А вообще не знаю. Если это повод, чтобы отдохнуть и встретиться с близкими, я даже рад. И пусть корпорации меня обманывают. — Но ты все равно его не используешь, — Антон не успевает прикусить язык и натыкается на недоуменный взгляд. — Ну, там, близкие, все дела.       Конечно, это откровенная провокация, но Антону хочется услышать, что его сидение здесь — не привычка и случайность, а осознанное желание провести вместе время. С Макаром вот не хотелось, но это потому, что у Макара своя семья, а тут вроде как оба одни, и это не так неловко. Ну, было не так неловко, пока Антон не сморозил эту глупость. Он прикусывает шнурок толстовки и тупит взгляд. — Очень даже использую, — Арсений, слышно, улыбается. А Антону от этого тепла в голосе хочется скрыться в капюшон и не вылезать. — Или ты бы не сказал, что мы в некотором роде близкие люди?       Антон непереводимо мычит что-то через шнурок, не стараясь. Сказал бы, наверное, но не вслух. Это глупо — говорить и обсуждать все эти эфемерные вещи, все эти чувства, отношения между людьми, даже вот такие, просто дружеские! Когда говоришь, звучит как-то не так и некрасиво, и кажется уже, что и зря сказал, и момент испорчен.       А Арсений продолжает философствовать, убирая тарелки со стола, и Антон против воли вслушивается. Хочется, конечно, верить, но разве он достаточно кармы в этом году наработал, чтобы вот так? — К тому же, как говорят, как год встретишь, так его и проведешь. А я не хочу, чтобы кто-нибудь провел год в сугробе и соплях, — Арсений смеется и как будто тянется потрепать Антона за макушку, но они оба пугаются этого жеста и дергаются. Антон открывает рот, но Арсений перебивает: — Так что я нисколько не теряю возможности. Вылезай, давай стол перетащим, времени мало осталось уже.       Большую часть времени до полуночи они тратят на транспортировку стола из кухни в гостиную. Архитектор не продумал и сделал слишком узкие коридоры и дверные проемы — и как бы они ни старались, подключая инженерный ум Арсения и природную смекалку Антона, в комнату стол проходит с боем, ободрав косяк и кусок обоев в коридоре. Они выключают свет, оставляя только гирлянду, переливающуюся разными цветами из глубины елки.       Антон переносит еду с кухни, Арсений возвращается из спальни с ноутбуком, на котором они включают прямую трансляцию какого-то канала. Арсений достает из коробки изящные фужеры и ставит на стол бутылку шампанского из холодильника. Антон на нее косится с недоверием. — Не хочешь пить? Я и сок купил на всякий случай, — Арсений крутит в руках бутылку, поглядывая на Шастуна на диване. Антон пожевывает шнурок. — Пробовал когда-нибудь? — Нет. — А хотел бы?       Антон продолжает заинтересованно жевать шнурок. До Нового Года остается минут пятнадцать. Конверт в кармане толстовки шуршит, напоминая про подарок, который Антон для Арсения не подготовил. — Не знаю. Не очень. — Это должно быть вкусным. Хотя я вообще-то не любитель, — Антон приподнимает бровь. Арсений подмигивает и уходит в сторону кухни, насвистывая что-то незнакомое.       Антон забирается на диван с ногами, подтягивает к себе колени и натягивает капюшон до самых глаз. Устраивается в углу дивана, подмяв под себя подушку, и протяжно зевает. Старательно гонит дрему, уже, кажется, ассоциативно подкатывающую волнами, стоит оказаться в этой комнате. И еще где-то глубоко грызет совесть, что в сегодняшнем празднике он поучаствовал только номинально, пришел и плодами развитого капитализма пользуется. Ну, вроде как разрушает арсово одиночество, формирует ему атмосферу праздника. А так бы он пил в одиночестве свое шампанское, а это уже не просто на праздник традиция, а ранний алкоголизм, уныние, проблемы с печенью, маразм и импотенция. Интересно, в каком возрасте начинаются проблемы? А сколько Арсению? А от сигарет маразм и импотенция наступают раньше или позже?..       Сон мягким тяжелым одеялом опускается на плечи, накрывает куполом и прижимает подбородок к груди. Веки отказываются разлепляться, хотя Антон и старается: в ускользающем спутанном сознании еще держится мысль, что нельзя просто так взять и проспать праздник. Разве что если сильно захотеть, не есть и не спать нормально до этого, а теперь устроиться в плюше, в сумерках, скрашенных только гирляндой и голубоватым светом монитора. Разве что чьи-то руки потянут на себя, устроят вместо спинки дивана где-то на плече, чтобы голова расслабленно упала набок, и приобнимут.       И где-то уже в зыбкой топи на границе сна и яви Антон чувствует, как осторожная теплая ладонь касается лица, поправляет волосы, сползшие на лоб — немного щекотно. Тишина, и слышно только биение чужого сердца и отдаляющиеся салюты, которые неосторожно запустили раньше времени. Ладонь пропадает из зоны чувств, и Антон дергает плечом, покачивается в сторону, где исчезла ласка. Арсений укладывает руку ему на макушку, путает кудри и прижимает к себе. Антон выдыхает через приоткрытые губы.       Где-то далеко-далеко, за сотни километров, огромные часы на огромной башне отстукивают двенадцать ударов. На улице громыхают салюты, и люди радуются, и дети падают в сугробы с ватрушек и ледянок. Антон пытается говорить разборчиво, когда извиняется за отсутствие подарка. Арсений отвечает: неважно. А под солнечным сплетением тепло-тепло.