Не спрашивай разрешения

Итак, все случилось в День Прогресса. Нет, не только кража, положившая начало череде роковых событий, позднее приведших к взрыву Башни Совета, но и локальная катастрофа в личной жизни Виктора, которую можно было счесть незначительной на фоне бед, потрясающих город. Дело было не только в том, что Виктор надеялся и верил в способность Джейса вопреки воле Хеймендиргера огласить во время торжественной речи их последнее открытие. Виктору казалось – они с Джейсом оба одинаково возмущены зашоренностью йордла, его неспособностью принять новое. Они продемонстрировали декану невероятные приспособления, которые могли бы улучшить жизнь людей и способствовать развитию промышленности уже сейчас – но Хеймердингер занудствовал о том, что на доработку самоцвета уйдут десятилетия. Виктор был невероятно зол и, он полагал, что Джейс зол и расстроен не меньше него. Мэл Медарда тоже оказалась не в восторге от того, что Хеймендингер ставит им палки в колеса – Виктор случайно услышал разговор Медарды и Джейса перед выступлением Талиса на Дне Прогресса, и именно этот разговор выбил Виктора из колеи, заставляя тихо скрипеть зубами. Госпожа Медарда ведь на их стороне, и, в целом, у Виктора не было поводов злиться. Советница горячо убеждала Джейса, что, если он хочет заявить о своих открытиях, то День Прогресса – наиболее подходящее время для этого. Пожалуй, она убеждала Джейса слишком горячо. И, если Джейс прикасался к людям непроизвольно, сам едва отдавая себе в этом отчет, то Мэл Медарда, как показалось Виктору, все время касалась Джейса с определенной целью – с другими людьми советница не была так тактильна. В общем, Виктор направлялся к лаборатории, но так и застыл у двери, увидев, как Медарда виснет на Джейсе, сладким голосом расписывая перспективы демонстрации самоцвета на Дне Прогресса. Виктор и сам был уверен, что Джейс самоцвет продемонстрирует – ведь они даже транспортировали его на выставку на специальном постаменте, потому больше Виктора задели именно повадки Медарды, проводящей пальцами по лацкану пиджака Джейса, пока она говорила, – чем то, что она говорила, – говорила-то она все правильно. Впрочем, потом, в момент, когда Джейс выходил на сцену – Виктор позабыл про свою досаду. Он скованно отнекивался, когда Джейс попытался вытащить на сцену и его тоже, однако смотреть на Джейса там, в свете софитов, обласканного вниманием толпы было одно удовольствие. Виктор только в очередной раз подумал, какой же Талис обаятельный и артистичный – качества, редко встречающиеся у корпящих в лаборатории ученых, иногда не способных простыми словами донести свои идеи до публики. Джейс там, на сцене, символизировал для Виктора воплотившуюся мечту – он вовсе не возражал, что Джейс – лицо их проекта, хоть и не мог судить трезво и понять: в нем говорит уважение к заслугам коллеги или дурацкая эйфорическая влюбленность? Как бы то ни было, Виктор с улыбкой смотрел из-за кулис, и дыхание у него захватывало от того, что они сейчас поступят по-своему, продвинут проект вопреки наказам Хеймердингера – потому что могут это сделать, вправе это сделать, потому что ради дел прогресса, ради воплощения совершенства не стоит спрашивать разрешения, черт возьми. И поэтому, когда Джейс, ни с того ни с сего замявшись вдруг, после короткой паузы как-то бессодержательно закруглил свою речь, ничего не сказав о самоцвете – Виктор был неприятно потрясен. Джейс ведь не трус, не Хеймердингера он испугался, тогда чего же? Что могло заставить отступить Джейса Талиса? И пока Виктор стоял, переваривая случившееся – он смотрел на Джейса, а Джейс смотрел в зал, и когда Мэл Медарда со своей ассистенткой демонстративно покинули места, Джейс удрученно поник широкими плечами. Почему-то именно это, то, что Джейс глазел на Медарду и так сильно расстроился от ее реакции, хотя, в целом, толпа вокруг ликовала, и Джейсу бы купаться в людском обожании, а не тоскливо глядеть советнице вслед – именно это выбесило Виктора больше всего. День был тяжелым и муторным, обилие людей раздражало, от долгого пребывания на ногах Виктора шатало, и к концу дня, когда Джейс распрощался со всеми инвесторами и посетителями презентации, Виктор был буквально не в себе. Он был ужасно разочарован и нехарактерно для себя едко зол. И когда Джейс, нырнув в их павильон из вечерних сумерек, направился к сидящему за ширмой на стуле Виктору, Виктор, запальчиво привстав ему навстречу, опираясь на костыль, напустился на Талиса со всем скопившимся раздражением. – Джейс, какого черта это было? – Виктор тихо и холодно цедил слова. – Мы привезли сюда самоцвет для демонстрации, ты заготовил речь – и что же? Почему ты промолчал? Назови мне хоть одну весомую причину? От длинной фразы, произнесенной на выдохе, в груди Виктора начали клекотать хрипы, разозлив его еще больше – он даже разговаривать уже не мог, не пытаясь выхаркать легкие. Как же он ненавидел свое медленно чахнущее тело. Джейс передернул плечами и отвел взгляд – ему явно неуютно было смотреть на Виктора. – Вик, я просто... – он запнулся и протянул руку, положив ее Виктору на плечо. – Просто подумал в тот момент: может, Хеймердингер правда знает больше нас? Мы не видели того, что он видел. Возможно, самоцвет стоит обезопасить, чтоб технология не попала в неправильные руки... Потом, распространяясь по городу и миру. Что будет, если такой источник энергии поместят в другие устройства – не наши, не направленные на благо людей? Все сказанное Джейсом было такими пустыми, пустыми словами. В первую очередь потому, что Виктор знал уже, чувствовал с каждым хрипящим вдохом – у него нет тех десятилетий времени, предложенных на доработку Хеймендиргером. Виктор злился не на Джейса даже – злился на то, что чувствует себя с каждым днем все хуже, что скоро станет Талису лишь помехой. Когда он не сможет вытащить себя из кровати и донести до лаборатории? А когда станет слишком слаб, чтоб заниматься с Джейсом любовью? Оттого, что он назвал это в своей голове «заниматься любовью», Виктор лишь болезненно поморщился. – Ты просто трус, Джейс! – зло рявкнул он, дернувшись и срывая руку Талиса со своего плеча. – Но мы же в ответе за то, что изобретаем. Что впускаем в этот мир, – рука Джейса повисла в воздухе, протягиваясь к Виктору. Но Виктору оправдания Талиса казались такими жалкими – детский лепет, Джейсу-то легко говорить. У Джейса вообще в этой жизни все всегда выходит легко. И «вся жизнь» – у него впереди. – Вик, я не хочу с тобой ссориться, – снова начал Джейс этим своим тоном, которому Виктор никогда не мог противиться. Словно отлично понимая, что от прикосновений Виктор растает еще больше, Талис подошел ближе и взял его лицо в ладони, проникновенно заглядывая в глаза. – Иди ты к черту, Джейс, – рявкнул Виктор грубее, чем следовало. Он просто так боялся поддаться: он не хотел поддаваться, он хотел бессильно злиться, потому что вся его жизнь летела в тартарары, а Джейсу рукоплескала толпа и улыбалась Медарда. Однако Джейс то ли успел выхлестать немало шампанского после своей речи, то ли не осознал степень раздражения Виктора – примиряюще улыбнувшись, он начал наклоняться к его губам. Виктор, не в силах не смотреть Талису в глаза, вскинул голову – и почему-то во взгляде Джейса ему почудилось столько беспечности, что это стало последней каплей. – Ты ничего не понимаешь, Джейс! Совсем ничего! – Виктор толкнул Талиса в грудь изо всех сил и, хоть его слабый тычок едва мог заставить Джейса сдвинуться с места, тот отступил, стремительно меняясь в лице. – Да, я, наверное, совсем ничего не понимаю, – Джейс упрямо покачал головой. – По крайней мере, не понимаю, почему ты все время меня отталкиваешь или не позволяешь себя раздеть. Что я делаю не так, Виктор? Я как будто бы рядом с тобой, но при этом совсем не имею для тебя значения, ты столь явно проводишь между нами дистанцию... Я не... – Джейс замотал головой – он, наверное, и впрямь слегка выпил на празднике. – Как так выходит, ты демонстрируешь, что я будто бы желанен тебе, и в то же время крайне неприятен. Как такое вообще возможно? Да, этого я не могу понять. Виктор, и без того расстроенный, уставший от утомительного, проведенного на ногах дня, едва не начал глотать ртом воздух от возмущения. Как вообще чертов Джейс Талис мог прийти к выводу, что он ему неприятен? Это каким же надо быть... слепым?... Внутри Виктора заклокотала ярость. – Серьезно, Джейс, – прошипел он, сузив глаза, на шаг отступая, и чувствуя, что вот сейчас от злости и бессилия просто разрушит все. Виктор, отшвырнув костыль к стулу, схватился за галстук у себя на шее, начав развязывать его рывками, чувствуя, как дрожат пальцы. – Ты не понимаешь, в чем проблема? Не в тебе, а во мне? – произнося слова коротко и обрывочно, после каждой фразы Виктор так же резко расправлялся с верхними деталями своего гардероба: сорвал галстук, скинул на пол жилетку и принялся расстегивать пуговицы на рубашке, едва не выдирая их из петель. – Скажи мне, Джейс, – он делал все быстро, чтоб не дать себе передумать, и говорил быстро, и старался не смотреть на озадаченного Талиса. – Ну, давай, скажи-ка... Неужели на твой взгляд, да на взгляд любого человека, вот это вот – можно назвать привлекательным? – на своих последних словах Виктор снял рубашку, оставшись в одном корсете. Воздух холодил его плечи, и Виктор видел свои острые локти, протянув руку, чтоб повесить рубашку на спинку стоявшего рядом стула – он хотел бы не созерцать угловатые части своего тела и чувствовал себя непривычно уязвимо в помещении вне дома, будучи полураздетым. Джейс посмотрел на него, пару раз моргнув недоверчиво, и на лице Джейса стремительно расцветало – нет, не жалость, пожалуй, но сожаление. Что-то вроде: «Мне так жаль, Виктор, что ты выглядишь, будто тебя вот-вот ветром снесет». Джейс, конечно, не скажет ему, что он привлекателен, потому что это было бы не правдой, – вот что Виктор явно понимал. – Вик, – Джейс шагнул к нему, протянул руку и мягко положил ладонь Виктору на плечо, поглаживая большим пальцем выступающую косточку невесомо, будто боясь навредить. – Ты ведь... Ты болен, а потому и выглядишь болезненно, но, клянусь, мне было всегда на это наплевать. То есть... Дело ведь не в том. Дело в том, что ты умнее и храбрее всех на свете. И что нам хорошо вместе, когда мы... Я бы даже не подумал, когда все это началось, но мне так с тобой хорошо, – и Джейс начал наклоняться к его губам с высоты своего роста, а Виктор подумал, что не очень-то Джейс и стремился теперь на него смотреть, хоть сам просил раздеться. Выходило так: Виктор разделся, полагая, что увидит в глазах Джейса отвращение, однако тот посмотрел на него, скорее с сожалением о его, Викторовой, болезни, и, спасибо, хоть не стал врать, что изможденность Виктора привлекательна – просто сказал, что это ничего не значит. Смешно было слушать, что Джейсу все равно, как выглядит Виктор – если ему было явно не все равно, что так хороша Мэл Медарда. Виктор резко отвернулся, и губы Джейса только мазнули по его скуле. Джейс, однако, все еще не убирал руку с его плеча, и прижал Виктора к себе, прошептав у него над ухом – потому что Виктор продолжал отворачивать голову: – Я просто хотел прикасаться к тебе всей кожей... Я ни с кем никогда не ощущал такого... отклика. Не важно, как ты выглядишь, Вик... А еще у тебя очень выразительные глаза... И кудри... И, если бы не изможденность из-за болезни, которая от тебя совсем не зависит – ты был бы одним из самых красивых людей, что я видел... Но Виктору это все казалось отчаянной ложью, ведь он-то сам сходил с ума от внешнего вида Джейса – внешность всегда, всегда важна, и отрицают это лишь те, кто привлекательной внешностью наделен и не сталкивался с отторжением окружающих. А еще было важно то, что он чувствовал себя действительно паршиво. Виктор не знал, что им руководствовало: уязвленность, оттого, что Джейсу его, наверное, жаль, понимание, что скоро он станет окончательно развалиной и обузой, злость, что Джейс отложил на неопределенное время их триумф с самоцветом... Переступая через себя, как никогда ранее, Виктор настойчиво вывернулся из объятий Джейса и толкнул Талиса в грудь. Сам он был все еще раздет, худой и сутулящийся, и от этого чувствовал себя лишь более разбитым. – К черту, Джейс, – сказал Виктор. – Я не... Не хочу больше этого продолжать. Я не могу так. Все было ошибкой, – Виктор схватил со спинки стула рубашку, принявшись одеваться обратно. Он горячился, совершал глупость, потому что не мог ведь без Джейса – но он не мог и рядом с Джейсом, когда того восхваляют и превозносят, а Виктор не способен без клекочущих хрипов дышать. Виктор не завидовал, и не досадовал даже – просто ему было не место рядом с сияющей звездой Джейса Талиса, по крайней мере, в таком состоянии. Он мечтал сделать все, чтоб перестать быть агонирующей развалиной – но разобраться с этим хотел сам, без Джейса. Виктор всегда болезненно воспринимал помощь – он перед всеми выглядел немощным и мало на что способным, так ему казалось. Он не мог открыть рот и сказать Джейсу, что ему страшно, он не может поверить, что нужен Талису, что чем сильнее прогрессирует болезнь, тем более никчемным он себя ощущает, что Джейс настолько пышет жизнью, а в Викторе жизни как будто вовсе и нет... Что он больше всего мечтал бы стать сильным, идеальным, таким, чтоб сам Джейс рядом с ним, как сейчас Виктор рядом с Джейсом, не смог бы подумать ни о ком другом. Правда, наверное, была в том, что Виктора всегда отталкивали. Он был недостаточно хорош в глазах других детей, в глазах одногруппников в Академии, в глазах уроженцев Пилтовера. Виктор, конечно же, не мог открыть рот и все это сказать. Он просто хотел уйти сейчас – прежде, чем Джейс сам от него уйдет. И, странно, оттолкнув Джейса, одновременно застегивая на себе рубашку и устремляясь к выходу, не позволяя Джейсу перехватить себя за руки, подобрав прислоненную к стулу трость – Виктор почему-то был уверен, что это временная размолвка, блажь на всплеске эмоций, что его просто достал идиотский неудавшийся день, что ему надо отдохнуть и успокоиться, набраться сил, возможно, дойти наконец до врача – словом, что через время Виктор снова придет в объятия Джейса. Потому что, по правде, он нуждался в этих объятиях сильнее, чем в чем-либо другом на свете. – Вик, да что я сделал не так?! – еще выкрикнул ему вслед Джейс, прежде чем Виктор категорично хлопнул дверью, уходя из павильона.

***

И после этой их «ссоры» Виктор словно находился в тумане, одержимо работая с ядром. Он был даже рад, что порвал с Джейсом временно – он ухватился за потенциал ядра, надеясь найти себе исцеление – все остальное подождет. Он сможет прийти к Джейсу потом... здоровым. Чтоб у Джейса в глазах не стояло это выражение: «Ах, Виктор, мне так жаль, но ты изможден, потому что болен». Виктор даже не придал значение тому, что Джейса назначили советником – в первое время. Он, конечно, разозлился и горько посмеялся над ситуацией: они притащили самоцвет на демонстрацию, так его и не продемонстрировали, и самоцвет был похищен – иронично до зубовного скрежета. Но утрата самоцвета не волновала Виктора так сильно, как потенциал ядра. Ему казалось, что счет идет на секунды. Он должен был разгадать эту загадку, обуздать силу ядра, чтоб почувствовать себя нормально, чтоб перед глазами все не плыло от слабости, из носа не капала кровь, и тогда бы он пришел к Джейсу. Оценил бы ситуацию свежим взглядом, помог с самоцветом. Приблизился бы и прикоснулся, поцеловал... Виктор даже не замечал, что с тех пор, как Джейс стал советником, его нет рядом. Нет, замечал то есть, конечно же, Виктор это замечал, но не позволял проанализировать и сожалеть – ядро было важнее, нет времени... чувствовать себя покинутым и одиноким. Ядро затмило ему все. Виктор был просто слепым идиотом, в чем он очень скоро убедился. Он, дурак, даже радовался, что Джейс слишком занят делами города и не наблюдает все более стремительно ухудшающегося состояния Виктора. И в ту ночь, когда... Когда Виктор корпел над ядром, доведя себя до отключки... Когда его забрали в больницу, и все открылось: как сильно подкосила его болезнь, как мало ему осталось... Да, в ту ночь, склоняясь над ядром, Виктор почему-то чувствовал себя особенно загнанно и хреново, хоть и не смог бы себе объяснить, почему. Ему казалось, он не может дышать. Ему казалось – что-то давит, словно тисками, на сердце. Он смотрел на багровеющее, пульсирующее ядро, чувствовал, как из носа вязко, уже привычно натекает на губу кровь, цветы умирали, ядро, словно насмехаясь, шло рябью, и Виктор, не в состоянии сдержать ярость от безнадежности собственных попыток, скомкал бумаги на столе и отшвырнул от себя стул. Стул загрохотал по пустой лаборатории, Виктор смотрел на ядро сквозь зябкое марево – перед его глазами повисла пелена, в голове стучал набат. Кровь перелилась через препону верхней губы и закапала на постамент с ядром. Виктору было хуже, чем когда-либо в последнее время – именно сейчас. И даже не потому, что он сам себя изводил и расстраивался от неудач. Он не понимал, в чем причина. Летняя жара? Магнитные бури? Этой ночью его душила будто сама лаборатория, тишина, тени, притаившиеся по углам... одиночество. Виктор старался смотреть только на ядро, игнорируя капающую с подбородка кровь. Ядро таило ответы на все его вопросы. Он уперся руками в постамент станции, замотал головой, разгоняя дымку перед глазами, схватил ртом воздух, почувствовав заклекотавший в горле всхрип – Виктору почудилось, что вот сейчас, именно сейчас он достиг пика своего плохого самочувствия. Пережить бы этот момент. Ядро закрутилось перед глазами безумной каруселью, раздвоилось, заполонило собой все пространство, багровая пульсация затмила взор – Виктору казалось, что он видит беснующийся космос, наполненный злыми звездами – и как он падал на пол лаборатории, Виктор уже не чувствовал.

***

Странно, первым, кого он увидел, когда пришел в себя – был Джейс. Виктор уже так давно его не видел... Нет, первым Виктор, конечно, увидел потолок, однако в унисон тому, как он открыл глаза и заморгал, рядом раздался взволнованный вздох Джейса. Виктор с трудом повернул голову, чувствуя, как мешается под носом трубка с кислородом. Как он попал в больницу? Джейс его нашел? Вызвал врачей? Нес из лаборатории на руках? Вот и исполнялся страшный кошмар Виктора: он упал, не в силах даже оставаться в сознании, и Джейс нянчился с ним, беспомощным и разваливающимся. Он смотрел на Джейса сквозь кажущиеся свинцовыми веки, и видел, что тот подавлен, удручен и виновато отводит взгляд. Но что бы там ни вообразил Джейс со своим комплексом героя, плохое самочувствие Виктора – вовсе не его вина. Тогда еще Виктор ничего не понял. Он лежал в больничной палате, потерянный и разбитый, чувствующий, что надежда утекает сквозь пальцы, и думал – что если сейчас Джейс подойдет, возьмет его за руку, склонится и снова потянется к губам, как тогда в павильоне после речи на День Прогресса – Виктор думал, что он примет этот поцелуй, потому что сил отворачиваться от Джейса у Виктора больше не оставалось. Ему было плохо без Джейса – все эти дни, когда новоявленный советник почти не появлялся в лаборатории. Однако Джейс не стал его целовать. А Виктор был слишком горд, чтоб сказать, что больше не злится. Джейс выглядел таким, таким опечаленным, таким поникшим, он протянул руку и крепко сжал исхудавшую ладонь Виктора, но сверх этого не пытался к нему прикоснуться. У Виктора все еще шумело в голове, во рту горчила кровь, сознание уплывало, приговор врачей маячил суровой неотвратимостью – Виктор подумал тогда, что Джейс выглядит виноватым, отводит взгляд и не пытается к нему прикоснуться из-за своей дурацкой благородной уверенности, что он, Джейс Талис, может всех спасти. Виктор подумал – Джейс просто удручен, что ничем не может в данный момент помочь Виктору. Виктор подумал, что Джейс, конечно же, идиот – но как же этот идиот был ему нужен.

***

Виктор все еще ничего не понимал, когда Джейс, обещая, что вместе они обязательно что-нибудь придумают, положил ладонь Виктору на плечо, стоя рядом у доски – но его ладонь не скользнула, как бывало раньше, выше, лаская шею, и Джейс не притиснул его к доске, теряя над собой контроль, заставляя Виктора стереть спиной пиджака все важные расчеты. Рука Джейса на плече ощущалась напряженной. Как будто он крайне сосредоточенно сдерживал себя. Что ж, возможно, у Джейса Талиса был пунктик – не трахать умирающих. Виктор по-прежнему не находил в себе силы открыть рот и спросить. Или попросить о прикосновении. Если проблема в том, что Виктор умирает – что ж, он верно угадал, порвав с Джейсом до начала своей агонии, предполагая, что это встанет между ними.

***

Осознание настигло Виктора подло, ударом под дых, совершенно к этому не готового. Он сидел и разбирал бомбу-самоделку, которую предоставил как улику шериф, а Медарда и Джейс над его головой препирались о целесообразности использовать хекстек как оружие. Виктор не особо их слушал, сосредоточенный на переплетении проводов – он машинально огрызался о том, что хекстек никогда не станет оружием – но не слишком активно: Виктор был твердо уверен, что Джейс и сам может отстоять их принципы, а ему важнее сейчас было отцепить панель, закрывающую провод. Вдруг там, за его спиной, что-то изменилось. Медарда, окончательно игнорируя третьего участника разговора, приблизилась к Джейсу и начала вещать, проникновенно заглядывая Талису в глаза. Виктор обернулся на них через плечо – мимоходом, небрежно, все еще витая мыслями где-то далеко. Он просто бегло скользнул взглядом по Джейсу и Медарде, по их позе, отмечая, как Джейс смотрит на советницу... И в этот момент Виктора, совершенно к такому открытию не готового, словно тяжелым мешком ударило по голове очевидностью факта, который вроде бы был на виду, стоило только правильно прочесть язык жестов и тел: «Да они же...». Спят друг с другом, очевидно. Он не понимал, как не замечал этого раньше, но интуиция, наблюдательность, умение читать знаки – все возопило ему об этом именно сейчас. Плоскогубцы, которыми Виктор ковырялся в бомбе, дрогнули в руке. Медарда продолжала напирать, а Джейс выглядел виноватым, оттого, что вынужден с ней спорить. Оба они не заметили, как опасно дрожат у Виктора руки. У него словно выключилось чувство самосохранения и здравый смысл. И потом, когда Медарда ушла, а Виктор отломал панельку и глядел на мигающую красную лампочку, сигнализирующую о готовности бомбы взорваться – он действительно, пожалуй, целых десять секунд не хотел с этим ничего делать. За его спиной судорожно вздохнул Джейс, и Виктор вспомнил, что Джейс здесь, и, разом отмерев, заставил себя перерезать активирующий бомбу провод. Вообще, Виктор много чего хотел Джейсу сказать, главным образом, задать вопрос: «Когда?» и «Почему?», но стоило открыть рот, как горло сводило спазмом. Спорить о хекстеке и о возможности выбора оказалось гораздо легче. Впрочем, когда Виктор говорил, что выбор есть всегда, он имел в виду вовсе не хекстек.

***

Ироничным казалось то, что он уже умирал – поэтому умирать от разбитого сердца было как-то неуместно. Виктор испытывал острое желание исчезнуть, раствориться, никогда больше не видеть Джейса Талиса – красивого, уверенного, решающего судьбы города, чужого. Но он и так скоро исчезнет и никогда больше не увидит Джейса Талиса – создать метафору для трепетных страданий из ситуации не получалось. Виктор делал только то, что умел лучше всего – отвлекался, с головой погружаясь в работу. Хотя, возможно, лучше было бы доползти до своей квартиры, лечь на кровать и смотреть в потолок, зная, что никогда он больше не почувствует прикосновений Джейса и тяжести его тела на своем теле, потому что зачем Джейсу Виктор, если у него есть Медарда, и весь город у его ног. Возможно, если бы Виктор апатично лежал на кровати, глядел в потолок и думал, как он никчемен – Скай осталась бы жива. Возможно, если бы он перестал упрямо, бессмысленно идти вперед, уже едва ли соображая, что делает – потому что только действие отвлекало от реальности. И, странно, когда Джейс явил на мосту свою натуру пилтоверца, заявив, что жители Зауна опасны – это было даже не больно, не так больно, как когда Виктор обернулся и увидел безмолвный диалог, что вели Джейс и Медарда взглядами у него за спиной. Виктор просто со злым упрямством и тихой укоризной сказал: «Но я тоже из Зауна, Джейс». Джейс уводил его с моста, придерживая под руку, и касание чужих пальцев на локте жгло хуже каленого железа. Невозможность прижаться к Джейсу теснее, полнее оказалась куда более мучительна, чем невозможность сделать вдох без клекочущих в горле хрипов. Виктор закрыл глаза и открыл их в уже в своей лаборатории над хищно пульсирующим ядром. Виктор закрыл глаза и открыл их, когда Скай пеплом рассыпалась в его руках. Виктор распахнул глаза, впервые в жизни мчась во всю силу ног по набережной, срываясь в надсадный крик. Возможно, это ощущение бега было чем-то отдаленно приближенным к физическому счастью тела, которое он испытывал, оказываясь в объятиях Джейса. Виктор, отдышавшись, упираясь руками в колени, закрыл глаза, и открыл их у себя в лаборатории над умирающими цветами. Виктор закрыл глаза и открыл их, листая блокнот Скай. Жизнь проходила, как в тумане. Позднее он не мог вспомнить, что и зачем тогда делал. Кажется, видя Медарду на публике, он думал, что не расстроился бы, если бы пеплом рассыпалась она. Но злиться было так мелочно и бессмысленно. Про Джейса и Медарду сплетники шептались: «Такая красивая пара». Виктор начинал хохотать до истерики, до кровавой пены на губах, когда вспоминал слова Джейса: «Мне все равно, как ты выглядишь». Он снова закрыл глаза и открыл их на площадке над сточными водами, сжимая в руках прах Скай. Когда белый пепел осыпался вниз, мешаясь с брызгами воды, Виктор с пугающим спокойствием осознал, что готов сделать шаг следом. Зачем ему бороться за эту жизнь? – Я не помешаю? – голос Джейса за спиной прозвучал как удар, но не послужил толчком, а заставил Виктора отступить от края. Странно, почему мнение Талиса и внимание Талиса было до сих пор таким важным, почему несколько слов вернули Виктору здравый смысл? Он подумал, что должен уничтожить ядро и в последние свои дни просто быть полезным городу. Шагнуть вниз было бы слабостью. Они вдвоем ведь действительно едва не предали все, во что верили. Джейс смотрел на молот у своих ног почти с таким же затаенным и горьким чувством вины, как Виктор – на блокнот Скай. Но потом, когда Джейс встал рядом с ним, напротив, и положил руку ему на плечо, сблизив их головы, и они стояли так на фоне ревущей воды, в лучах заката – Виктор почти ощутил себя целым и свободным. Как будто так всегда и должно было быть: они должны стоять рядом, плечом к плечу. Эта минута поддержки и единения длилась, пока их дыхание не начало смешиваться на лицах друг друга. Виктор затравленно поднял взгляд и увидел, что Джейс смотрит на него затуманено и дико. Он не успел ничего сказать или отступить, когда Джейс смел его ураганом, проталкивая в арку, прижимая к кирпичной стене, так, что Виктор стукнулся затылком, и голодно наконец целуя. Сказать бы, что Виктор посчитал это неправильным и подлым – но то было бы ложью. Сказать бы, что Виктор не ответил на поцелуй – но он ответил. Они горячечно целовались, и Виктор стонал в рот Джейсу, посасывая его язык, выгибался навстречу, ощущая на талии и бедрах касания крепких ладоней Джейса, по которым так изголодался, позволяя беззастенчиво себя лапать. Он терся пахом о пах Джейса сквозь одежду, стремительно возбуждаясь, и это было так сладко. Джейс прижимал его к стене, ввинчивая колено между ног, Виктор выронил из рук блокнот, совсем позабыв сакральное теперь для себя значение этой вещи. Освободившейся рукой он только провел пальцами по коротким волосам на затылке Джейса, прижимая к себе сильней. Они целовались прямо в безлюдной арке на огромной высоте над потоками воды, их обуяло какое-то общее безумие, Виктор позволил Джейсу запустить руку себе в штаны, пока Талис прижимал его к кирпичной кладке сильно и грубо. Он и сам расстегнул на Джейсе ремень и ширинку, обхватывая тонкими пальцами его горячий член, двигая рукой в жадном ритме. Это последнее, что им стоило бы делать, после всего, что они уже наделали, однако Виктор впервые после смерти Скай не думал больше о ней и о своей вине – от возбуждения у него никогда думать не получалось, когда его касались руки и губы Джейса. И из глаз Джейса будто исчезли все демоны сегодняшних ошибок – осталась только страсть. Не любование, с каким Джейс смотрел на Медарду, а голое первобытное желание, едва ли поддающееся контролю. Виктор целовал Джейса и отдавался его рукам, будто это и было единственное, что удерживало его в мире. Они грязно и спешно дрочили друг другу, скрытые в укромном местечке от чужих глаз, и тяжелый хекстековый молот все еще стоял под сводами арки, а ветер шелестел листами блокнота, упавшего рядом. Виктор выгнулся под навалившимся на него Джейсом, долго и мучительно кончая, и треснулся затылком о стену, но искры из глаз у него посыпались совершенно не от удара. Джейс, кончив и затихнув, спрятав лицо у Виктора на шее, вжимал Виктора в стену всем своим весом – и как же Виктор любил жар и силу его тела. Он чувствовал себя сейчас таким... распятым по этой стене, и ему так это нравилось. Семя Джейса расплескалось у него по ладони, по животу и частично, наверное, по ткани брюк, мешаясь с его собственным семенем, но Виктору не было ни стыдно, ни жаль. Джейс завозился, убирая голову с его плеча, тут же потупив взгляд, отступая и лишая Виктора своего тепла, неловко оправляя одежду. Он посмотрел на Виктора с ужасом – но будто бы с ужасом не от Виктора, а от себя самого. Уши Талиса пылали, и румянец яркими пятнами расползался по скулам. Виктор тяжело дышал, распластавшись по стене, а Джейс смотрел на него – шокировано и полубезумно, отводил взгляд, пытался отвернуться, но тут же снова смотрел. – Я... Мы... Я... Я не должен был делать этого, – пробормотал Джейс, отступая (и немного не в тон моменту заправляя член в штаны). – Я... Я ведь с Мэл теперь, – озвучив вслух свою подлость, Джейс, наконец, сумел опустить в землю взгляд. – Да, я знаю, – ответил Виктор шальным отчаянным голосом. А что ему было еще сказать? Он прижимался пульсирующим затылком к кирпичной кладке и осознавал, что, сколько бы жизни ему ни было отмеряно, кем бы он в будущем ни стал – он всегда будет реагировать на прикосновения Джейса так и никак иначе. Он не сможет себе в Джейсе отказать. Джейс шарахнулся, едва не споткнувшись о собственный молот. Он снова таращился на Виктора, словно Виктор был чем-то непередаваемо для него опасным, – что ж, кажется, опасность для их отношений с Мэл Медардой Виктор действительно представлял. Виктор не хотел сейчас об этом думать. Джейсу вообще с трудом давались муки выбора, как показывала последняя неделя. Все еще пребывая в эйфорически-шальном состоянии, Виктор чуть было не расхохотался, чуть было во весь голос не крикнул: «Ну, беги, Джейс, что же ты!» Закричать очень хотелось – потому что Виктор вдруг понял, что ему самому от Джейса никогда не убежать. Джейс не убежал, а ушел, прихватив молот, будто тот был ничего не весящей безделицей и, насколько возможно, приведя в порядок одежду. Виктор смотрел ему вслед, ничего не предпринимая, не шевелясь, даже не изволив натянуть съехавшие на бедра штаны – ему было хорошо стоять вот так, расслабленным после оргазма, не ощущая свою слабость, опираясь на стену, ловить дуновение ветра на лице, слушать шум воды, испытывать дикое счастье от того, что Джейс снова прикасался к нему – хотя Виктор думал, что, получив все то, что теперь имеет, Джейс никогда больше к нему не проявит интереса. Из затененной арки над хлещущими из труб струями воды открывался потрясающий вид.

***

На следующий день они выступали в Совете, когда ракета Джинкс вспорола небо вдоль диска полной луны.