Внешность бывает обманчива

      Шарвин проснулась от того, что из-под бока исчезло что-то большое и теплое. И давно похоже исчезло, раз она успела озябнуть под одеялом. Балкон остался с вечера не закрытым, а утро выдалось не по-летнему прохладное.       Внутренний голос, проснувшийся раньше нее, язвил, пытаясь сойти за здравомыслие. «Мда, Шер, мало того, что ты с поклонником «творчества» на свидание пошла, ты еще с ним и в койку прыгнула. Без задних мыслей. После второй встречи. Поздравляю, моя милая, ты дура». «Ай, не бухти. Оно того стоило». «А как же девичья честь, репутация, реноме?» «Первое я потеряла давно, а реноме и репутация это вообще одно и то же, так что заткнись».       Посрамленный уходом от прямого ответа внутренний голос и впрямь утих. Шарвин села в постели, пытаясь понять — с концами ее неожиданный сосед по кровати исчез или… Пиджак, брошенный вчера на кресло и продолжавший там же находиться, намекал, что нет. А раздававшийся с кухни тихий, низковатый баритон и вовсе не оставлял места сомнениям. Что было с одной стороны приятно, с другой тревожно. Так бывает, когда переводишь в горизонтальную плоскость знакомство, которому и двух дней не исполнилось.       Шарвин накинула на себя шелковый пеньюар, мимоходом пожалев, что не завела вместо него тяжелый бархатный халат с шлейфом, и первым делом захлопнула балкон. Потерла покрывшиеся пупырышками бедра и руки. Заварить чаю и сразу будет теплее. И увереннее. И вообще, если ее вчера не съели, то сейчас и подавно бояться нечего. Наверное. Худшее, что может случиться, это «сотка» за «услуги» — бескрайне обидно, но совершенно не смертельно.       Подойдя к зеркалу, Шарвин смотрела своему отражению в глаза, пока оно не приобрело правильное выражение лица и подобие задора, поправила насколько было возможно разлохмаченные волосы — помочь им вновь стать потоком темной меди могли только душ и шампунь с кондиционером — и, всунув ноги в передранные из каких-то старых фильмов домашние тапочки-босоножки с пухнатыми помпончиками, медленной походкой королевы направилась на кухню.       А там ее ждало ошеломляющее зрелище. Почти двухметровый мужик, устроившийся на подоконнике с мобильником в одной руке и сигаретой в другой, эдак аристократически небрежно сбрасывающий пепел на улицу в приоткрытое окно, такого она точно еще не видела. Даэлан был высок, но не курил и не взгромождался на подоконники. Томми норовил пристроить задницу всюду, но опять же не курил, и к тому же был полуросликом. Боддинок уважал трубку, обладал безупречными манерами и, опять же, был гномом. Мысленное перечисление знакомых прервал Джейвен, решительным щелчком пальцев отправивший окурок в полет, и тут же закурил новую сигарету. Все той же марки «опилки и стружки, ЭКСТРА дрянь». — …И ради вот этого я плачу лучшему адвокату в городе?.. Да?.. Дааа?.. И какие варианты?.. Вы сейчас серьезно?.. Я хочу, чтобы мой боец за честно выполненную работу за решетку не отправился… Много хочу?.. Знаком. Каждый второй тирранин такой, не считая каждого первого… А если Ниваля привлечь?.. Причины?.. Хорошо. Что по поводу других нестандартных способов?       Джейвен громко вдохнул и громко же выдохнул. Судя по закаченным к потолку глазам и смене позы, от которой подоконник жалобно скрипнул, собеседник бывшего паладина был мастером спорта в выносе мозга. А то и обладателем чемпионского титула. — Сенд, я вроде обозначил, что или вы добиваетесь оправдательного приговора, или я… Тортик бисквитный занесу начальнице полиции. Говорят, она любит, — на лице бывшего паладина появился такой оскал, что Шарвин испытала некоторые опасения за жизнь подполковника Брелейны. — Да все вы поняли… Сенд, третий раз я повторять не буду… Угу. Очень на это надеюсь… И вам.       Джейвен сбросил звонок с таким суровым взглядом, что женщина на секунду пожалела, что вообще выползла на кухню. Но в конце-концов, это же ее квартира? Мой дом — моя крепость. «Не с такими захватчиками…» — буркнул внутренний голос. «Хотя ты ж даже не сопротивлялась. Наоборо-о-от!»       Щеки Шарвин внезапно начало жечь. Какая-то правда в последнем заявлении была. Вчера, когда ее подвезли до дома («Позволить девушке добираться одной, переулками, в Доках?»), в автомобиле ее так сморило, что просыпаться она не хотела никак. Вообще. И донесли ее на руках даже не до двери квартиры, а прямо до дивана. Вот там, как какая-нибудь капризная дива, Шарвин соизволила проснуться и потребовала «продолжения банкета»… «Ну? Прониклась, наконец, любительница погорячее?» «Цыц».       Бывший паладин поднял на нее глаза, сливающиеся цветом с угрюмым небом за окном, и виновато улыбнулся. — Разбудил? Извини. — Нет. Прохладно стало, вот и проснулась, — пояснила Шарвин, затягивая пояс халатика потуже, словно в подтверждение.       Она потрогала рукой чайник — совершенно бессмысленное действие, на столе стояла кружка с растворимым кофе, все еще парящая — но привычки страшная сила. Заварив себе кирпично-красного чая и бухнув в него молока, она уселась напротив на табуретку. Правая нога таким же неосознанно-привычным движением закинулась на левую, распахнув полы халатика. С одной стороны вроде жест защитный, закрывающийся, с другой… вот она, красивая. Смотри.       И таки, да, нырнул взглядом, всего на секунду, но Шарвин и от этого успело пробрать. Настолько материальный взгляд был, словно к ней руками прикоснулись. «Развратница с бурным, где не надо, воображением.» «Да, что ж ты разбушевалась-то сегодня, подружка?»       Отличный вопрос. Если тело было вполне довольно проведенным временем, то в голове почему-то создавался какой-то дремучий мираж стыдливости, совершенно неуместный для опытной и совершенно свободной от обязательств женщины. И в него-то внутренний голос, напоминающий материнский, и норовил потыкать пальцем — не соответствуешь высокому званию. Еще б уточнил какому. Когда Шарвин была стыдливой девушкой-цветком? В двенадцать лет? — Что-то срочное? Тебе ехать надо? — задала она вопрос, чтобы не ходить вокруг да около. На ее взгляд, если адвокаты начинали названивать ранним утром — судя по односторонним обрывкам так и было — продолжать отдых было не лучшим выбором. — Выгонишь — поеду, — спокойно сообщил ей Джейвен и потянулся — если бы пресловутые бабушки уже сидели на лавочке у подъезда, их хватил бы инфаркт от этих перекатывающихся под кожей мышц. — А если не выгоню? — уточнила Шарвин. — А если не выгонишь, то надо еще в одно место позвонить, — кажется, его все это забавляло. — Звони, — кивнула Шарвин, и спохватилась, — хотя, семь утра всего…       Джейвен покачал головой, отбивая номер. — Переживет. Надо будет — посреди ночи подниму. На работу тебе ко скольки? — поинтересовался паладин. — К трем, в «Блуждающую Корягу»… — Рутран?.. А, спит?.. Да, был бы благодарен…       Шарвин еле удержалась от того чтобы закатить глаза. Сказала ведь: утро раннее. Мужчины… — Хорошо службу несешь. Что у тебя там за секретарша завелась?.. В СМЫСЛЕ, МОЯ?! Ты охуе… ОТСТАВИТЬ! Третью уже в декрет отправили за полгода, изверги. Шестидесятилетнюю бабку посадить хотел, но, боюсь, вы и ее… — бывший паладин резко замолчал, хмыкнул, и продолжил совсем другим тоном, — я ему такой приказ и отдал. Не выполнит — я их лично обвенчаю, как Верховный Страж Хельма. Сан с меня никто не снимал… Ну так и брак расторгнуть смогу только я… Пренебрежет — отлучу, и пусть жалуется брату Сатарину. А он такой поступок тоже не высоко оценит.       Шарвин выгнула бровь. Она-то ожидала чего-нибудь эффектно краткого, вроде: «Приеду завтра. Отбой.»       Джейвен, руша все ее представления о мужских разговорах по телефону, продолжал. — Правозащитницу — помню. Протест у зоопарка организовала, да? Наши этих чудиков от толпы обороняли, пока полиция не приехала… Ну, поздравляю, не растерялся. Настоящий, как тут говорят, джигит… Зачем разбудил? Меня сегодня не будет… Я правильно понял, ты свое будущее в стендапе, видишь? Вам с Отайросом дуэтом выступать надо… Дошутишься — я вообще в отпуск уйду… Вот и я не понимаю твоего возмущения моими выходными. Без меня — вы не работаете. Это просто факт… Да, давай. А, стоять! Если наш адвокат начнет приседать тебе на уши… То ты ему их и отрежешь? Отличный план, одобряю. Я почти вспомнил, почему ты мой зам до сих пор… Уже звонил?.. А, уже достал. То есть, тебя вчера, а меня сегодня? Ясно… Да… К двум, тот же адрес… Изменятся — позвоню. И тебе нескучной… Свою береги. А то начнешь бондажем из опутывающих корней, а дойдешь до трансформации в медведицу. — Как-то не так я себе звонок заместителю представляла, — заметила Шарвин. Бардовское любопытство брало верх, где-то за этим бессмысленным трепом лежали бездны интересного. — Кроме того, что он мой зам, он еще и мой лучший друг.       Ее застал врасплох этот взгляд из-под полуприкрытых ресниц, от чего глаза становились зеленее и темнее, и хитрая полускрытая бородой улыбка. Кажется, именно это она вчера увидела первым, проснувшись. И в самой близи, от чего, опережая мысли в помутненной дурной головушке, руки сами вцепились в мужские плечи. То ли проверяя материальность видения, то ли пытаясь удержать.       По телу сами собой пробегали волны тепла. Паладины умеют располагать к себе не хуже бардов, но то, что она испытывала сейчас, было совершенно другим. Не светом и благородством, что сопровождали любого святого воина, и вызывали восхищение у одних и зубовный скрежет у других. Нет, это, чему сейчас она не могла подобрать названия, было темнее, интенсивнее, и пришло отнюдь не с гор Целестии. И Шарвин притягивало ближе к источнику тепла. А ведь обычно, это к ней тянулись — с комплиментами, пьяными, двусмысленными, идиотски-запутанными, с потугами на Высокий Штиль, подкатами, которые были еще хуже комплиментов, иногда без лишних слов распускали руки, но с этими у нее и вовсе разговор был короткий. И вот ей самой хотелось просто влезть на ручки. Попытаться запустить пальцы как иглы в плечи — проверяя, они именно такие твердые, какими выглядят? Какими они казались ночью? Провести пальцами по волосам, добравшись до кожи. А самым паршивым было ощущение, что ее читают как раскрытую книгу. Как там они говорят? Око Хельма — бдительно? Вот поубавить бы бдительности в этих серо-зеленых с поволокой… оках. «Да во имя Ллииры, Шер! Очах.» «Ой, все!»       Шарвин сопротивлялась.       После Даннена она зареклась иметь дело с излишне красивыми мужчинами. А на ее подоконнике сейчас сидела квинтэссенция причин — знание собственной привлекательности, помноженное на самодовольство и непрошибаемую уверенность в неотразимости для всех. Все вкупе воспринималось положительно и даже мило прошлым днем и совершенно прекрасно ночью. Но это ей должны восхищаться! Пусть нелепо, неуклюже, простонародно-грубо. — Что-то не так? — Тебе говорили, что ты невыносим? — брякнула она, не подумав, первое, что крутилось на языке.       Ну, этим она заработала шевеление смоляной бровью, но не более. — Примерно всю жизнь это слышу. — И какая разбивка по процентам? — спросила Шарвин, покачивая ногой — нервы, нервы, и с чего бы? — Ну там, еретики, демоны, хорошенькие женщины? — От последних — чаще всего. — Удивительно, как ты выжил, в таком случае. — Милостью божьей, естественно. Подоконник удобный, кстати.       Это определенно был не намек. Это был почти прямой текст. Шарвин, проклиная воображение, представила все в красках.       Как стянутый до локтей халатик не дает ей сопротивляться. Как страшно неудобно коленям на пластике. Как ее вжимают голой грудью в холодное стекло. Как это касание одновременно причиняет и боль, и удовольствие. Как все внутри испуганно сжимается — по началу. При нагревании, как известно, все расширяется, а ей жарко, очень, очень жарко. Потому, что и губы, и руки любовника обжигающе горячие. Как ей постепенно становятся безразличны заинтересованно-ошарашенные собачники — третий этаж все-таки, видимость прекрасная.       Все становится безразличным, пока она не достигнет пика, пока сотня маленьких взрывов не прекратит сотрясать ее от кончиков стоп до кончиков волос. — И двоих он не выдержит, — строптиво ответила Шарвин, скрещивая руки, и отрицая, отрицая, что бедрам как-то подозрительно мокро. Влажно.       Ей стал понятен расклад фигур на доске, что с ней происходит и зачем надо прикладывать такие титанические усилия, чтобы добиться в этой странной игре хотя бы взаимного пата, если не победы. Стоит ей проиграть, и все потеряет интерес. Уже проходила, уже знает, чем оканчивается желание «влезть на ручки самой», а не милостиво позволить себя взять. Поражение ее не устроит. Особенно, когда противник даже не догадывается, что он на поле боя. «Мы, наконец, друг друга понимаем!» — Богиня вольна выбрать любое другое место.       Шарвин задумалась. Внутренний голос самым предательским образом молчал, не пытаясь вставить свою пару медяков. — Тогда богиня повелевает отнести ее обратно в постель.