Перья и чёрная кровь

      Терпкий бурбон вокруг зрачков зеркалит менее насыщенный, коричный виски, плещущийся в полупустом стакане. В желудке этой высокоградусной пряности уже достаточно, чтобы вырубить алкопати из пяти-шести участников, но сверхъестественный иммунитет ко всему пагубному смягчает удар. У Пака лишь немного потяжелела голова, и подтаял лезвиево-секирный взор.       Слева о чём-то продолжает разглагольствовать шумный-не-заткнёшь Тэ, пренебрегая тем, что его напарник как-то резко ушёл на беззвучный. Он свою миссию выполнил: переступил через пофигизм, соблаговолил, аки блудный студент в конце семестра, явиться в первый и последний раз на планёрку, выудил для товарища необходимую информацию. Сбросил её одним пыльным, оглушительным мешком, сразу переключившись на более занятные темы. Пока делился «сплетнями», присмотрел себе неплохой вариант и теперь ждёт, когда утончённая брюнетка с милыми моти-щёчками в свитере Шанель отвяжется от свиты менее симпатичных девиц.       Для него в новостях ничего проблематичного нет. Всё сложилось как нельзя лучше. Чимин, по его нескромному мнению, тот ещё баловень Судьбы: с самого начала, после обращения, ему сказочно везёт. И теперь вот снова: этот надменный пижон не старался, а синее перо из хвоста фортунной птички уже в кармане.       Друг его беззаботности не разделяет. Ищет на залитом перчащей жидкостью дне несуществующие пиратские сокровища и отрешается не только от назойливой музыки, но и от чужого громкого «рядом». Для него это «рядом» всё равно слишком, до раздражения и захлопнись-пожалуйста, далеко. Ему нужно подумать.       Все вопросы, голодным, комариным писком роящиеся в сознании, можно обобщить коротким «Почему?». А потом, с доёбчивостью перфекциониста к мелким деталям раскладывать на составляющие, рисовать между ними причинно-следственные красные стрелочки и жирными штрихами подчёркивать неутешительные выводы.       Почему он сейчас не согласен с позицией Кима? Она элементарная, логичная, адекватная. Полностью соответствует тому, кто они есть, и как привыкли поступать. Всегда печься лишь о личной выгоде, максимально изворачиваться, юлить, использовать. Это их суть, их сраное предназначение. Которое, по абсолютно непостижимой причине, теперь встаёт рыбной костью поперёк горла. Не ластится под прежде успешно приручавшую ладонь, а шипит, горбится и враждебно пятится, будто напрочь забыв хозяина.       Почему внезапно открывшаяся возможность не радует? Вот даже чуть-чуть. И ведь дело не в поразительно удачных совпадениях. Да, случай беспрецедентный, но ничуть не тревожит. Блондин давно уяснил: в большой игре нередко происходят события, не доступные просчёту тем, кто застрял в системе. Быть осведомлённым – привилегия королей за пределами шахматной доски, а не пешек. Однако, от удобной, всё решающей перспективы не весело совершенно. Хотя должно быть наоборот.       Почему, в целом, он настолько заморачивается? Сидит так, будто задницей плюхнулся на ежа, не заметив бедное животное на стуле в самом популярном баре Сеула. И, что ещё смешнее: совсем не предпринимает попыток с него слезть. Прикольно? Нравится? Острых ощущений не хватает? Каких угодно, но точно не таких.       С ними некомфортно. Не классически самоуверенно и властно. Скорее, как на подвесном мосту над пропастью, в которой даже леса, окутанного туманной дымкой, не видно. Или как на оторвавшейся от материка, жутко качающейся на волнах льдине. Мечешься по ней растерянным мамонтёнком и с ужасом следишь, как от краёв откалываются драгоценные кусочки твоего «на плаву».       И раньше, только нечто подобное, нервирующее и сомнительное, смело назреть внутри, демон мог спокойно задавить его в зачатке. Растоптать неумолимой подошвой, опалить дезинфицирующей кислотой и уничтожить, чтобы даже намёк на слабость пропал. В этот раз не получается. Рефлексия запускается по новому кругу, ещё не закончив старый. Вращается надоевшей пластинкой, уродливо царапающейся под ржавой иглой. Мелодия рождается отвратительнейшая.       И множество ещё таких тупорылых, немотивированных «Почему?». Почему в солнечном сплетении скребётся холодная, заиндевелая неуютность? Почему мерещится луч прожектора, по-рентгеновски лижущий лопатки, и от него хочется спрятаться? Почему желание подтереть себе память, вернувшись в исходное состояние неизвестности, горит сильнее, чем стремление вцепиться в очень кстати подкинутый спасательный жилет и выплыть с ним из штормовой, прожорливой бездны?       Остатки спиртной Шотландии ошпаривают гортань сорока градусами и хмельным клубком катятся ниже. Ким, наконец, немного замолкает, подозрительно изучая безэмоциональное лицо:       - Если ты празднуешь позитивное стечение обстоятельств, то слишком вяло. А если не празднуешь, то мне непонятно, почему.       Ну вот опять это намозолившее мысли наречие. Знал бы Пак, сам бы им не маялся:       - Компания для торжества неподходящая. С тобой только День дефицита внимания и гиперактивности отмечать. И, предпочтительнее, в разных уголках планеты.       - Ой, и чем же моя кандидатура сэр-милорду не угодила?       - Всем.       - Кажется, я даже представляю, на кого бы ты меня с удовольствием променял... Набухать ангелочка - заманчивый челлендж, не так ли?       Шутливое упоминание чересчур прицельно и неиронично бередит ментальный коллайдер, и в нём с большей динамикой разгоняются, сталкиваясь, дилеммы.       - И вообще, почему ты мне его всё ещё не показал? Похвастался бы обновкой... - миндальные глаза проницательно прищуриваются.       Спасибо тебе, добрый человек залупень неугомонная, за ещё один вопрос в и без того пухнущую ими копилку. Напарник морщит кукольный нос:       - Я же не спорткар купил или пальто из последней коллекции!       - А в чём разница? - на красноречивый, ты-меня-бесишь взгляд, красновласка хмыкает. - Собственничаешь? Это как раз в твоём стиле. Ну и правильно, а то вдруг уведу? Вдруг ему уже надоело тебя, такого деспотичного и агрессивного, терпеть? Я бы явно обходился мягче. И давно уже нежный цветочек сорвал. Ласково или грубо - по настроению. Ибо, ну все же условия: вали и трах... - глагол застревает где-то в глотке, сжатый вместе с ней чем-то угрожающе-жестоким извне. Чимин, не шелохнувшись, лишь поит жидкой медью радужек. Та безапелляционно затекает в ноздри и рот, прожигая внутренности насквозь.       Голос не слушается, и Тэ одними губами сипит:       - Л-ладно, хренов удав, не отберу я твоего кролика! Сам развлекайся.       Призрачные тиски неохотно пропадают. Пострадавший трёт шею, хрипло посмеиваясь:       - Эгоист и жадина! - он пару минут неуклюже скрипит соседним стулом, а потом отвлекается на, вроде бы, освободившуюся от контроля страшных подружек девушку, стреляет в неё флиртующими искрами, машет, хлопает напряжённого спутника по плечу и ретируется. Белобрысую фурию лишний раз лучше не злить, если затронул границу дозволенного.       Миниатюрные пальцы жестикулируют бармену, и тот безропотно несёт новую бутылку, откупоривая её на ходу. Поклонник односолодового искусства, облачённого в фигурное стекло, весомые надежды возлагает на это волшебное зелье. Накачивает им всю зарёберную, неспокойно ворочащуюся глубину и ждёт, что антисептик подействует. Истребит там досадную, бесконтрольную заразу.       Пока, к сожалению, метод эффективностью не блещет. Но, как говорится, если ты не можешь починить что-то изолентой, значит, ты используешь мало изоленты.       От барной стойки блондин отклеивается только через два часа. В капилляры у него впрыснулся эквивалент капли никотина, убивающей лошадь. То есть, литра три неразбавленного, почти метанового скотча. Но из смертельных симптомов промилльного отравления лишь лёгкая нирвана в мышцах и замедленные рефлексы. Здорово быть не от мира сего, к тому же, родом из Инферно: можно гробить печень бесконечно – чернильная кровь всё впитает с благодарным «спасибо» за топливо.       С поразительной грацией и манёвренностью мистер ФортеПьян огибает танцующие тела. Кладёт огромный болт на где-то исполняющего обязанности, либо исполняющего свои прихоти, либо совмещающего Тэхёна и выплёвывается дверью наружу. Жадно вдыхает ночную прохладу, делает шаг от оставленного за спиной порога и ныряет в темноту. Хотя совершенно этого не планировал, решив прогуляться на своих двоих.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      Чонгук учтиво удаляется, когда его подопечный зависает со своим другом в заведениях наподобие того, где его коварно наградили печатью. Держит дистанцию не из-за вьетнамских флешбеков и отторжения к уголкам такого типа, а затем, чтобы не мешать. Упрекающим приведением не стоять над чёрной душой, не смущать чужие беседы. Слоняется поблизости, в километрах двух-трёх, сам себя обзывая «верным псом» и грустно хмыкая.       В такие моменты ничегонеделания он с энтузиазмом отдаётся не так давно полюбившемуся хобби: наблюдению за людьми. Ну не получается у него воспринимать этих многогранных, удивительных созданий так, как видит их Пак – бесполезными разменными монетами, которыми Свет и Тьма перебрасываются, словно игральными фишками в казино. И никогда, наверное, не получится. Чуткие ониксы беззаветно влюблены в несуразных человеков. И чувство это не увядает хотя бы оттого, что они пытаются.       Пытаются что-то строить, искать своё место, бороться с дерьмом, подсовываемым роком, мечтать, жить, в конце-то концов. Даже заточённые между двух безнаказанно-обнаглевших сторон. Даже вынужденные подчиняться правилам и законам, зачастую нигде не прописанным. Даже догадывающиеся, что они – лишь муравьишки в масштабной муравьиной ферме: владельцу интересно следить, как трутни носят палочки, суетятся и перебирают усиками. Потому до сих пор и не форматировал.       Ну и что, что высший смысл у всего – сраные шашки. Глупая «Монополия» с божьими искрами вместо фирм и компаний. Эти частицы изначальной энергии, вырастившие себе целый организм и собравшие головоломный паззл из характера, темперамента, нравственных принципов и ориентиров, могут найти свои смыслы. И продолжать развиваться, не печалясь о том, что ожидает после смерти.       Сегодня юноша обитает на фуд-корте в торговом центре. Время позднее, и улицы постепенно пустеют, а в освещённом, круглосуточном здании, напичканном магазинами, кафешками, супермаркетами и другим интертейментом, ещё встречаются посетители.       Недалеко от него за столиком сидит и мониторит свой заказ худощавый парень, быстро отбивающий что-то на клавиатуре телефона. Мимика у него очень забавно скачет между двумя выражениями: намеренно безразличным и восторженно придурковатым.       Чтобы не провоцировать чужое подозрение, агатовый взор замирает на одном объекте всего несколько секунд, а потом переезжает на другой. С его дозорного поста можно исследовать и зону кухни, точнее - её хозяйственный сектор. Перед алюминиевыми раковинами в резиновых перчатках до локтя орудует молоденький стажёр. Под его юрисдикцией гора посуды, смиренно предвкушающая, что её вымоют.       Если не вникать: просто обслуживающий персонал, понуро торчащий на самом неприятном этапе своей должности. Но брюнет напрягает восприятие, отсекает бытовые шумы и чётко вылавливает азартный шёпот:       - На кого ты работаешь? Кто твой информатор? - руки окунают тарелку в воду. И тайная улыбка только для себя такая озорная-озорная.       Ну разве не мило? И никакого уныния или обречённости. Многие начинают с низов.       Чон тоже робко изгибает губы. Вновь возвращается к пацану, судя по всему, с кем-то активно общающемуся. Ангел действительно плох с техникой любого рода, но понимает это, потому что тот уже вовсю диктует серебристому бруску вслух. Последняя реплика ускользает от "шпиона", но зато хорошо слышна следующая. В ней высокий, мелодичный голосок девчушки очень сурово отчитывает за то, что её вторая половинка всё ещё не вернулся со смены, что она бы сама приготовила ужин, и что "один удот" опять себя не бережёт.       На ворчливые возмущения их виновник широченно лыбится, на мгновение прижимает смартфон к груди, трепетно вздыхает в потолок, но, затем, напялив маску искусственного пофигизма и бровью не поведя, записывает в ответ: "А тебя будто ебёт".       Не то, чтобы Гук был силён в делах амурных, но похоже это на особый, только между данной парочкой флирт. Ведь шекспировы обороты далеко не для всех, а вот воспеваемая ими, "безусловная и чистая" как раз для всех. И это чудесно.       Поймав какую-то вдохновлённую волну, ажурные ресницы опускаются, фокусируя внутри пушистый дзен. Он обеззараживает так и не зажившие раны от правды, в которую немилосердно ткнули мордой. Смиряться с ней тяжело и травматично. Желторотый птенец, которому "мама" плела легенды о том, что они - гордые, прекрасные лебеди, а, по итогу, оказалось, что оба - гадкая утка и гадкий утёнок, всё ещё хочет обмануться.       Хочет отмотать назад запоротый сюжет, уличить Чимина во лжи, потому что она ему свойственна. Но здравый рассудок не даёт: блондину от его потери веры не горячо, не холодно. Ему, по сути, абсолютно плевать на то, что там варится и бурлит в антрацитовом котелке. Лишь бы поскорее избавиться от осточертевших уз. А открытие наивных глаз на истинное положение вещей этому никак не поможет.       Оттого и тлеет горькая убеждённость: демон не врёт. А вот Небеса... Не стоит вновь погружаться в гремучий котёл с концентрированным разочарованием. Пока в клапанах метрономно отстукивает хрупкая гармония.       Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь ровных ударов. Восьмой прошивается импульсом и ухает вниз. Веки экстренно распахиваются. Солнце, озарявшее лицо, затмевается сероватной облачностью. Внезапнейшее ощущение не имеет прежних аналогов. Это не больно. Потому и вызывает жутчайший страх.       Моментальное, тотальное "ничего". Словно гильотиной обрубили золотую ниточку. Но агаты пикируют к незримому сиянию - оно на месте. Хранитель путается и пугается прочнее. Поднимается, вертит головой, будто отстал в толпе от родителей. Не заботясь о свидетелях, порывается прочь от пластмассовых столиков и прямо в движении растворяется с тревожным шорохом перьев.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      Блять! Ну блять же! Не такое дежурное "блять", когда в говно на улице ботинком вляпался, а исполинское, с атомный крейсер "БЛЯТЬ", когда говна на тебя вылили примерно столько же, сколько в нём тонн.       В ладони впивается цементная крошка и кварцевый песок от раздробленных рам. В колени - то же самое, но приправленное для мерзости металлически-ежевичным сиропом. На этот раз он хлещет сразу из трёх источников: один пронзил и парализовал правое бедро, второй насилует резью плечо с той же стороны, а третий ножевым, проникающим на сантиметров десять, задел, кажется, поджелудочную.       Живот, и без того истерзанный бордовыми кровоподтёками, натыкается на острые края ступеней. Сейчас под ним четвёртая, до финиша с выщербленным проёмом осталось ещё две. А на щедро окрашенной гемоглобином лестнице снизу остаётся процентов восемьдесят от сил, упорства и жизни.       Прогуляться не вышло. Проспиртованную бдительность подкараулили и гнусно утащили в чужую мазутную топь. Под руки выволокли из неё уже в какой-то бомжатский арт-проект: заброшенную десятиэтажку с коряво измалёванным странными граффити подвалом. Еле продравшиеся сквозь мутный флёр лунные дольки определили, что символы на стенах - помесь рун и незнакомого наречия.       Разговаривали с пленником недолго. Ржавый хрен ехидно проскрежетал: "Пора платить, хоббит. Достал нам нашу прелесть?", и на паково: "А ты, Голум, с братом-извратом своим орком в ювелирку сходить не пробовал? Так не терпится отношения узаконить?" последний, не церемонясь, с размаху врезал по роже. А дальше мальчик для битья уже не разбирал, куда конкретно ему прилетало.       Вот только жгучие, разъедающие укусы проклятого клинка из общей агонии всё равно выделялись. С ними проснулся фантомный ужас, замурованный в одном гроте с ненавистью к спасителю, подлатавшему в прошлый раз. Чтобы привыкнуть к урону такой степени недостаточно просто пару раз его пережить. У инвалида, лишившегося пальца, не будет мужества к аналогичному повреждению. И никогда не найдётся, сколько бы пальцев ему не ампутировали.       С трудом соображая, брошенный посреди сырости и грязи блондин смог различить сообщение перед тем, как сучьи гопники триумфально испарились. Ему снова назначили ультиматум и сроки. Но теперь Чимин был в курсе рычага шантажа, о котором рыжий вещал в прошлый раз. А мощнее размалывало то, что сей факт на самом деле мог на него повлиять. И совершенно не в логичном, подразумеваемом вымогателями ключе.       Им не требовалось окончательно ломать свою игрушку. Но меры по усугублению её положения приняты были: заплесневелая комнатушка после начертания специальных, древних знаков превратилась в склеп, напрочь укрытый от ангельских радаров. Демон вполне мог и сдохнуть в нём от ранений, если бы не постарался выползти.       Идеальное наказание: и мучительно, и унизительно. Пресмыкайся, как рептилия, глотая бетонный порошок с паутиной и крысиными экскрементами. Крокодилы ходят лёжа. Вот и ты покрокоди.       А всё почему? Потому, что до сих пор не подсуетился и не общипал свою райскую сойку. Ничего ведь сложного? Всё зависит от выбора. И твой, судя по всему - страдать.       Пятый, окантованный железом хребет напарывается на грудину особенно ноюще. Стремительно обезвоживающаяся "ящерица", словно теряя чешуйки в палящей пустыне, кашляет, отхаркивает сгусток перемолотого содержимого брюшной полости и каменеет на минуту. Ей нужна всего минута, чтобы нацедить миллипиздрические молекулы воли и на их резервах сдвинуться ещё хоть чуть-чуть.       Парень знает, что снаружи барьера от высших нет. И, несмотря на все отвращение и злобу к беспомощности, лелеет надежду на то, что до туда дотянет. Умереть можно было ещё на стартовой линии, а сейчас он уже слишком размазался по своей самоотверженной тропе, чтобы останавливаться.       Мозг врубает автопилот, потому что собственное "я" норовит соскользнуть в гуманное никуда. Полумесяцы практически ничего не видят, но полуобморочное туловище продолжает трепыхаться, ворочать конечностями, сражаться. Ноги тормозит херов порог, и тело бесформенной кучей переваливается через него. Вот и финал. Соревнования или существования? Спринтер прокомментировать не способен. Кажется, загнулся от перегрузки.       Оторвавшимся от якоря парусником среди посейдоновой бури Чон мечется возле последней точки, где ещё чувствовалось присутствие подопечного. Совершенно по-идиотски огибает бар несколько раз, но опять стопорится на асфальте перед дверью. В полнейшем аффекте обшаривает зрачками каждую маломальскую деталь, чуть окрестности не нюхает, как дурацкая полицейская овчарка, но ничего не обнаруживает. Даже намёка на какую-то улику нет.       Отцепить от себя несокрушимый поводок, соединивший с кардинально неправильной, вечно доставляющей проблемы и боль персоной брюнет жаждал с самого начала. Но сейчас, без прижившейся уже связи, он будто тонет в промозглом, вакуумном одиночестве. У него словно отняли маячок, и Земля теперь - утратившее важность пространство, совсем чужое и не достойное визитов.       Что делать? Обследовать соседние районы? Уповать на то, что спонтанная пропажа - не что-то плохое? Обратиться к не заслужившему доверия, коралловолосому товарищу?       Гук впервые за своё короткое бытие испытывает настолько колоссальную панику. Да, Пак и до этого с завидным постоянством расшатывал его зыбкий, наскоро сколоченный причал, но полемика о "Добре и Зле" - грёбаные цветочки по сравнению с исчезновением. Тут уже ягодки. Кислые, рябиновые или кизильные, которые вплетают в траурные венки и водружают на гроб. Рядом с могильными плитами ещё ставят, чтобы все видели, какова цена у скорби.       А что происходит с хранителями, не справившимися с главной задачей? Чьи воспитанники погибают? Больший кошмар? Юноша выяснять не желает. Ведь уже толика его - всего лишь банальная неизвестность, стачивает внутренний стержень.       Вдруг визжащий сигнализационной сиреной разум простёгивает разрядом. Амперным, шоковым, метким. Мизерной, на грани слышимости мыслью. Она вспыхивает и сразу гаснет, но ангелу не нужно повторять. Он чётко улавливает зов. Времени на изумление нет, и заплечное шуршание переносит обладателя крыльев в точный пункт.       Коридор с зияющим прямоугольником во фронтальной стене тёмный и тихий. Из прорех, так и не ставших нормальными окнами, тускло брезжит свет фонарей и отдалённых небоскрёбов. Сумерки сгущаются ближе к полу, как ультрамарин океана - к Марианской впадине, и там тяжело хоть что-то разглядеть. Но обсидианам не надо напрягаться: к цели ведёт уже раскраивающееся на лоскуты естество.       Чон не застывает в нерешительности. Не волнуется о чужом, наверняка имеющемся несогласии. Прёт внушительным бульдозером: быстро сокращает расстояние, со вспенившейся по венам рассерженностью и перманентным дежавю плюхается в строительный мусор рядом с почти бездыханной тушкой. Практически матерится про себя, разворачивает её, вяло замычавшую, на спину и буквально испепеляет нервным взором.       Даже в таком плачевном состоянии вымоченная в собственной плазме, тряпичная Энни умудряется что-то вякнуть:       - Ты не больно-то спешил... Хотя, всё равно зря. Я уже на пути к выздоровлению. Без посторонней помощи.       - Ну-ну, - интонация клокочет праведным гневом, но спорить не планирует: не до этого. - Хочешь, чтобы я сейчас ушёл?       Предложение грохочет раскатом, резонирующим в грозовых тучах. На него побледневшие губы свистят пренебрежительным у-меня-всё-заебись смешком, но для брюнета он звучит расстроенной, не попавшей ни в одну ноту скрипкой. И ментальное поле окатывает таким чужим испугом, что ноги, даже если бы намеревались, не отступили бы. Не оставили.       Пусть демон по классике и корчит из себя суверенную, неуязвимую крепость, но жители за осаждаемым фасадом уже молятся любым богам, чтобы варвары их городишко пощадили. Медлить и доказывать фальшивость бравады её автору Гук не будет. Ему хватает и такого, невысказанного подтверждения.       Обе кисти невесомо притрагиваются к багрово-пыльному месиву, и, то ли у Чимина силы на критическом нуле, то ли он уже канул в забвение, исцарапанные об обломки и камешки ладони не сопротивляются даже чуть-чуть. Выпотрошенная на утреннике детьми с дубинками пиньята просто безмолвно лежит и позволяет делать с ней всё. Но лучше, конечно, лечить.       На этот раз всё как-то по-другому. В качестве врача-реаниматора хранитель орудует по-прежнему мастерски: целительное тепло мягко окутывает измождённую фигуру, смородиновые глаза зажмуриваются, чтобы максимально сконцентрироваться...       И внезапно по хрупкой, хрустальной оболочке расселяются трещины.       Тонкий купол дрожит, вибрирует и, весь рассечённый витражом, лопается.       Ангел ощущает свободное падение, будто смерч затягивает в прожорливую пасть. Его сознание соприкасается с чужим, истощённым, не успевшим по привычке запереться на тысячу засовов в своём недосягаемом бастионе. Рамки стираются, Чон не может отделить свою сущность от инородной, они сливаются, как свежая гуашь: чёрная обволакивает белила, поглощает их до мельчайшей капли.       Воздушная воронка выплёвывает резко. В первые секунды повсюду лишь мрак и вулканическое пекло. Кислорода нет совсем, он выгорел в ядовитый, слезоточивый газ. Юноша словно боится на жестокое окружение посмотреть, поэтому и не видит картинки. Всё здесь – не жаркое, обугливающее до костей место. Это – последний рубеж, самое глубинное, надёжно запечатанное «внутри», где и спрятана истинная суть. Где под километровыми слоями притворства и грима ютится настоящая душа.       Через несколько мгновений, всё же, мрачная действительность разворачивается перед ошарашенным, подпустившим к себе взглядом. На мили вперёд – магмовое, оранжево-алое зарево, в котором нельзя определить даже горизонталь и вертикаль, хоть какую-то точку опоры. Языки пламени и всполохи не перешёптываются лесным костерком в июльскую ночь под метеоритный дождь. Всеобъемлющее, апокалиптическое пожарище ревёт, как ракетные турбины, как пожираемый огнём Нотр-Дам.       Гук теряется. Этот хаос обрушивается одним гигантским, дичайшим потрясением. Он, будто несчастная муха, зазевавшаяся и нечаянно угодившая в духовку вместе с партией печенья на противне: температура растёт, жжётся, а заслонка из толстого стекла заблокирована. В какой-то момент мозг даже забывает, что его владелец – сверхъестественное, сильнейшее создание, и ему хочется поскорее сбежать, обезопасить себя. Если Преисподняя похожа на этот армагеддон, он бы не продержался в ней слишком долго.       В кромешном смятении Чон чуть эфемерными руками не загораживается, но потом чувствует что-то иррациональное. На уровне обострённых инстинктов, дурацкого наития. Сжимает в кулак самообладание, сосредотачивается и устремляется туда, куда повлёк сигнал.       Замирает, словно влепился в прозрачную преграду. Испытывает неистовое желание проморгаться. Потому что посреди гудящего, палящего жерла на единственном уцелевшем островке стоит ребёнок. Заплаканный, из-под смольной чёлки с ужасом взирающий на это адово мракобесие. Он не рискует двигаться, в полнейшем оцепенении и обречённости лишь наблюдая, как внизу шипит, клубясь, лава.       Кто посмел бросить своего четырёхлетнего сына во время бомбёжки? Кто допустил, чтобы вся его семья была погребена под грудой досок, арматуры, вспененной взрывами плитки, а кроха, рыдающий, переживший на себе самый чудовищный исход, остался с ним один на один. Даже, если новая эскадрилья самолётов везёт в отсеках снаряды с маркировкой "радиоактивно". Даже если дышать ему ещё не так уж и много минут.       Вдруг, тоже почуяв нечто чужое в его персональной Геенне, мальчуган поднимает голову и впаивается ошалелым взором в такой же невменяемый ониксовый. И случайный гость узнаёт этот ясный, совсем не похожий на себя теперешнего, чаще злого и колючего, янтарь.       Зрительный контакт, неотвратимо, неминуемо шинкующий оба клапана, проводящий к ним электричество, чтобы препарированные лягушачьи лапки комически дрыгались, длится считанные доли секунды. Затем же, тотально шокированного брюнета как слепого котёнка, за шкирку выдёргивают наружу. В самый последний миг, перед тем как иллюзорная страна личного кошмара пропадает из разума, он замечает шевеление. К нему робко, с огромным опозданием, но тянутся пухлые пальцы.

♪ Apocalyptica - Hope Vol. 2