Перья и чёрная кровь

      Наречие тает неслышным и, вместе с тем, оглушительным теплом на бантиковых губах. Они приоткрываются, готовые принять всё и отдать столько же. Готовые ответить без заминки, самозабвенно, в омут без судорожного вдоха.       Но соблазнительное, желанное прикосновение длится короткий миг. Не поцелуй, а невесомое, лёгкое, как пушинка одуванчика, порхание.       В отражённом озёрами Млечном пути сгущается замешательство. Пак, отстранившись на мизерную дистанцию лишь для того, чтобы в них заглянуть, лукаво шепчет:       - Мало? Удовольствие сквозь боль – это, конечно, заманчиво, но её и так было слишком много. Ссадина на твоей разбитой губёхе скажет мне «спасибо» за аккуратность.       А-вот-я-спасибо-не-скажу покорно не возражает, хотя грезил о большем. И запоздало вникает в смысл предпоследней фразы, заалев щеками ещё усерднее. Ведь если не друзья, то…       - Нам надо как-то выбираться, – да, логичнее побеспокоиться о главной задаче, а прочие щепетильные дилеммы оставить на потом.       Короткие пальцы, осторожно погладив фиалковую, припухшую в районе синяка кожу, нехотя выпускают смущённого юношу, и их обладатель озирается, изучая помещение:       - Я всецело «за», но вряд ли мы даже в буйном комбо-дуэте протараним железную дверь. А окон здесь вообще нет. Эти грёбаные похитители, пока я был не в состоянии вести конструктивный диалог, ничего о будущем нашего «ареста» не растрепали?       - Нет. Но я не понимаю, почему нас не отправили прямиком в Ад? Зачем какие-то промежуточные пункты?       - Вероятно, очередная издёвка от Босса. Чтобы лишний раз продемонстрировать, насколько мы ничтожны, раз не можем освободиться даже из обычной, запертой камеры. Этакое моральное унижение и нагнетание. Известно же, что ожидание наказания иногда хуже него самого.       Чон ёжится:       - В какой-то степени это работает… – я чертовски напуган, и мне плохеет с каждой минутой от попыток предположить, что с тобой будет, когда Дьяволу надоест играть. А перестать думать об этом я не могу.       - Он тебя не тронет. Ещё не представляю, как, но я не допущу ничего подобного, - отрезает твёрдая, титановая интонация.       В том-то и проблема. Не меня. Тебя.       - Это мои слова. Кажется, ты тоже от меня нахватался. Как минимум, отваги и привычки геройствовать.       - Какой нечестный обмен! Я тебе – чувство юмора, сарказм и ругательства уровня детского сада, а ты мне такую каку!       На театральную оскорблённость Гук слабо, но улыбается.       Так-то лучше. Хоть тоненький лучик через смятенную пасмурность. Лунные дольки удовлетворённо сверкают:       - Думаю, единственный наш вариант выйти хотя бы из этой дурацкой темницы – напасть на тех, кто припрётся за нами, уповая на эффект внезапности. Поэтому придётся куковать без дела, пока кто-то не явится, – поймав чужое запястье и поведя за собой брюнета как безропотного малыша, демон топает к ближайшей стене. Неприхотливо садится возле неё, опираясь спиной, вытягивает ноги, хитро подмигивает и хлопает себе по бедру.       Щекотливым приглашением тот не пользуется и под ехидный фырк плюхается рядом, повторяя позу и смыкая ресницы.       - Жаль, что я лечить не умею, – раздаётся спустя несколько молчаливых секунд путешествия карамельного взора по раскрашенной паскудными ударами физиономии.       - Это ерунда. Само заживёт рано или поздно, – рассеянно бормочет хранитель.       Я бы сделал, чтобы зажило как можно скорее.       - Ушибы, раны, шрамы – любые следы побоев и насилия – не твоё. Смотрится ужасно, тебе не идёт, - я их видеть не могу.       - Тебе тоже.       - Да ну, а по-моему с ними я только горячее.       На дерзкую реплику ангел отрывисто выдыхает, но никак не комментирует. А провокатору и такой реакции достаточно. Мысли читать он аналогично не умеет, но ему это и не требуется.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      В промозглой, но чуточку согретой обоюдным не-одиночеством тишине пленники обитают, кажется, уже маленькое всегда. По меркам Пака – шестнадцать воображаемых, нервозно скуренных до середины – экономить иллюзорную никотиновую заразу глупо – сигарет. По меркам его соседа – около двадцати четырёх серий Скуби Ду. Утопичный, стазисный интервал, терпеть который они способны ровно столько времени, сколько уже давно прошло.       Умудрявшийся шутить и хоть немного отвлекать Чона от внутренней, поглощающей обречённости визави, если на чистоту, и сам в неё неуклонно проваливается. Занимается тем же: стремится смоделировать в разуме все версии развития событий и к каждой начеркать неказистый, но план. Однако постоянно возвращается к тому, что грызёт и корит себя за промах. За потерю хоть каких-то сверхъестественных преимуществ. За бесполезность.       Молодец, дружище! Каким-то волшебным образом почти искупил свои грехи. Почти обелил душу, отвязал себя от Инферно. А заплатит за это кто? Пернатое чудо, благодаря которому стало возможным твоё обращение к Свету. И ты сам, тем, что у тебя его отнимут.       Напряжение растёт. Стрелки по незримому циферблату безразлично-монотонно ползут. Чёрные брови хмурятся, изгибаясь графитными линиями, но Гук и дальше в немом обете подражает античной статуе.       Зрачки в карей оправе ещё тщательнее сканируют его бледное, словно осунувшееся лицо, не торопясь нарушать безмолвие: вдруг задремал? С ним такое случается. Отслеживают мельчайшие, микроскопические эмоции, но пока лишь мечутся по талантливо слепленной гипсовой маске.       Теперь хмурится и Чимин.       Очень старавшийся не задымиться от пристального, пронзительно-жгучего внимания брюнет окончательно портачит себе роль спящего, распахивая уставшие ониксы и бубня:       - Что-то не так?       - Что-то болит?       - Нет.       - А почему тогда выглядишь так, будто что-то болит?       - Может, я выгляжу как расстроенный своей беспомощностью человек?       - Нет, – потому что именно так выгляжу я.       - Тогда, как насчёт страха за чужую судьбу в лапах Люцифера?       - Снова мимо, – и снова моё.       - Но это правда то, что меня волнует!       - Значит, ты – это я, а я – это ты, – хмыкает высокий голос, но продолжает очень серьёзно. – Послушай, я знаю, что прежде не давал совершенно никаких оснований на себя полагаться, и чаще подводил, но… Теперь этого хочу. Хочу, чтобы ты на меня рассчитывал. Хочу разделить на двоих не только приятные моменты, но и самое тяжёлое. Позволь мне тоже хоть иногда побыть для тебя «хранителем» и опорой. Доверься ещё и в этом. Все мои слабости ты уже видел, не надо прятать свои. Ты не обязан вечно носить титул «пуленепробиваемого солдатика, храбро стоящего на страже моего благополучия». Мне этого не нужно.       Обсидианы, округлившиеся после второго предложения, не мигая, парой замерших галактик любуются, как чужой чарующий облик сияет красотой ещё и внутренней. Забывают ненадолго о раздражителе, затолканном в глубину, назойливом, не дающем сосредоточиться и стереть ломкую морщинку над переносицей.       Дело ведь не в том, что он не доверяет. Это в принципе невозможно уже. Просто… Разве мало у них других сложностей? Зачем добавлять ещё одну? Её он пока вполне успешно игнорирует. Хоть какой-то плюс в опустевших резервах есть.       - Ну, что скажешь? Как тебе такая сделка? – выдёргивает из заворожённого ступора сам его создатель.       - Только если это взаимно. Насчёт того, что общие не только «радости», но и «горе». И насчёт слабостей. Ты ведь, надеюсь, уже понял, что я никогда не посмею их осудить, высмеять или воспользоваться?       - Это взаимно.       Юноша на пламенную гарантию в словах кротко улыбается, и, не отгородившись от нового, более мощного прилива, морщится, зажмуриваясь. А когда возвращает зрению картинку, натыкается на строгость и о-чём-мы-только-что-договорились в потемневшем мёде:       - Дипломатия во мне иссякла. Не беси меня, партизан хренов! Что с тобой?!       - Ангельское радио. Опять вызывают к себе… – на стремительно множащуюся в подопечном рассерженность Чон поспешно тараторит: – Но в этот раз оно не пытается вскипятить мне мозг, так что всё нормально. Терпимо. И не то, чтобы я вообще мог исполнить их приказ.       - Армии скудоумных умпа-лумпов ещё не доставало на нашей пижамной вечеринке! Ты точно уверен, что сможешь выносить их сучий бэт-сигнал?       - Да, – опрометчиво кивает смольная голова и тут же ощущает: ошиблась.       Из одного виска в другой сквозной иглой продевают колючую проволоку. Настойчивый, бескомпромиссный звон увеличивается в децибелах и тональностью подскакивает до зубодробящего ультразвука. Вытесняет любые адекватные размышления, засоряя все уголки.       Гук вновь зажмуривается, со свистом втягивает воздух через нос, пробуя хоть чуть-чуть заземлить или обуздать разъяряющийся дрелевый писк.       - Как-то не похоже.       Действительно. Строить из себя кремень и я-в-порядке выходит всё халтурнее. Пальцы сами рефлекторно ныряют в волосы, стискивая гудящий котелок. Который сейчас – импровизированный колокол в захолустной деревушке, где у жителей нет инструментов получше. И единственный на все окрестности пастор старается набатом достичь крещендо.       Там, снаружи, в блаженно бесшумной реальности на неподконтрольные ладони ложатся другие, отнимая от и без того страдающей черепной коробки, не давая её машинально сжимать. Демон на коленях перед ним с осязаемой тревогой в неровном тембре выпаливает:       - Что мне сделать?!       - Ничего, – еле хрипит брюнет. – Прости.       Для Пака вся разворачивающаяся сцена прострочена вакуумом, где чужое дыхание закладывает уши. Он на грани паники, почти сверзнулся в неё с хлипкого, акробатического каната. А собственная неспособность предпринять хоть что-нибудь раскачивает его ещё сильнее. Кого проклинать в этом – определить сложно, поэтому блондин заочно проклинает сразу всех, включив в чёрный список себя чуть ли не первым пунктом.       Он зачем-то по-прежнему держит чужие кисти в своих, зачем-то совершенно безрезультатно всматривается в крепко сомкнутые веки. Ничего не меняется несколько катастрофичных, измывательски-черепашно тикающих мгновений, которые пульс обогнал на два-три стадионных круга, пока…       Пока все черты «бунтовщика», сражающегося в ментальном поле с авторитарной командой «к ноге», не начинают мерцать и окутываться жемчужным свечением.       Шокировано не орать не получается:       - ЧТО ПРОИСХОДИТ?!       Воспалённая чёрная смородина распахивается, тоже напитанная неоном:       - Наверно, за неподчинение они уволокут меня наверх принудительно. Для этого, скорее всего, даже мои крылья не понадобятся.       Внезапный, ошалелый крик, срезонировавший по голому, пустому бетону, взвился под потолок не без последствий: где-то в недрах этой пародии на Алькатрас его засекают. По гулким коридорам, вдалеке, за стеной, уже кто-то раздражённо шаркает подошвами, но демону на это так феерически насрать, потому что фигуру хранителя всё плотнее и плотнее окукливает беспощадная люминесценция.       И потому, что его рассудок, функционирующий на пределе возможностей в аварийном режиме, вдруг простёгивает фатальная идея. Практически такая же яркая, как и бьющее ключом, перламутровое зарево.       Руки, которые отрекаться совершенно не собирались, хоть оно и жалило их, отпускают.       Ему нельзя с Чоном. На Небеса. Ни в коем случае. Он – не просто живая, самая непосредственная улика преступления, которое обязательно вменят в вину «блудному сыну». Он – и есть самое чудовищное преступление по мнению самодурных, зашоренных недородителей. Это всё равно, что принести партию кокаина, упакованную подарочной бумагой со звёздочками в зал суда, где доблестные адвокаты планируют доказывать твою непричастность к его распространению и употреблению.       Откровенно паршиво соображающий в персонально топящих его двадцати тысячах герцах юноша пропадание захвата, единственным якорем не позволявшего сгинуть в этом всеобъемлющем стерео-шторме, замечает. С трудом фокусируется сквозь застилающее взор излучение на мрачном, всё для себя уже решившем янтаре. И с поразительной ясностью чужие мотивы понимает.       У него до деспотичного, всеми силами отторгаемого вырывания из бренного подоблачья в Рай – пара щелчков непреклонного таймера. И их достаточно, чтобы… Не осознать, нет. Знает он это уже давно. Убедиться: оставлять категорически нельзя. Бросить здесь Чимина – всё равно что подписать ему смертный приговор. По собственному желанию отдать палачу.       Не будет этого. Никогда.       Да, Гук понимает чужие мотивы. Но кардинально с ними не согласен.       И когда чувствует противную, электрическую вибрацию, кусающую каждую клеточку тела – обратный отсчёт до пресловутого ракетного старта – безапелляционно вцепляется в не успевшего отодвинуться подопечного.       Двое безумцев против целого мира? Если так, то только вместе. И до конца.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      Перемещение – мутящий всё естество и конкретно вестибулярный аппарат гиперпрыжок. «Херова трансгрессия», – вспыхивает первым в разуме, пока желудок критично прикидывает: ему устроить перформанс из своего содержимого сейчас или чуть погодя.       Инстинктивно закрывшиеся прежде глаза экстренно моргают и щурятся: по ним хлещет искусственная, выкрученная на максимум, до жути приторная стерильность. Из белизны соткано всё: просторный, будто испаряющийся в туманных сводах колоннами-атлантами зал. Несколько его ярусов, как в долбанном Колизее. Бесстрастные силуэты за возвышающейся трибуной, среди которых не в пафосных мантиях с капюшонами только двое.       Прямо напротив, в сантиметрах тридцати – ошарашенная мордашка, по которой съездить до зудящих кулаков хочется. Ну, потому что… КАКОГО ХРЕНА ТЫ ТВОРИШЬ, ИДИОТ?! Однако, Пак предпочитает буравить магмовыми радужками её, а не всё остальное слепящее окружение.       Они в том же положении: на полу, поверх окантованных стразами перьев на куртке – не колебавшиеся, без вопросов утащившие за собой ладони.       КАМИКАДЗЕ НЕДОДЕЛАННЫЙ! НУ КАКОГО ЖЕ ХУ…       - Так это ваш нерадивый ученик, мистер Ким? – горновый тон прокатывается громом по сгрудившейся над их макушками, кучевой пасмурности.       Весь праведный гнев, дичайшая жажда наорать и испепелить полыхающим за рёбрами пожарищем тушатся внутри со скромным «пшик». Ведь от чужой, короткой реплики в агатах коллапсирует смятение. И страх.       Негодование, злость блондина – не то, что сейчас необходимо Чону. Совсем не то. Чуть дрогнувшие пальцы вяло слетают с напряжённых плеч, и он, поднявшись, уже собирается обречённо повернуться, всё это время впитывая чистейшее порицание спиной.       Но Чимин его тормозит. Ловит замёрзшую пятерню своей, переплетается с ней прочно-прочно, и метнувшемуся, врезавшемуся в него, ошеломлённому взгляду улыбается надёжным я-с-тобой. Смело шагает вперёд, становится на одной линии так, что можно прочертить обоюдной осью координат. Так, что нет сомнений: безвозвратно рядом.       Нахально ухмыляется:       - Так это твои поганые родственнички? Вот у кого Ку-клус-клан модные балахоны сплагиатил! – любезничать со своим «отпрыском» напыщенные индюки явно не будут, а потому у демона есть полный карт-бланш на пренебрежение. Он может хоть целые три минуты осыпать их отборной ненормативщиной – бежать всё равно некуда.       - Низменная тварь, возомнившая, будто может здесь хоть что-то вякать, немедленно захлопывает пасть, иначе диалог вообще не состоится. И Престолы не выделят даже секунды на жалкие оправдания, – всё так же оглушающе басит, вероятно, главный из этой заносчивой компании.       Кисть легонько, нервно сдавливают, и только эта немая просьба заставляет Пака прикусить язык.       Стеклянно-ломкие ониксы впервые видят представителя верховного ранга. Они переполошены и растресканы, но всё равно продолжают коситься на него, не рискуя съезжать на периферию. Ведь там, где-то с краю, скорбный и до сих пор отрицающий, маячит Сокджин. А возле него – погребённый колоссальнейшими переживаниями Хоби.       Гук не сожалеет о том, какую выбрал сторону. О том, за кого именно готов биться со своим бывшим домом и прошлой семьёй. Совесть скребётся и царапается лишь от того, что соврал наставнику. Подвёл его. И безотказного, заботливого друга в свою личную войну втянул.       С многогранным эхо гремит другое, прошибающее ознобными мурашками, знакомое контральто:       - Нам надоело наблюдать, как ты плюёшь на выдвинутое мной предложение. Пришлось сообщить о твоей ситуации выше, – сетование Раддэ настолько фальшивое, что больше похоже на злорадство. – Будь благодарен уже за то, что мы не оставили тебя на растерзание никчёмной грязи, заточившей в заурядном, людском здании.       Уж лучше бы оставили. «Никчёмная грязь» менее лицемерна, чем ваше выбеленное донельзя общество.       - То предложение, единственно возможное в сложившихся условиях, и так было чересчур щедрым, – снова вклинивается статный мужчина. Платина его волос отливает нордовым льдом. – Это немыслимо! Сковать себя узами с демоном, умолчать об этом и, – брезгливый прицел скользит по переплетённым рукам. – Прочие богомерзкие вещи! Удар по светлому лику Небес! Подобное недопустимо! И должно караться уничтожением. Моментальным, без расследования обстоятельств. Так рассудили бы мы. Но тебе была ниспослана беспрецедентная милость. Наша сестра посчитала, что ты ещё не окончательно потерян. И поэтому ты сейчас здесь.       Для вас – окончательно. Вам уповать не на что. Для себя же… Найден. Тем исключительным, кто достоин всего, что было выстрадано и ещё будет. За кого получать тонну презрения ни капельки не стыдно. И именно из-за которого Чон сейчас здесь.       - У тебя есть последний шанс, – со смехотворным, насквозь лживым участием произносит якобы поверившая в него «сестра». – Последний шанс поступить правильно. Мистер Ким, – властная интонация, не уточняя, побуждает к тому, что было определено заранее.       Владелец фамилии, еле-еле скинув оцепенение, деревянно ступает по лестнице к центральной, словно скопившей на себе весь гнёт накалённого, сжиженного пространства, площадке.       Брюнет не хочет встречаться с расстроенным – а как же иначе – взором хёна, не хочет знать, для чего того обязали присутствовать на этом демонстративном, линчевательном спектакле. Для чего он траурно, но неукоснительно к нему идёт.       А старший же наоборот с лихорадочной скрупулезностью пялится на воспитанника, пытается слишком поздно, но отыскать в нём разгадку на огорошенное «Почему?». Рокового, всё испохабившего демона даже не замечает. Или нарочно не удосуживается мазнуть по нему вниманием, концентрируясь на донсене.       Застывает напротив, так и не может поймать стрижиный, спикировавший к массивным ботинкам, взгляд. С внутренней неприязнью – каким бы не был подопечный, а подобные меры хотя бы по отношению к хранителю – варварство – протягивает бездушный предмет.       Юноша вынужден на нём сосредоточиться. Потому что тёплая, менее широкая ладонь снова непроизвольно стискивает его: Чимину вещица явно не нравится. Возможно, даже пугает.       Ножницы. Небольшие. Тоже золотые. Как и вся чёртова, выплавленная в дорогущую пробу, для доброго имени, но не для добрых дел, райская репутация.       - От тебя требуется самая малость: разрезать порочную нить и устранить досадное недоразумение, к которому она устремлялась. Это не совет, не рекомендация, где можно ответить «нет». Либо ты повинуешься, либо мы исполняем наказание, – арктически, зычно впечатывает во все уголки этой не гладиаторской, но такой же жестокой арены мсье Престол.

♪ Duncan Laurence feat. FLETCHER - Arcade

      Обсидианы клубятся натуральным непониманием.       Разве способен какой-то дурацкий, да хоть до лезвиевого абсолюта заточенный кусок металла разрушить все мосты из пылкого, лавово-карего мирка в космически-бездновый? Отменить всё взаимное «глаза в глаза» и «нараспашку», все касания и с таким усердием высеченные не звуками, а гравировкой на клапанах фразы? Разорвать связь, которая уже не в одной эфемерной ленточке – сотнями струн, сотнями стежков и петелек? Пришито. Спаяно.       Чону смешно. Он почти улыбается такой глупости.       - Гу, посмотри на меня, – слишком мягко для разочарованного учителя шепчет Джин и чутко ждёт его не-надо-уговоров-они-бесполезны в веерах ресниц. – Не лишайся всего ради одного человека. Он этого не стоит.       И вот теперь ангел действительно слабо изгибает губы. Чем-то щемящим и спасибо-что-беспокоишься-но-зря.       Потому что, если честно, он – единственный, кто вообще чего-то стоит.       - Ты же не собираешься… – встревожено прекращает свою бессловесность Пак, но его перебивает твёрдый, незыблемый голос.       - Я этого не совершу.       - Заткнись, блять, херов спаситель! Не…       - Молчать! – нетерпеливо рявкает Глава, выражение которого пышет отвращением, свирепостью и утратой любого интереса к пререканиям. – Ты уверен?       - Да, – больше агаты не прячутся от Хоупа, а намеренно прикипают к обескураженной, взволнованной арабике. Сверлят её, ныряя в глубину, стараясь внушить всё чётко, транслировать не только мысли, но и эмоции. Убедить.       За рычаг он уже дёрнул, его нельзя возвратить в исходное положение. Да и незачем. Всё ведь предельно ясно. И давно решено.       - Постойте… – сипит опешивший Ким.       - Поблажек и без того было много. Этот мальчишка предал всё, что было ему безвозмездно даровано. Довольно великодушия! – осаживает его Верховный и, вновь кривясь на Чона, как на размозжённого велосипедистом дождевого червяка на асфальте, ядовито цедит: – Что ж, ты сделал свой выбор, – молочный плащ развивается полами, когда он надменно удаляется со своей процессией, небрежно махнув остальным подчинённым.       - Лучший и самый правильный выбор, – непоколебимо, с трепетом выдыхает хранитель, обращаясь к Чимину.       И тот впервые за всю свою тёмную, не имевшую ориентиров и фундамента жизнь ощущает, что уверовал. Не в Бога, нет. Всеотец не заслуживает и никогда не заслужил бы. В этого самоотверженного, удивительного и фантастически безрассудного несмышлёныша, который ведь очень смышлёный, хоть и малыш малышом внутри. Которого выбросили в пенящийся, склочный людской котёл слишком рано, заставили слишком быстро повзрослеть и разгребать дерьмо, совладать с коим даже сами его создатели не могут.       Которого он, конечно же, никуда не пустит – и срать, что там запланировали господни утырки – обматерит хорошенько, потом, может быть, на пике зашкаливающих чувств, поцелует прямо при честном народе, и они вместе из этого болота выкарабкаются.       Длинные пальцы особенно крепко сжимают его, и блондин зеркалит внезапный порыв, совершенно не подозревая, что это напоследок.       На прощание.       Потому что Раддэ хладнокровно что-то рычит замершим в безысходности, нижестоящим «братьям», и те обречённо слушаются.       Потому что в тайном, ментальном диалоге кофейные радужки дали мрачное согласие черносмородиновым.       Потому что такая нужная и важная рука из его захвата выпутывается. А чужие, опоясывающие сзади в странно-не-агрессивный силок, оттаскивают.       И за мгновение до того, как перед запаниковавшим чайным взором с парусинным шелестом схлопывается весь грёбаный, ублюдочный зал, он видит.       Брюнет улыбается.       Навзрыд.       Вдребезги.       - ЧОНГУК!

♪ Eternal Eclipse - Revolution

      В каком-то поле, на границе с завывающим, стонущим под шквалистым ветром лесом буря почти перепахивает дёрн. Ливень, раздробленный ураганными потоками до микрочастиц, застилает веки, просачивается в бронхи, растолчённой в сырости пылью смешивается со слюной. Непроницаемый, мглистый купол плачет по тому, что ещё не случилось.       С этого момента Пак будет ненавидеть грозу. Любую. Он клянётся себе.       Свихнувшаяся вода хлещет по лицу и першит в горле, когда он, в раздрае, практически в бешенстве отскакивает от Хосока, пламенеющей фурией оборачивается, ревёт яростно, дико:       - ВЕРНИ МЕНЯ НАЗАД!       - Нет!       - Там же, блять, с твоим драгоценным другом сейчас сотворят какой-то пиздец!       - Я знаю, – не выдержав, и сам поглощённый неизбежностью, выпаливает купидон. – Но я пообещал вытащить тебя!       - Что с ним сделают?! – горячечный, ультимативный вопрос перекрывается мегаваттной вспышкой и мощнейшим раскатом.       Он не похож на привычный гром. Скорее – на детонацию реактора посреди ночи около мирно спящей Припяти. На из неоткуда взявшийся самолёт-смертник, протаранивший одну из башен-близнецов. На катастрофу. Увенчанную трубами серафимов.       Свинцовые тучи словно простреливает молнией. Но не зигзаговой, штриховой, сразу потухающей. Этот белоснежный сгусток не потухает.       Несётся сквозь облачную, дымчатую вату эгоистично примагниченным планетой метеоритом. Искрящей кометой, чьё путешествие через галактики закончится фатальной встречей с зелёно-голубым шариком. Набирает скорость, разгорается всё сильнее, сжигает нечто неразлучное, уязвимое, сводящее с ума агонией в безжалостных слоях атмосферы.       - Что… это?! – хрипит поражённо Чимин.       Как будто ты, вдруг такой наивный и надеющийся на чудо, ещё не догадался, что это. Кто это.       Зрачки примораживаются к мерцающей точке. На ней фокусируется всё естество, настойчиво льнёт, как хиленький росток к целительным лучам, однажды заглянувшим в его кокон из мрака. Следит с обрывающимся, захлёбывающимся тахикардией пульсом за сверкающей звёздочкой. Которая неизменно в Землю. Больше не летит. Падает.       Демон бы вгрызся подрагивающими ладонями в чужой воротник, встряхнул, съездил по опустошённой физиономии. Но он не шевелится. Окаменел. Раскрошен. В руины:       - Останови… Не дай…       - Уже не смогу, – скрежещет списанной в утиль скрипкой Хоби.       Страшно. Нет, не так. Кошмарно. Могильным, студёным ужасом в груди.       И больно. Как же чертовски больно. Но всё равно слишком мало, незначительно. Потому что искалеченной, больше не способной взмыть в высоту ласточке больнее в тысячу раз. У неё тлеют перья, ошпаривая кости. У неё буквально сейчас отнимают крылья.       У неё отнимают небо.       Отчаяние топит в себе и парализует. Беспомощность накручивает канатные узлы на шею. Блондин настолько в них, настолько не-выплыть и интубация-невозможна, что не замечает, как шепчет.       Про себя. Неоперабельным, неизлечимым уже разумом. Не работающим, но продолжающим зачем-то трепыхаться сердцем. Всем, что у него ещё есть.       Так вот, каково папе-маме возле койки с окутанным капельницами ребёнком. Вот когда позовёшь даже злейшего врага, даже последнего, кого вспомнил бы. Кого презираешь целиком и полностью. Самой сущностью.       Вот, когда рождаются молитвы.       Пак молится. И плевать, что это против принципов. Плевать, что не верит в пресвятую вселенскую сволочь. Плевать, что, вроде как, не умеет.       Не просит даже, а требует. Ругается, заваливает угрозами. И всё чаще повторяется с мантровым «пусть он будет в порядке», «пусть уцелеет», «пусть выживет».       «Ну пожалуйста».       Последний полёт – ну и что, что вниз – сияет ярко. Красиво. Завораживающе. До самого столкновения, до удара о монолитную твердь светит. Ведь тот, кто заперт в эпицентре блещущего ореола, и так это делал. Постоянно. Не ослепляя сетчатку, не озаряя округу, как второе солнце. Незримо. Но достаточно, чтобы тьму из особенной души вывести.       А потом, когда неминуемо разбивается, взрывной волной простёгивая километры, гаснет. И с ним гаснет всё в Чимине. Выключается, словно аппарат жизнеобеспечения, в тотальную, зелёную прямую выравнивая загрудинную чечётку.       Но только на несколько секунд.       Потому что Хоби с влагой, щиплющей в уголках – дождь не при чём, солёных дождей не бывает – опять без предупреждения цепляет за запястье и сквозь наэлектризованный воздух кромсает расстояние до.       Времени на то, чтобы смаковать личную трагедию, нет.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      Всё его изгнание – хаотичный диафильм. Всё его «возвращение» в мирскую пучину, ставшую родной, благодаря одному её почти-человечку – череда кадров.       Протестующий, шокировано расширившийся янтарь.       Собственное имя, полное, на звенящей громкости, на дай-дотянуться-хоть-чем-то.       Злющая, травящая пузырящейся ртутью во взгляде Раддэ. Её гадючное шипение и неизвестные жесты.       Разверзшаяся под ногами пропасть и острая, вышибающая кислород из лёгких резь в лопатках.       Вопль Сокджина, отдаляющийся вместе с колоннами-исполинами и рядами недо-Колизея. Остающийся наверху, пока…       Свист в ушах, звереющая скорость. Свободное, неумолимое падение.       Абсолют рвущегося, ломающегося, обугливающегося и рассыпающегося пеплом. Мучительного и нестерпимого. Практически летального. Уже никогда не мечтающего полететь.       Ноль сомнений. Ноль сожалений.       Хотел бы изменить что-нибудь? Переиграть?       Хотел – изменил бы.       И будто записанные на плёнку, свои же, мысленно переданные другу слова:       Я от него не откажусь, Хо. Ни за что. И они мне этого не простят. Поэтому, прошу, забери его. Убереги. Я доверяю тебе. Пожалуйста. Я со всем справлюсь. Но без него – нет.       Потому что он       блять       просто       всё.