Вояджер-1

21 декабря 2030 года

— Подожди, что?! Ты решил сделать что?! — раздается голос Чана на всю маленькую кофейню, вызывая недоумённые взгляды посетителей, а из его рук чуть не выпадает стеклянный стакан, который тот вечно натирает. По лицу Минхо начала расползаться пунцовая краска из-за реакции друга. Нет, он, конечно, ожидал бурной реакции, но не думал, что старший отреагирует настолько рьяно. — Прекрати кричать! – Минхо обернулся на сидящих сзади людей, легко кивая, молча извиняясь. – Что ты так орёшь, скажи мне? Что я такого сказал? — Ты? Решил? Предложить? Джисону? Встречаться?! Ещё и на Рождество?! Ты?! — Ну да, а что не так? – Минхо искренне не понимал реакции Чана. Он рассчитывал, что друг поддержит его и, возможно, подскажет, как это можно сделать лучше, однако сейчас желание делиться и просить помощи отпало насовсем. — Нет, серьёзно, ты?! — Чан, просто скажи уже, в чём проблема? Хватит орать и привлекать внимание к своей звёздной заднице! — Нет, Минхо, ты не пойми меня неправильно, просто…это неожиданно? От тебя – это неожиданно, я имею ввиду. Вспомни все свои отношения… — Чан, я не хочу о них вспоминать, сам знаешь почему. – раздражение начало подкатывать, застревая комом в горле, и избавится от него получится либо лишь выплюнув его со всей желчью на Чана, либо, проглотив, пропитать все вены ядом. — Вот именно это и надо сделать для начала. Ты никогда не подпускал к себе никого близко так быстро. Ты с Джисоном общаешься всего полгода… — Всего?! Ты сейчас серьёзно, Чан? Ты вообще с Феликсом начал встречаться на третий день вашего знакомства! — Нет, малыш, не сравнивай нас с Феликсом и себя. Ты прекрасно знаешь, как легко я вступал в отношения раньше. Но ты...Ты же словно принцесса в башне – сначала надо убить дракона, чтобы подступиться к тебе, но только посмей его тронуть, и ты, как Дейнерис, спалишь всё и всех. Вспомни Джуна! Парень бегал за тобой полтора года, и всё, что от тебя получил – поцелуй в щёку в пьяном угаре. Ты же неприступный от слова совсем. И вдруг, тут ты спустя шесть месяцев общения с парнем, у которого ты проснулся после нашего загула, – поток речей прерывается громким стуком несчастного стекла о стойку, а бровь Чана поползла вверх, – ты решаешь предложить ему перейти на этап отношений? Давай честно, малыш, что у тебя на уме? С чего вдруг моя Рапунцель добровольно решила спустить свои локоны? Я жду от тебя ответов. – Чан выпрямляется и возвращается к натиранию уже чистого стакана. Он никогда не давил на Минхо и всегда ждал, когда тот подберёт правильные для него самого слова, чтобы высказать всё, что у того творится на душе. Они всегда хорошо сочетались – младший чаще всего был слушателем бесконечной болтовни Чана, но вот как только ему требовался совет, внимание или просто незатейливое общение – старший превращался в самого внимательного слушателя, для которого не существовало никого и ничего вокруг, кроме Минхо.       Парень сидел и анализировал слова Чана, опустив голову и разглядывая свои пальцы. И действительно, что такого было в Джисоне, что Ли просто решил обойти все свои принципы и окунуться в отношения? Какие принципы были у Минхо, спросите вы? Когда Ли решил остаться в армии и пойти там по карьерной лестнице, он принял для себя, что отношения ему не нужны. Минхо не хотел, чтобы кто-то там тянул его от принятия каких-либо решений. По его мнению, у военного должны быть холодные голова и сердце, чтобы в случае чего броситься на помощь под шквал огня, или закрыть собой гранату ради спасения всех вокруг. Да, Минхо был таким, из-за чего они также часто ругались с Чаном. Поэтому ни о каких отношениях, любви или даже мимолётной связи даже и речи не шло.       Но что-то сейчас переклинило в Минхо. Что-то было такое, из-за чего у парня буквально начинали трястись руки, а речь становилась сбивчивой и неясной. Ли чувствовал себя неуверенным школьником рядом с Джисоном, у которого лишь от одного взгляда подкашивались ноги. Минхо первое время ругал себя за то, что он, вообще-то, военный, и его выдержка должна быть просто нечеловеческой, однако затем приходило сообщение от Хана, и он расплывался словно масло на солнце.       Рядом с Джисоном Ли становилось плевать на его службу, погоны, цели, принципы. Минхо хотел быть просто Минхо, хоть и не помнил вообще, что это значит – быть собой. У него забрали возможность думать о себе как о личности, а не о военном, ещё примерно в 12 лет. Там парень ещё пытался брыкаться и переговариваться, за что очень больно получал по шее и отправлялся в наряды вне очереди. После 15 лет Минхо научился держать язык за зубами, но лишь из-за усталости вновь и вновь самостоятельно промывать ссадины на руках и коленях, а также желания дышать свободно и без боли в рёбрах. Интересы в плане фильмов, книг пресекались на корню. Минхо продолжал читать лишь по ночам, пряча книги в дыре матраца, а с утра жалея, что потратил время на чёрно-белые строчки букв, а не на сон, пробегая на тот момент уже пятый километр в полной экипировке. Армия сделала из него машину, плюющую на внешние отвратительные условия, робота, который не чувствует ни эмоций, ни боли – как физической, так и душевной. Однако ночами он всё же продолжал мечтать и задаваться вопросом как один из его любимых героев книг – зачем звёзды светятся, и всё также, несмотря ни на что, хотеть рано или поздно отыскать свою.       Ничего. Именно так ответит Минхо, когда у него спросят, что он чувствует к армии. Ничего, пусто. Уже нет ни волнения, ни страха, ни рвения, ни отчаяния. Ничего, пусто. Сейчас он просто хочет достичь чего-то нового, стать ближе к тем самым звёздам. Быть может – в них и был смысл всего того, что есть сейчас в его жизни. Новые, сверхновые, карлики, гиганты, яркие, уникальные – звёзд так много, и они такие все разные. И никогда нет одинаковых. Формы и состояния у всех разные, наполненность и состав тоже. Но, тем не менее, они всегда и всеми любимы, верно. Нет ни одного человека, который бы, глядя на небо, не порадовался бы увиденному случайно яркому огоньку в небе.       Так почему же в жизни всё не также? Ведь люди словно звёзды – один никогда не похож на другого. У всех свои формы, цвета, течение жизни. И история смерти, взрыва, у всех тоже разная. Так почему люди улыбаются, глядя на небо, но злятся, рассматривая звёзды в легчайшей доступности от себя? Минхо никогда этого не понимал, хоть и очень пытался. Точнее сказать, за него пытались авторы книг, он лишь следовал их мнениям, или же, наоборот, не соглашался, однако дискутировать, к сожалению, было не с кем, и он всегда оставался один со своими мыслями. Одиночество. Вот, кажется, Минхо нашёл слово, описывающее его чувства к армии – одиночество.       Ему не хочется быть одиноким. Живя всю сознательную жизнь в казарме, Ли так и не ощутил, какого это быть с кем-то. Нет ничего хуже ощущения одиночества в толпе. В толпе таких же людей, парней и мальчишек, как ты. Он был согласен с тем, что люди приходят в жизнь и уходят из неё в одиночку, однако так хотелось, чтобы до того, как покинуть этот бренный мир, держа в своей руке костлявую холодную ладонь Смерти, в ней побывала чья-то живая и мягкая, которая бы поддерживала и не отпускала. Хотя бы такой небольшой промежуток времени как человеческая жизнь. Ведь по сравнению с бесконечным течением Вселенной, души людей лишь незначительная вспышка. Но насколько же они яркие, подобные фейерверкам, разные и яркие, причудливых форм и цветов. Но кое-что всё же похоже у человеческой жизни, подобной ярким праздничным огням, и Вселенной – в конце всё превращается в пепел и разлетается лёгким дуновением ветра.       У Минхо порой возникало ощущение, словно вся его жизнь – сверхмассивная Чёрная дыра, поглощающая все, даже минимальные проблески в его жизни. Так, она смогла уничтожить его счастливое детство, маму, мечты, желания, надежды, веру в лучшее, засосав и перемолов всё это в порошок, превращая в бесконечную пыль, которую невозможно ни стереть, ни вывести щёлочью, оставляющую противные пятна, всплывающие в голове, даже когда не трогаешь их годами, надеясь, что они покроются новыми слоями другой, менее болезненной пыли. Как жаль, что именно её было легко смахнуть пипидастром под названием "ночной загон". Иногда Минхо даже мучали кошмары. В эти моменты, просыпаясь в холодном поту средь ночи, парню самому хотелось превратиться в самую маленькую звезду, чтобы его просто снесло и расщепило под чрезвычайно сильной гравитацией. Жизнь Минхо и правда была словно самозасасывающаяся Чёрная дыра, утягивающая глубже и глубже, оставляя в непроглядной тьме. Всё так и было. Пока в жизни парня неожиданно не появился маленький источник света, который, кажется, стал первым просветлением в его жизни.       В глазах Джисона Минхо видел вселенные и новые галактики. В каждом его взгляде он видел взрывы сверхновых звёзд, из-за которых Ли покрывался мурашками, а руки начинало потряхивать. Господи, как же парень тонул в этих глазах, порой иногда теряя нить разговора. Джисон всегда говорил больше, и, кажется, за них двоих, а главное, им обоим было от этого комфортно. У Хана была безумно насыщенная жизнь за его 24 года – он несколько раз переезжал в другие города и даже страны, поменял множество работ, постоянно чему-то учился, чем не мог похвастаться Ли за свои 26 лет. Проведя всю свою жизнь в цвете милитари, он и не выезжал никуда дальше своего города, поэтому интересных историй у него особо и не было. Однако он всегда с упоением слушал новые и новые рассказы от Хана, которым, как думает старший, не будет конца, ведь с этой звездой вечно что-то случалось. Придуманы эти истории были или же реальными, для Минхо было не важно. Главное – это как горели глаза Джисона, и как ярко тот улыбался, освещая то, что, казалось, уже никогда невозможно будет осветить – жизнь Минхо.       У Ли порой складывалось ощущение, что Джисон никогда не устаёт. Однако, конечно же, это было не так, но Хан старался этого не показывать. В любое время суток он готов был бежать к Минхо, когда того отпускали в увольнительные. Для Ли эти дни превращались не в утомительный отпуск, а в некую подзарядку. Заряженной "батареи" хватало всегда аккурат до новой встречи с Ханом. Джисон стал для Минхо источником энергии, казалось, что бесконечной.       Если раньше мир Минхо вращался лишь вокруг одной единственной цели – попасть в финальный состав экипажа, чтобы отправиться к звёздам, то теперь в его голове появилась ещё одна точка притяжения – Хан Джисон. Если раньше Ли понимал, что только ради Чана можно приехать в город, то теперь у него появились марафоны фильмов на выходных с младшим, ради которых он готов бежать на своих двоих, чтобы не ждать лишние несколько часов автобуса. Если раньше Минхо знал, что если он пропадёт, то искренне горевать о нём будет лишь один человек, и это, опять же, Чан, то сейчас о его состоянии переживают ещё два человека – Джисон и его друг, по совместительству теперь ещё и парень Бана, Феликс. Если раньше Минхо был уверен, что его жизнь пуста, то с появлением Хана она начала наполняться смыслом и красками.       Если рассуждать, то Минхо боялся. Он очень боялся начать чувствовать что-то. Он даже старался избегать какое-то время Джисона, чтобы шквал эмоций подутих и он мог вновь мыслить рационально. Однако, чем больше Минхо хотел убежать, тем ближе он приближался к Хану, сам того не понимая. Они меньше виделись, поэтому Ли много думал о нём, написывая Чану, чтобы узнать о состоянии Джисона. Приезжая на увольнительные, Минхо старался не ходить в места, где мог бы пересечься с младшим, но это его не спасало. Они как магнитом двигались друг к другу. В одни из августовских увольнительных, Ли решил побывать на побережье в тишине, и, сидя на причале, увидел знакомую фигуру, двигающуюся по побережью, в которой тогда Минхо сразу узнал Джисона, а тот сказал лишь то, что почувствовал, что ему зачем-то нужно идти сюда. Тогда парень понял, что избегать Хана бессмысленно, ведь они как-то, но в любом случае пересекутся. Но страх никуда не уходил. Он не боялся, что причинят боль ему. Ли не хотел ранить Джисона.       Минхо не думал, что когда-то сможет вновь что-то почувствовать. Хотя, чувствовал ли он что-то сейчас? Благодарность? Несомненно. Симпатию? Так точно. А чувствовал ли к нему что-то Джисон? Здесь на это ответить Минхо никак не мог. Ли всё ещё считал Хана просто добродушным парнем, который является открытым и с чистой душой, не требующий ничего взамен. Минхо не хотел спутать любезность с симпатией, и, тем самым, поставить младшего в неловкое положение. Он ведь просто не сможет отказать, чтобы обидеть, а быть в отношениях из жалости ещё хуже, чем быть вообще без них. Но без отношений Минхо жить умеет, он привык. Блять, да что с ним не так?       "Джисон явно не просто так бегает за тобой," – произнёс однажды Феликс. – "Я не видел его таким счастливым уже давно, Минхо. Только посмей потушить эти огни в глазах, и ты увидишь звёзды быстрее, чем рассчитываешь на это, ведь они будут плясать у тебя в голове от моего удара по твоему носу." Может, Феликс всё же прав? Но почему Джисон с ним счастлив? Минхо ничего не может ему предложить – у него нет ничего, кроме сломанной судьбы и покореженной души; они не смогут часто видеться, ведь у Ли служба и подготовка к отбору в программу; ему страшно открываться кому-то, и, порой, всем кажется, что он холодный и отстранённый, боятся его. А ещё Минхо никогда не был в отношениях, и ему очень страшно сделать что-то не так.       Но Джисон никогда не осудит, ведь знает историю Минхо. Точнее, то, что парень сам решил рассказать, оставив некоторые детали в неведении. Он не хотел, чтобы Хан жалел его. Не хочет, чтобы вообще кто-то жалел его, ведь жалость ослабляет. А Минхо уже становился слабым из-за Джисона: из-за взмаха его ресниц, из-за улыбки в виде сердца, из-за глубокого и всегда искреннего смеха, из-за его любви к аниме, на которое он подсадил старшего, из-за его голоса, который уносит Минхо в другие измерения, из-за его забавной привычки морщить нос, из-за его искренних попыток понять все эти разговоры про звёзды и созвездия, но всё равно всё путать, смущённо смеясь и пряча лицо в ладонях, из-за желания всегда держаться мизинцами, словно каждый раз они дают друг другу обещание и клянутся, из-за присланных им смешных пингвинов в 2:53 с подписью: "помнишь, как мы спускались по той улице?", из-за: "Я как Сириус? Но я же не превращаюсь в собаку", из-за любви к сладкому и вечно набитых пухлых щёк, из-за понимания и принятия. Да, Минхо уже слаб, и он уже... — Влюблён...– произносит Ли так тихо-тихо, что сам себя бы еле услышал. — Ты что-то сказал, малыш? – Чан отдаёт американо посетителю и возвращается к Минхо. — Влюблён. Чан, я, кажется, влюбился...– поднимает свой взгляд Минхо на друга, в котором стоят слёзы, вот только тот пока не может определить чего именно – облегчения, счастья или страха. – Что мне делать?! Чан улыбается, показывая всему миру свои ямочки на щеках, и смотрит на Минхо с такой теплотой, что у Ли сердце начинает щемить ещё больше, а затем, похлопав по плечу, произносит: — Действовать, идиот, ведь уже все вокруг, и даже Джисон, поняли, что ты влюбился как школьник. Все, кроме тебя. Не упусти шанс, малыш, ведь на Рождество его здесь не будет – он уедет к семье. И после него не думает возвращаться. Беги к нему, сейчас или никогда, Ли Минхо! — В смысле его не будет на Рождество?! В смысле не вернётся?! — Вот так. Он хотел сказать тебе позже, уже перед отъездом, поэтому тебе лучше бежать сейчас. — Чан, что мне... — Беги говорю, идиот!       И Минхо бежит, срываясь с места, с грохотом роняя стул и сталкиваясь с зашедшим посетителем в дверях. Он уже точно не увидит, как Чан, усмехаясь, качает головой и начинает печатать Феликсу, что его фокус сработал.       До кафе, в котором работает Джисон, четыре квартала, и Минхо впервые становится благодарным армии за его физическую подготовку, но он всё равно чувствует, как ноги забивает, а в лёгких словно раскалённое стекло. Но Ли не может остановиться. Он хочет, чтобы Джисон знал всё. Он хочет знать сам, правда ли Хан догадался обо всём, и чувствует ли он что-то к нему. Сегодня все должны всё узнать и расставить всё по своим местам. Джисон не может вот так просто уехать. И почему он ничего не сказал Ли?       Минхо залетает в заведение и, запыхавшись, начинает высматривать знакомую тёмную макушку. Военный замечает, как тот обслуживает какого-то дедушку, и, обернувшись на звон колокольчика, хмурит брови и смотрит непонимающим взглядом на пришедшего. Или, вернее сказать, влетевшего в заведение Минхо, у которого глаза были словно он увидел призрака. Учтиво поклонившись, Джисон направляется к Ли, а тот, схватив его под локоть, отводит подальше в глубь кафе. — Минхо, что проис... — Не люблю, пожалуйста, уезжай, – не дав договорить Джисону, произносит Ли, всё ещё задыхаясь, – в смысле... — Прости, что? — Что? — Ты бежал несколько кварталов, чтобы прогонять меня? И сказать, что не любишь? — Что? Нет! Хани, я... — Ну, мог бы и просто написать, не обязательно было бежать...– плечи начали медленно ссутуливаться, а взгляд начал опускаться на кафельный пол. — Хани, я идиот, послушай я...– Минхо делает глубокий вздох, задерживая кислород в лёгких, восстанавливая, наконец, дыхание. Медленно выдохнув, он делает маленький шаг ближе, собираясь с мыслями наконец произнести свои слова, которых...не было. Минхо не знал, что сказать. Мозг отказывался функционировать, и он продолжал смотреть на трепещущие ресницы Джисона перед собой, не находя правильной фразы. — Минхо, мне надо работать, – говорит Хани, разворачиваясь, чтобы выйти обратно в зал. – Разберись сначала в себе, что ты действительно хочешь сделать и сказать. Не мучай ни себя, ни меня. — Джисон...Хани, стой! – тело действует быстрее, чем Минхо осознает это, и он хватает руку младшего, разворачивая к себе, а второй притягивает за затылок к себе и соединяет их губы. Всего секундное касание, а внутри у каждого словно городской праздник с шоу салютов и огней. Чувство, что вот то, что происходит здесь и сейчас – самая правильная вещь, которую они когда-либо делали, наполняет их до краёв, а из-за напряжения выбивает абсолютно все предохранители.       Минхо отрывается от так давно желанных губ, и, прижимаясь лбом ко лбу Джисона, начинает тереться своим кончиком носа о нос младшего. Дыша одним воздухом, Минхо, наконец, находит такие простые слова, которые, почему-то, не хотели находиться буквально несколько секунд назад. — Я идиот, Хани. Не уезжай, пожалуйста. Потому что, я думаю, что я...что я тебя...– но договорить он не успевает из-за Джисона, который приложил палец к мягким пухлым губам военного. — Не нужно. Не говори. — Но... — Не сейчас, Хо, – Джисон улыбается уголком губ, хватая в свои ладони лицо Ли. – Сделаем это в более подходящей обстановке, что скажешь?, – на эти слова Минхо лишь кивает, бегая взглядом в любимому лицу, всё ещё не осознавая, что он решился делать этот шаг. – А сейчас извини, мне надо закончить смену, а то тот дедушка явно расстроен, что я к нему не возвращаюсь так долго, – они вместе оборачиваются и видят, как тот самый дедушка, которого Джисон собирался обслужить до появления Минхо, нервно обводит взглядом кафе, выискивая Хана. — Ох, да, конечно. Прости, ты же на работе, точно. Я...я подожду тебя! — Хорошо, Хо, – Джисон смущённо улыбается, и спиной начинает отходить, задевая бедром угол соседнего стола, вызывая смех у них двоих, и, обернувшись, почти в припрыжку начинает идти в сторону зала. Минхо смотрит в спину уходящему парню, и, запустив руки в волосы и сдерживая счастливый писк, начинает кружиться на пятке. — Кстати, Минхо! – почти скрывшись за углом, Джисон вновь оборачивается, ловя сияющий взгляд старшего, и, усмехнувшись, произносит, – Я никуда и не собирался уезжать, – и скрывается за углом, возвращаясь к работе.       Минхо несколько секунд обрабатывает ситуацию, а затем, усмехнувшись, присаживается за то самый стол, который задел Джисон. Он прикладывает подрагивающие руки к своему лицо и ощущает, как оно горит. Ли действительно себя сейчас ощущает школьником, которого впервые поцеловали в щёчку.        Он поднимает свой взгляд и видит, как Джисон, покачиваясь из стороны в сторону, сияет и одаривает дедушку-клиента самой яркой улыбкой. Но это далеко не как солнечный свет, нет. Это что-то яркое, как Сириус, как...как...Канопус. Точно, Минхо, наконец, смог найти звезду, с которой он мог сравнить Джисона, и которую хотелось достать для него с бесконечного небосклона.       Минхо достаёт телефон, и, открыв список контактов, набирает номер: — Даа, – слышит он голос Чана, который нараспев и с явной улыбкой отвечает ему после одного гудка. — Ты последняя сука, Бан Чан, – без злости в голосе произносит Минхо, всё ещё наблюдая за Джисоном, который помогал дедушке что-то прочесть в меню. — Как грубо, малыш! Кому-то надо вымыть рот с мылом? — Завались! И...спасибо, без тебя бы... — Без меня бы ты так и сидел и бездейственно ныл о Джисоне, да-да, я в курсе, – "Он что? Наконец признался?!" – слышит Минхо на заднем плане несвойственно высокий для Феликса голос, и начинает смеяться. — Да, Феликс, я признался. И...я обещаю, что постараюсь сделать его самым счастливым на этом свете. Ведь у меня теперь есть мой Канопус. – Феликс на другой стороне что-то неразборчиво пропищал. — Н-да, малыш, в ласковых прозвищах ты всё ещё полный ноль, – вновь беззлобный саркастичный голос Чана ворвался в разговор, а затем услышал копошение с отчётливым хлопком, – ай, Феликс, за что?! Ну что?! Канопус, серьёзно? — Не слушай его, Минхо! Это очень мило и уникально, а не эти "детки", "зайчики", "солнышки" всякие...ой, – Феликс осекается. — Солнце, а вот сейчас не понял!...–последнее, что слышит он от этой парочки, когда те сбросили вызов. Минхо посмеивается, и, вновь обернувшись на Джисона, ловит улыбку того, и понимает, что его ориентир в жизни, наконец, найден.